ВЕРМЕЕР ДЕЛЬФТСКИЙ

Мне кажется, Прекрасная, что ты
В своей безоблачной купели
Осколками вечернего фиала
Играешь, губки закусив,
И ранишь изумительные пальцы...
И оттого с небесных гобеленов
Лучистый, как Евангелие, веер,
За каплей капля, медленно стекает
На пламенные листья, в мой костер
Осенний, тонкие валеры
Печальных полыханий... Или это
Вермеер бедный грезит наяву,
И чьи-то полуслезы на ресницах...

* * *

До боли в легких я тобой дышу,
Моя высокогорная! Пишу
Тебя, как Рерих пишет Гималаи.

Что всю тебя - не выпить и не съесть,
И мысленного взора не отвесть
От яблока, утерянного в Рае.

Но люди - плотоядные цветы.
Они прильнут к тебе из темноты -
Была бы кровоточинка на теле.

Останься там, где больно мне дышать.
Тебя оттуда буду окликать.
Там будет все, что мы недохотели.

* * *

Вот такое простое горе:
Ты ушла, как уходит море,
Оставляя в пустых песках
Каракатиц и черепах.

А над высохшим морем - чайки,
Как юроды и попрошайки:
"Ты б нам что-нибудь, мать, дала!" -
А земля им: "Сама гола".

* * *

Дай Бог еще взглянуть на Юг!
Там все совсем другого цвета.
А здесь - мне больно видеть лето,
И небо спряталось от рук.

Но все раскрасить и спасти -
Дай Бог - хотя бы и не вскоре.
Раскрасить - и в живое море -
Дай Бог - как в женщину - войти!

ЛЬВИЦА

Нет, нарисую-ка я тебя
Львицей - до дрожи в лапах
Шкура которой знакома мне.
Львицей, которой запах

Мяты - и той - аромат губя,
В нашей стоял пещере.
Зверскою нежность была вполне.
Люди ль нежней, чем звери?

Я нарисую тебя женой:
Спишь на сухой душице
С солнцем, всходящим из-за ушей,
Как подобает львице.

Царственно ужинаешь со мной.
После, в часы досуга,
Ищешь - и не находишь вшей
В гриве моей, Подруга!

АЛРАУНЭ

Он пил свой чай, и это длилось годы.
Он ждал ее на кухне до утра.
Но наступила скорбная пора:
В одно слились закаты и восходы.

И капало с небес, и дотлевало,
Как висельника семя, на земле.
И, яблоко, созревшее в петле,
К нему в ладони девочка упала.

Глаза ее, два черных одеяла,
Его накрыли ночью с головой.
"Как звать тебя?" - спросил он, сам не свой.
"Алраунэ" - она ему сказала.

И пес бежал из дома, только крысы
Глодали пол и выли от тоски.
И окна заросли под потолки.
И сквозь паркет пробились кипарисы.

С рожденья лишена была ума
И вместо "мама" говорила "тьма".

* * *

Мы любим тайно и вслепую.
В обитель разума глухую
Приводим милые созданья
Безлунной ночью, как монах,
Ища языческих видений...
Но сколь кошмарные свиданья
Сулят, робея, эти тени
Улыбкой жалкой на устах!

Когда ж опять юдоли мрака
Венками траурного мака
И нежным пухом тамариска
Мы устилаем, не сводя
Безумных глаз: "Приди, Святая!" -
О, как мучительно, как низко
Они склоняются, роняя
Слезинки пресные дождя!..

* * *

Все глубже погружаясь от меня,
Твой образ стал мучительною сказкой.
И чашечки настольного огня.
Когда ты беззаботной куртуазкой

Смеялась на коленях у меня.
Когда цвела в моей дремоте вязкой
И на исходе страждущего дня
Явилась вдруг с младенческой коляской...

Ты вся во мне, как в омуте. И нет
Мне радости - как только псом подлунным
Задеть губой и плакать этим струнам...

