МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ
        Терцины

СОТВОРЕНИЕ МИФА

Пора бы рассудить начистоту:
нуль – не умножить возведеньем в кубы.

Зеленый блеск в тропическом цвету
(зимой, cреди социализма Кубы,
блазнящей жаркой свежестью цветов,
пунцовых, словно негритянки губы)
затмит глаза, и ты уже готов
вечнозеленым любоваться древом,
самозабвенным праздником кустов,
карибским буруном и нежным небом, –

враз позабыв облезлые дома,
звон лозунгов и очередь за хлебом.

С ума не соскочи: вокруг – зима.
Когда бы на Кубань – такое лето!

Майями за проливом, что чума,
на рассужденья налагает вето:
как говорится, будем гнуть свое,
и, как один, умрем в борьбе за это.

Сознанье – загубило бытие.
Как истина зеркальна в этой фразе!
Вот – масса, много ль проку от нее?
Прок вызреет потом, в рабочем классе,

ну а пока, сменив – NO PASARAN!* –
кругом чернеют надписи – NO PASE**.

– А есть нам дело до заморских стран?
До негров, венгров, разных прочих шведов?
К самим стучится голод, что таран:
хлебнули б с наше тифа да комбедов,
да голодухи, да войны, да лаг...

Блажен, кто не постиг Единства Боли.
Ему и материк – архипелаг.

Едим лишь то, что сами намололи...
...а запахов тропический замес
шибает в ноздри, как аэрозоли,
к пейзажам вызывая интерес:
вот где экстаз и грозы цветобуйства!

О самой первой из латинских месс
гаванский храм изящного искусства
сберег сюжет, где Христофор Колумб
внушает дикарям святые чувства
на главной, право, из Господних клумб,
плывущей – гроздью звездного пространства –
прародине мулаток, самб и румб,
где нет еще ни воровства, ни пьянства.

На острове уже поставлен Крест.

Отстаивая мира постоянство,
к созвездьям воздевая смуглый перст,
язычник злой с аббатом спорит яро!

Ужо, отставив благодать сиест,
Кортес и христианнейший Писарро
наедут разрешать ученый спор,
чтоб на века не затянулась свара.

– Эй, ближе к дому! – нарастает ор.
Чтоб автор для открытия Америк
не заезжал так часто за бугор,
его бы разом – на чукотский берег!

Как-будто боль смирней при свете льдин...
Пускай Колумба нам заменит Беринг,
индейца – чукча, но сюжет один:
самодержавье не без интересу
и золотых не знает середин.

Д. И. Павлуцкий*** даст очко Кортесу
по части укрощения людей,
служа молебен, – как служил бы мессу, –
в краю песцов и белых медведей,
туземцев назначая в инородцы,
сколачивая братство без гвоздей...

О Господи! Народы и народцы,
суть братства – в кровной общности беды!
Так походя заплеваны колодцы,
что неоткуда взять живой воды:
на кирпичи весь мир смесив, как глину,
Льстец мира гордо взялся за труды...

...земную жизнь пройдя наполовину,
я слышу в криках океанских птиц,
как вкруг земли – от Кубы к Сахалину –
вздымаясь к звездам, ниспадая ниц,
гудит, рычит, рокочет, как цунами,
страдание без наций и границ...

Есть равновесье боли между нами,
Единство Скорби и Родство Вины.
Как дерева, цепляемся корнями,
чтоб не сорвало бешенством волны:
удерживая почву, и деревья
различны в кронах, но в корнях – равны.

В рычаньи мира, в пене многогневья,
в краю, у Бога взятом Сатаной,
все ж слышу – умиленье псалмопевья
той, самой первой, мессы островной,
все ж слышу – искаженный Глас Господен,
зовет к любви – небесной и земной...

Озирис, Яхве, Иегова, Один...
История не учит ничему.
Не выбирая пращуров и родин,
на свет родясь – рождаемся во тьму,

и длится, длится Сотворенье Мифа,
чтоб оправдать абсурд и кутерьму.

...гул океана за барьером рифа
в басовом сочиняется ключе.
Орел красноголовый – родич грифа –
завис над Кубой, как в параличе,
и озаряют жречество момента
лучи от Сьенфуэгоса и Че.

По норме беспартийного процента
наперстком кофе жажду утолю.
Со лжи святой веками длится рента,
да ведь и та сведется к "у-лю-лю",
явив, что куб нуля и экспонента,
и корень из нуля – равны нулю.

