ПЕТЕРБУРГСКИЙ МИРАЖ

Я оставляю эту улицу тебе.
Пересеки ее, не зачеркнув названья.
Какой-то дом, какой-то парус на Неве,
под разводным мостом густой поток сознанья:

Рассвета пальцы на асфальтовой резьбе,
и Фаэтон сквозь пену туч бежит за тройкой:
Я оставляю эту улицу тебе,
где под колеса дней ложатся новостройки

и даже ветер прижимается к земле
тяжелым выдохом зевающей бойницы.
Я этот летний день оставил на столе,
я эту патоку оставил на ресницах.

Когда проснешься через тридцать с лишним лет
в особняке или в просмоленной сторожке,
в окно посмотришь, убедившись, что не слеп,
и вещий сон переиграешь понарошку,

ты не узнаешь постаревших адресов -
не дольних лоз, а дальних улиц прозябанье.
А ночь ложится под степенный бой часов
туманной пленкой на знакомое названье.

И звездный пепел остывает на трубе,
что Галилей направил в гордое пространство.
Я оставляю эту улицу тебе
неподведенною чертой бессрочных странствий.

* * *

Всплывет с волной из прошлого
луна, как водяной,
и желтоглазой кошкою
промчится предо мной
последний транспорт юности -
пускай и не трамвай
желанья, но на улице
вдруг станет холодать.
А в ночь на воскресение
мне тополя в тиши
прошепчут про спасение
и упокой души.
Я буду слушать, хлопая
глазами, будто в такт,
а после пухом тополя
в квартирный полумрак
исчезну, чтоб искал потом,
кто в прошлое ушел
с кошачьими повадками
и юною душой.

СТИХИ У ТУРЕЦКОЙ ГРАНИЦЫ

От каких же инородцев
нас таможенная бдительность хранит?
В сети пойманное солнце
отпевает хор охрипших аонид.
Знать, отшпилились хоругви,
как протянутый по небу перемет.
Крючковатый жезл патрульный,
весь в тюремном полосатом, - поперек.
Ночь впилась когтями в голову
позеленевшей статуи вождя.
Жгут лицо текущим оловом
потоки безнадзорного дождя.
В двадцати шагах от дома
знак "Открытая Граница Впереди".
Караван машин, ведомый
самосвалами, размеренно гудит.
За пределами епархии
привычной - есть изломанность судьбы.
Нету повода оспаривать,
но есть желанье встать на дыбы!
И к обычаям чухонским
приучившийся земляк, месяц Май,
обрывает волоконца,
за которые желанья трамвай,
зацепился, как ребенок
за кургузый материнский подол.
Мы не поняли спросонок,
что глядим не в телескоп, - в черный ствол.
От каких же инородцев
нас таможенная бдительность хранит?
Нешто вновь безвестных горцев
отпевает хор охрипших аонид?

* * *

Прими на веру этот бред,
раздробленный алтейный корень
в настойке пережитых бед,
в колючей песне полухорий
мотив раздробленный прими,
до слез знакомый, до безмолвья.
Мы были нежными детьми
среди надгробий и холмовий.
Легко ранимая звезда,
словно багаж, тряслась в телеге.
Разъезды, звезды, поезда -
их всех от альфы до омеги
я сосчитал, и чем длинней
состав, тем он пройдет скорее.
Как знать теперь, по чьей вине
не мы, а молодость стареет:

Шумит цветная купина
явлений в розницу и оптом:
От путеводного руна
уже тяжелый след протоптан.

В КАФЕ

В Танзании выращивают кофе,
а варят преимущественно здесь.

Из географий всех и философий
доступна только мысль о том, что есть
в анналах время и на карте место,
где можно отыскать себе приют.
И если ты утонешь в мягком кресле,
всплывет не тело, не душа, а вещь из детства,
которую уже не узнают.

Сегодня дождь, и небосвод ослеп.
Цветная туча яблочным повидлом
намазана на город, как на хлеб.
Свободы статуя, как танзанийский идол,
возвысилась над общей суетой.
Или, быть может, это - Медный Всадник -
жестокий зрак над площадью пустой.
Спеши, Евгений, на айдесский праздник!

Но греет кофе всех промокших под дождем.
В тепле кафе мне выпало остаться
в компании трех престарелых Граций.
Сидим безмолвно и чего-то ждем,
как ждут Годо Владимир с Эстрагоном,
хотя по всем известным нам законам
всё, что должно произойти, уже давно
произошло
или, по крайней мере,
было учтено,
когда оценивались прибыль и потери.

Сегодня дождь, но мы - вовне
(поверишь?)
И горький аромат, что слышен здесь,
не улетучится. И жизненные соки
целебной влагой разольются днесь
на танзанийском страшном солнцепеке.

* * *

На берегах Гудзон-реки - раздолье.
Недоброхотная улыбчивость наяд
и летаргичность лодок подневольных,
что третий год на якоре стоят,
гуляния ночного не смущают.
Червонный блеск далеких маяков
об окончаньи века извещает
каких-то заблудившихся богов.
Молодожены и собаководы
по набережной медленно бредут
и как бы по привычке смотрят в воду,
где пестрый мяч забыт и полусдут.
На берегу Гудзон-реки - предместья
бессонного Нью-Йорка. Никогда
здесь жизнь людская не стоит на месте -
земля свои лелеет города.
И если вдруг самоубийцы призрак
из безмятежной вынырнет воды,
то это будет лишь обычный признак
проблемы загрязнения среды.