А утром обводить потухшим взглядом
Твое лицо. И капли воска рядом,
И трупики погасших сигарет...

* * *

Мне некому читать мои стихи.
Все разошлись и сгинули во мраке.
Мне - ничего. А вот моей собаке
Так нравились французские духи!

Но кончен бал. Пропели петухи.
В шкафах заснули галстуки и фраки.
И свечи вновь, как тлеющие маки,
Фатальны в канделябрах и тихи.

И миг один - и вот уже тревожно,
И вот уже поверить невозможно
Тому, что было только миг назад...

Знакомая и тихая тревога:
Ах, было все, всего так было много.
Что мне уж ничего не возвратят.

* * *

...И поплыл бы мой домик, мое жилье, -
Чтобы окна чисты, и не видно звезд...
Но хрупким бесстрастие было мое.
          Как в сказках - мост.

Человечицей голой взошла на грудь.
Самкой кентавра вышла в окно.
Значит, дому - не плыть, тонуть.
          В окнах - темно.

Будто, и не было в мире птиц.
Только двутулые целят лук.
Правда, я знаю: средь звезд и лиц
          Мать есть и Друг.

И Слово есть искони. Мой щит -
Да будет - Слово. И будет срок -
Кентавров по Образу вновь спрямит.
          А лук - в росток.

* * *

Каждая дума - костер Аввакума.
Не разгуляться такому костру.
Без сотоварища в срубе угрюмо
И без боярыньки где-то в миру.

Смрад мой не токмо Отцу - даже людям
Слышен... да нет из людей никого.
Как же с грехом расставаться мы будем! -
Он - из меня или я - из него?

Душно, и дымно, и думно повсюду.
Бражки бы ковш да кусочек студня...
Только боярыньку я не забуду.
Чай. И она не забудет меня.

* * *

Еще по тем не плакала собака,
Ссадив свой рот и губы закусив,
В ком видел ты не женщину. Гуляка,
В ком видел ты чулки и грязный лиф.

Спроси себя: как мог такой ублюдок
Твердить когда-то: "Там была Одна..."
И память, как загаженный желудок.
И хочется все вытошнить до дна.

ПАМЯТИ ЕСЕНИНА

За теми - ждут. Другие двери
Не отворяются вовек.
По коридорам в Англетере
Проходит Черный Человек.

Он ищет дверь. Чадя свечой.
Он хочет, чтоб Есенин умер...
"Пожалте. Этот самый нумер", -
Нетрезво шепчет половой.

ПАМЯТИ ЛЕОНИДА ГУБАНОВА

Это было всегда и снова.
В Междустрочье и Междуречье.
Ставши неслухом, слышу Слово.
Между нелюдей - человечье.

А за ним, пузыри пуская,
Предвкушая кусок к обеду,
Вавилонская ли, Псковская -
Шла толпа по крутому следу.

И забыть я о том смогу ли
И скажу ли о том невесте,
Что его убоялся пули,
Притворился глухим на месте.

Ночью в дверь не стучался некто,
Не просился ко мне под крышу.
Вот стою посреди проспекта -
И опять ничего не слышу.

* * *

Ольги - две. Ни кобяк, ни вран
Русь меж ними не расклевали.
Та, умучившая древлян.
Эта, мученица в подвале.

Русь - не плоть. Потому что - Русь.
Это я за дурныя вины
Между ними повис - и рвусь
На продольные половины.

(Устрашенный твоей алчбой.
Или - алчущий быть с тобой.)

* * *

Все может рухнуть в одночасье -
убогий флирт и суета,
но "от Бориса ко Настасье"
еще лепечет береста.

Он из15-го века
взывает к той, которой мил:
"Пришли мне, жено, человека.
Зане сорочицу забыл".

Меня, влюбленного в актрису,
к ней не подпустят за версту.
Я позавидовал Борису.
Моей не вышлешь бересту.

В дуэте нашем - одногласье.
А чаще - паузы одне.
Ни человека, ни Настасьи.
Хотя сорочица - при мне.