* * *

Опять сегодня мы с тобой
весь вечер проведем,
и по-китайски под луной
вино простое пьем.

Ты прозу почитаешь мне,
а я тебе – стихи,
в которых память добрых дней
и память дней плохих.

Здесь в мастерской среди картин
уютно нам с тобой,
наверно, так же Пу Сун-лин
беседовал с Ли Бо.

Смятенье прежнее прошло,
и разговор наш прост,
как говорил поэт: взошло
созвездье винных звезд.

Витают легкие слова,
неточные чуть-чуть,
а за окном шумит Москва,
пытается заснуть.

* * *

Дома в тумане словно люстры
из разноцветных огоньков,
их перезвоны раздаются
над белой пропастью шагов.

Они скрывают чьи-то лица,
людей, вернувшихся домой,
людей, привыкших торопиться
внизу на грязной мостовой,

людей, которых кто не знает,
людей метро, людей трамваев,
людей летящих электричек,
людей, живущих по привычке.

Они проходят рядом где-то,
и снова ослепляет их
весна коричневого цвета,
весна окраин городских.

И мне близки они не тем ли,
что, исчезая в тупике,
они все так же любят землю,
висящую на волоске.

* * *

Пройдись пешком до Воронцова поля,
когда туман сгущается окрест,
кой-где еще цветут желтофиоли,
и лето свой утрачивает блеск.

Между кольцом Бульварным и Садовым
все время попадаешь в тупики,
перед сплошным нагроможденьем новым
заброшенные спят особняки.

Травой забвенья поросли аллеи,
в старинном парке склад или гараж,
разбиты на фасадах кадуцеи...
За Яузой меняется пейзаж.

На пустырях с остатками растений
(ромашка и весенний горицвет)
приметы, перемены настроений,
цветы и пыль, гербарий давних лет.

Над фабрикой летят драконы дыма,
за подворотней старенький сарай,
монастыря Даниловского мимо
на Шаболовку катится трамвай.

* * *

Твой красный мотоцикл исчезнет за углом,
трескучим шумом огласив округу...
Китайские стихи о провожаньи друга
припомню я, в пустой вернувшись дом.

Закрою двери, посмотрю в окно...
Есть в позднем часе ощущенье тайны.
Старинной дружбы узы не случайны,
но лишь тебе их сохранить дано.

Голубоватый дым оставив за собой,
не вглядываясь в свет иллюминаций,
наверно, хорошо над праздничной Москвой
в далекий пригород промчаться.

Наверно, хорошо лететь по площадям
и чувствовать, как все мелькает мимо,
и радоваться утренним дождям...
Все мимолетно, все преодолимо.

Пусть линия дорожной колеи
ведет тебя счастливыми путями,
и пусть наутро станут пустяками
заботы и сомнения твои.

* * *

Поедем в Данию, Шекспир был прав едва ли,
она отнюдь не худшая тюрьма,
там гениев своих не предавали
и не сводили никого с ума.

Писал ночами, стоя за конторкой,
в старинном доме, в северном саду,
у века и Европы на задворках,
у вечности и неба на виду.

А современность пролетала мимо,
скандальной славы испарялся дым,
сменялись на страницах псевдонимы,
смеялись собеседники над ним.

Причудливые посылались письма,
и жизнь его была сплошной отказ.
Так с кем он говорил о бескорыстье,
и как нашел сочувствие у нас?

Не ведая сомнений на распутье,
под утро он свечу свою гасил.
Поэзия в глубоком захолустье
цветет, своих не истощая сил.

Какая к ним дорога пролегала,
пока она не повернула вспять,
к тем рукописям, стоящим так мало,
что вряд ли кто захочет их издать.

Он был чудак, почти умалишенный,
не подрывавший никаких основ,
но со страницы, к небу обращенной,
сама собой слетает пыль веков.

* * *

Окраина после работы,
мне вид ее грустный знаком,
солдат закрывает ворота
за пыльным грузовиком,

мелькают усталые лица,
и яркий плакат на реке
к ним пробует обратиться
на праздничном языке.

И Яуза, в стороны съехав
раскосыми берегами,
смотрит, кривясь от смеха,
на улицу вверх ногами.

Призывно гудит и растерянно
над насыпью электричка,
здесь каждая жизнь размерена
тяжелым гудком фабричным.

* * *

В округе тьма кромешная,
ориентиров нет,
в Покровском этом Стрешневе
ты не был много лет.