ТОТЕМ

Устав себя записывать в нули,
но не найдя в отчизне единицы,
Стажер замыслил на краю земли
в немыслимых просторах заграницы
понять себя и угодить себе.

В конце концов, ведь странствуют же птицы,
покорные скитальческой судьбе!

У каждого свой шанс уйти из дома:
я был на Кубе, – он попал в Кобэ.

(Всем эмигрантам и купцам знакома
та, по щеке Земли, стезя слезы,
из революционного содома
сползающая к югу, до Ян-цзы,
и ниже до Австралии, а ниже
уж некуда – здесь самые низы...)

В Конце Времен о Днях Суда, они же
те дни, когда разверзнутся гробы,
токийская и франкфуртская биржи
нам вострубят истошнее Трубы.

Конец Времен наступит не в России
посредством отделения Тувы...

Но разве не качаются Весы, и
не налицо трясенья, глад и мор?
Не время ль поспешать к Суду Мессии,
хотя б ползком, сквозь лед и нежить гор*?

Нет веры! И другого нет порыва,
чем сослепу нашаривать топор...

Чуму не лечат вскрытием нарыва,
и, собственною ненавистью сыт,
он понял, что душа – на точке взрыва,
что клапан воли наглухо забит,
что не спасет ни новый благодетель,
ни пенсионный монстр, ни замполит,
ни ультра-перестроечный радетель,
ни супер-мудрый член Политбюро

и он, былой Стажер, тому Свидетель,
как все в рулетке ставят на zero
или играют в русскую орлянку,
где куш – не герб, не решка, а "ребро".

Чтоб ненависть не расколола склянку,
которую в сердцах душой зовем,
он, Очевидец, съездил на Казанку,
и там навел мосты за окоем,
но прежде, чем убраться восвояси,
все ж постоял на кладбище своем.

И вот он вновь, уже в японском трансе,
в Кобэ, и начинает вечереть...

Он затерялся в заполошной массе:
с утра попав в татарскую мечеть,
днем навестил он Храм Тысячеликой,
и к вечеру умаялся смотреть...

Он замышляет книгу... Мощью дикой
в мозгу перетревожив тыщу тем,
пред ним – в знак дружбы со страной великой –
индейский, пестрый высится Тотем...

Напишет – так прочтем, не в этом дело.
Не оттого сомненье, а затем,
что слишком уж Япония задела
в нем веру в силу наций и племен,
в единство без упрека и предела,
в то, что родной народ, и только он,
достоин поклоненья и доверья
особенно вблизи Конца Времен...

Тотем – знак рода, изваянье зверя,
единства крови ранний оселок...
Он высится, собой пространство меря,
Орел мадьярский или тюркский Волк,
или, верней, пратюркская Волчица...

Тотем, когда ты – идол, где же Бог?

Свидетель, что с тобою приключится
в миру, раскрытом настежь пред тобой?
Помянется ль венгерская горчица
на Фиджи, над лагуной голубой,
ты волен быть собой – тянись по росту
туда, куда назначено судьбой...

Валюты приработав по знакомству,
иной – компьютер купит, но не ты.
Не потому, что склонен к скопидомству,
а потому, что детские мечты
заманят в путешествия; капризы
оставим для обкомовской четы,
повадившейся задарма в круизы;
мы обойдемся малым – на гроши.
Есть адреса, есть вызовы, есть визы,
и есть, опять же, склонности души...

И книгу об Изгнании татарском
будь честен, без расчета напиши...

О том Изгнанье, что пришло на Арском
казанском поле с символом Креста,
которое в кремле, на въезде царском,
прокусывало до крови уста,
которое не поимело срама,
вновь обживая чуждые места...

Но тем же самым именем Ислама,
которым выжил изгнанный народ,
прошу, не оскверни души и храма
той ненавистью, что тебя влечет
под видом тьмы и тьмы соблазнов Зверя,
под видом лже-единств и лже-свобод...

Ты вышел в путь, лишь недовольством меря
свою судьбу, – на вольные хлеба.
Но за тобой не затворяю дверь я,
вернешься, если вострубит Труба.
Оставь незрячим удали лихия,
исхода нет – натешится злоба...

Ступай на свет! Рыдай или проси я,
Льстец, так и так, присутствует в миру.
Когда ревет вселенская стихия,
ей все равно, что жив я, что умру,
но, ведая, что в мир сошел Мессия,
рвись в небо, словно волны на ветру.

САД

"Я ночевал в мечети Яссави*
во Франкфурте-на-Майне, близ вокзала,
в квартале платной голубой любви.