Прохожие сутулятся,
столбы и лужи сплошь,
не только дома – улицы
той самой не найдешь.

У терема под ясенем
был деревенский вид,
остались на балясинах
следы эфемерид.

Припомнить больше вряд ли нам
удастся наугад,
поклонишься развалинам
и повернешь назад.

За стенами кирпичными
разрушенный сарай,
и дымчато-коричневый
отцветший иван-чай.

* * *

Убеленная ограда,
приглушенные слова,
все оттенки снегопада,
различимые едва.

Так причудливо пятнисто
дом раскрашен в этот час,
словно кисть пуантилиста
по стене его прошлась.

В центре зимнего круженья
вдруг заденет облака
розоватый цвет весенний,
опьяняющий слегка.

* * *

Дом с голубым карнизом,
изморозь на стене,
если посмотришь снизу,
виден огонь в окне,

тени и светлые шторы,
и никаких забот,
сверху ложатся узоры
на неустойчивый лед.

Думалось, проезжая,
я и не вспомню вас,
только мои трамваи
здесь тормозят всякий раз.

Тянется дождик поздний,
будто плачет с трудом.
Станет чуть-чуть морозней,
сразу затихнет дом,

И ничего не надо
стоящему у окна,
ни снега, ни листопада,
ни смеха друзей, ни вина.

* * *

Сегодня птицы предсказали легкий день,
все получилось, как они хотели,
и колокольчики капели зазвенели
свою по водостокам дребедень.

Какой-то призрак отошел от нас,
пора бы стать немного несерьезней,
погода то теплее, то морозней,
но светлячок веселый не погас.

Невразумительный любовный разговор,
а поцелуй почти что незаметен,
как привлекателен весь этот вздор,
когда весна забрасывает сети.

Спокойствие, стоячая вода,
всегда желанное, оно бывает, знаешь,
когда любовь приходит иногда,
и ты ее с доверьем принимаешь.

Порою и отсутствие тепла
несет покой, который наступает,
когда любовь внезапно исчезает,
и не жалеешь, что она ушла.

Так не пора ли прекратить обман,
слегка прозреть, иль просто испугаться;
друзья, звоните, кончился роман,
теперь над прошлым можно посмеяться.

* * *

Вслед за ушедшей электричкой
Звенят так долго провода,
Как будто длится перекличка
Тех, что расстались навсегда.

Железную кайму перрона,
Бревенчатый пустой вокзал
Обводит, удивленный звоном,
Чудак, что поезд провожал.

* * *

Так бывает, когда, догорая,
трудный день наконец-то прошел,
словно кто-то поглядывал с края
на тебя и на письменный стол.

На спокойное это сиянье
уходящего мрачного дня
вдруг посмотришь с таким пониманьем,
благодарно надежду храня.

Улыбнешься легко и устало,
удивишься, что все отошло,
что мелькнуло вдали и пропало
этой бабочки черной крыло.

Кто-то знал про ночные изгибы
совпадений и понял разлад,
и кому-то ты шепчешь: спасибо,
а в ответ только птицы кричат.

* * *

Уедем так уедем,
А мне и горя мало,
Хотя бы навсегда.

И отливает медью
Обводного канала
Зеленая вода.

Осенние предместья,
На лужах лед непрочный
Да тени сторожей,

А мы пока что вместе
В чужой квартире ночью
На пятом этаже.

А завтра – кто мне скажет,
Москва ли, как обычно,
Саратов или Псков?

А ты протянешь важно
Свой паспорт заграничный
В окошко пропусков.

О шарик мой воздушный,
Легчайшая утрата,
Ни капельки тоски...

Смотри, как равнодушно
Я ухожу куда-то
По берегу реки.

* * *

Вам нравится Измайлово,
изломанные линии,
остатки снега талого
над лужицами синими,

весеннее отчаянье,
весеннее смятение,
большие расстояния,
ветвей переплетения.

За призрачными чащами,
прозрачными березками
растет трава, звенящая
кукушкиными слезками.

Весна едва намечена
лишь кисточкой апрельной,
лишь тоненькою трещиной,
лишь краской акварельной,

но вся уже оттаяла
окраина неяркая -
Измайлово, Измайлово,
Пятнадцатая Парковая.

* * *

Здесь в деревьях бушует весеннего ветра разгул,
по размокшей тропинке пройду вдоль чугунной ограды.
Собралось воронье черным пеплом на белом снегу
и кричит без конца над пустым Александровским садом.

Прошлогодние листья поникли на тонких ветвях,
осыпаются здесь золотые пылинки заката,
прошлогодние листья, они истлевают в руках,
оставляя на пальцах густой аромат горьковатый.

А над нами щемящий вороний отчаянный крик
и высокие башни на небе уродливо сером.
Снова рядом со мною мой друг, этот турок старик,
давний мой собеседник, он чем-то похож на Бодлера,

он встречался с Вертинским, он был Северянину друг,
он всегда искажает слова старомодных элегий
и читает с намеком на длительность наших разлук:
"Наши встречи редки, как цветенье Виктории-Регии".

* * *

Неслышно наступает март,
Уже сегодня за дверями
Метель, как белый леопард,
Шевелится под фонарями.

Исход предчувствуя любой,
Пророчества теряют силы,
И кажется, что не с тобой
И не со мной все это было.

Откроешь старый календарь
И видишь – никуда не деться
И не уйти – стоит январь
Над новогодней хвоей детства.

И хочешь только, чтоб скорей
И незаметней все кончалось,
И чтоб поменьше январей
В твоих скитаньях оставалось.

* * *

На улице никто не смотрит на луну
сквозь дымчатый узор из облаков и листьев,
давнишние друзья покинули страну,
и говорил мудрец, чтоб не писали писем.

Я думаю о вас, пускай вам повезет,
пускай недолгие затронут вас печали,
и пусть не будет там тех тягот и забот,
какие здесь порой мы вместе разделяли.

О чем же вам писать? Так грустно всё окрест,
особенно тяжки бывают перемены,
когда коснутся вдруг тех незаметных мест,
которые во всем чисты и незабвенны.

Холодных вечеров у нас уже не счесть,
и не с кем постоять на позднем перекрестке,
а о морозных днях придет попозже весть,
когда остатки луж затянутся известкой.

Последние друзья, последние дожди,
печален, как всегда, конец обычный года,
стоишь ты этих мест пустынных посреди,
и тихо над тобой сгущаются невзгоды.

Но все ж не говори, что все обречено,
здесь что-то губит нас, но и спасает что-то,
и, если чья-то мысль с тобою заодно,
благослови судьбы случайные щедроты.

* * *

Так в апреле желтизна берез
и беспомощна и необычна,
что покажется остатком слез,
проступившим на стене кирпичной.

В тяжесть до конца погружена,
вся она отсвечивает далью,
вся она как будто рождена,
чтобы радовать своей печалью.

Так и остановишься на миг,
вдруг вопросом странным озадачен:
отчего красивых вот таких
тоже постигают неудачи.

Но пока что не разрешена
та загадка, и других немало, –
что бы ни случалось, но весна
их всегда по-своему решала.

* * *

Закат неяркий перед нами
был непригляден и суров,
скользило розовое пламя
по кромке серых облаков,

бежал трамвай среди развалин,
разбрызгивая мокрый снег,
и поздний пешеход окраин
спешил скорее на ночлег.

Еще причудливо пылали
цветы на клумбах городских,
что в ярких красках потеряли
всю прелесть запахов ночных.

Реклам навязчивые краски
светились также напоказ,
и милицейские коляски
чуть тормозили возле нас.

* * *

Привычный медиум, я превращаюсь снова
В того, кого искал твой удивленный взгляд,
Старающийся скрыть смятенье и разлад
И налагающий знакомые оковы.

Зачем мне этот дар, оттенками былого
Напомнивший, что здесь никто не виноват?
Отвергнуть не могу – дарящий слишком рад,
И выразить отказ едва ли сможет слово.

Заранее прости. Сумею, может быть,
Гармонию найти, не причиняя боли,
Но тонкая в руках дрожит и рвется нить.

Слова рассыпались, и я уже на воле.
Теперь не удержать, не сохранить,
И в самом деле: было ли, давно ли?

* * *

Тропа вела в туман. По признакам неясным
угадывался дом на берегу реки.
Кустарник шелестел с намеком на опасность,
и это были всё твои черновики.

В сосульках сломанных железноватый привкус,
обшарпанный барак тянулся до угла,
в светящемся окне сиял умытый фикус,
шел новогодний снег, и оттепель была.

Всего-то навсего – дорога от вокзала.
Мелькавших поездов гудки и огоньки.
Встревоженная тень над лесом пролетала,
и это всё легло в твои черновики.

* * *

Дорога тянется вдоль сумрачных окраин,
почти погасла узкая заря,
утихомирилась воронья стая,
холмы и снег, начало января.

В автобусе темно, на стеклах иней,
до дому ехать полтора часа.
Пока что можно вспомнить чье-то имя
или стихи попробовать писать,

Чтоб избежать раздумий невеселых,
ненужных разговоров, странных встреч, -
глядеть в окно на внуковский поселок,
дома в сияньи новогодних свеч.

Потом опять равнина, и в тумане
за огоньками разноцветных дач
шагают вдалеке, как марсиане,
столбы высоковольтных передач.

* * *

Рассвет... отказ от прежних восхищений,
погасли фонари, мосты уводят вдаль,
окраинный район бетонных запустений
весь мной еще живет, а мне его не жаль.

Вниманья больше нет к протянутому взгляду,
неведомо зачем, здесь всё в моих руках,
приятно уходить, кончается ограда,
качается туман на мокрых проводах.

Пускай раскаянье наступит ночью длинной,
пусть всё безмернее становится вина,
приятно уходить, и знать, что есть вершина,
откуда эта ночь не будет мне видна,

но даже здесь нельзя спастись от заклинаний,
и, может быть, сейчас, вот в этот ясный день
навязчивость твоих окраинных названий
на мой беспечный мир набрасывает тень.

* * *

Ненастный день на островах,
кругом цветет вода зеленая.
Покачиваются на волнах
Деревьев кроны отраженные.

И к берегу не подойдешь...
Летают чайки над разливами,
а завтра снова будет дождь
и линии неторопливые

затянут наискось закат,
запляшут над пустыми лодками,
по дальним крышам застучат
и завладеют околотками.

Встречаясь вечером опять,
выходим к берегу нарочно мы
часами спички зажигать
над сигаретами промокшими,

срывать болотные цветы...
И на вопросы незаметные
что отвечать? Поймешь ли ты,
что я опять не знаю этого...

Быть может, дождь всему виной,
и все пройдет, лишь солнце выглянет,
и зря колдует надо мной
твоя любовь слепыми ливнями.

* * *

Лунный свет – это тихий звук,
услышать его не просто,
теней огромный паук
ползет по сугробам погоста.

Снег уже пахнет весной,
сыростью каменных зданий,
выросли над стеной
цветы городских свиданий.

Здесь не моя вина,
такой уж случился вечер,
радость омрачена,
но мрак не замечен.

Смерть приходит во сне,
горят корабли и тонут,
но мы уже в той стране,
где наших надежд не тронут.

* * *

Мелькает март, как черно-белый фильм,
окном такси на кадры разделенный,
там виден устремленный к небу ильм
на фоне тяжести кирпичной и бетонной.

Звучат слова, но мы не говорим,
не спрашиваем и не отвечаем,
и напряженно-вкрадчив шорох шин,
нарушивший гармонию окраин.

Кафе-аквариум дает увидеть всем,
как одинок мой друг, сидящий над стаканом,
не разрешив запутанных проблем,
он медленно уйдет отсюда пьяным,

знакомым холодом повеяло в окне,
и я не по рассказам знаю,
как прислоняются к сырой стене
и тает снег, земли не достигая.

Мелькает прямизна проспектов, пустыри,
не доверяет глаз ночным ориентирам,
и ленинградские тройные фонари
колеблются вдали расплывчатым пунктиром.

Наутро город вновь привычно тороплив,
и мокрый снег скользит по каменным разводам,
и мы идем в толпе, друг друга позабыв,
и подчиняемся подземным переходам.

* * *

Стоять перед распахнутым окном,
и, подчинясь весеннему влиянью,
впервые после долгого молчанья
взять карандаш и написать о том,

что странного случилось в эти дни,
каким отяготился ты уроком.
Последний снег, растаявший в тени,
уносится по мутным водостокам.

На каждой улице своя весна,
на Пятницкой она скромней и тише.
Видна здесь отсыревшая стена
и низкий дом с сосульками на крыше.

Хочу ли задержать свободный бег
и попросить: что было, возврати нам,
утраченного прошлогодний снег,
какую-нибудь старую картину,

молчание на пристани пустой,
негромкий скрип подгнившего причала
и тот гудок далекий над рекой,
в котором одиночество звучало.

Кто возвращает это – на черте
отказа, отдаления, ухода.
Красивы и талантливы лишь те,
кто не стремился к продолженью рода.

Там впереди еще открытья есть,
быть может, не печальные. Быть может.
И эту песню, если не допеть,
другой певец подхватит и продолжит.