В ночь зацвели каштаны. Глаз Даззала**,
чью власть над миром до Конца Времен
Священное Писанье предсказало,
заглядывал в окно: сверкал неон –
рекламы кабачков, бильярдных, порно-
цветных витрин; рыдал аккордеон
от ностальгии, но и это вздорно, –
скажу я, – зренью тесно в темноте,
зато мировоззрению – просторно.

В опрятности и строгой чистоте
я снова – на ночь – преклонял колени.

Иисус Христос не умер на Кресте.
Я мнил, что жив: моих кошмаров тени
шепнули напоследок – "будь в бегах",
верней, "рви когти из вселенской фени",
тем подсказав, что правда есть в ногах,
когда уходишь, чтобы всплеском Света
промыть разор, гнездящийся в мозгах.

Когда не выдаст Бог – свинья не съест.
Какую мудрость ни возьми девизом,
доверясь тяге к перемене мест,
да как ни странствуй – верхом или низом –
душа ко впечатлениям чужбин
привыкнет спрохвала. как паспорт – к визам,
и бдительность – не выказать слабин! –
пройдет, что блажь, и оживут взаправду
какой-нито Бангкок или Харбин,
где все равно с душой не будет сладу,
но вовсе не затем, что, захандря,
захочет воблы вместо мармеладу...

Во мне был Сад, и в нем была заря:

Гляжу в себя – и различаю Древо;
и – словно на Молитве, близ конца, –
благословлю направо и налево
все, что живет: деревья и ростки,
пустые нивы в ожиданьи сева,
мирскую жатву счастья и тоски,
судьбу, в которой лишь Единство Бога
в цветок соединяет лепестки...

Любимая, поговорим немного.
Ты знаешь – я молился Деревам,
но вымолил: мне явлена Дорога,
не внятная ни числам, ни словам,
ведущая – невесть куда покуда,
одно лишь ясно – не по головам.

Однако нужно продолжать Дорогу
от слова к слову на пустом листе...

В Саду – темно и звездно; понемногу
начнет светать от сердца до чела:
когда я славу возглашаю Богу –
одиннадцать по три – Субхан Алла –
оно – гроздь света, от него – свеченье:
свет, свет и свет, и мысль – на миг – светла...

И с нею – шаг из Круга: отреченье
от ложных правд, насущных, словно хлеб.

Чужбина. Не проставлен срок в билете.
Лишь тем и жив, что с миром не в ладу,

да тем, что есть на том и этом свете
мой Бог, мой Сад – и ты в моем Саду.

КОЛОДЕЦ

Когда он хочет возвратиться в Сад,
он шепчет по-арабски: "Куль агузу...
мин шарри хасидин иза хасад..."*

А если нет, смекает, чем – Союзу
обязан он, и чем – Политбюро,
чем – Златоусту, чем – Экибастузу...
Счастливым детством? Это уж старо,
куда ни глянь – сплошные Карабахи,
бескормица, безрыбье, недобро.

Что нажито за жизнь? Две-три рубахи,
да дебри Сада, спавшего в тиши.

От Hauptwache до Konstablerwache**
проходит он, и в сумерках души
честь прячется, как непричастный чукча
промеж Степанакерта и Шуши.

Так и блазнит, чудя, калеча, муча,
желая и в Париж, и в Уренгой,
вся эта кукарача и качуча,
которую в стихах зовем судьбой:

за что ни ухватись – ползет и рвется,
куда ни денься – все твое с тобой.

"Когда домой товарищ мой вернется,
за ним родные ветры прилетят..."

и шепчешь, как из глубины колодца:
"...мин шарри нафассат-и-филь гукад..."***

Дыханье Зверя – жаркий вздох соблазна.
Господь Зари, пусти на время в Сад!

сойдя навеки в собственный колодец,
избавясь тем от всех мирских потуг,
вполслепа – от видений и бессонниц –
он, глядя ввысь сквозь слезы, видит вдруг,
как ласточка, гоница Божьей воли,
пересекает мельком светлый круг...

Создатель мой, ты создал древо боли.
Господь, я весь – страдание Твое.
Мелькнула жизнь! Но не довольно, что ли,
и огненного следа от нее?

И я, и ты – мы скоро перестанем,
но муки Бога горше и сильней.
Мой прах пребудет почвой, древом, камнем,
тебе же – возвращаться в пламень дней
всей бедной страстью, всем, что вправду больно,
всей ласточкиной помощью своей...

Как ни спеши – стезя всегда окольна.
Надев себя, как старое пальто,
на паперти, посередине Кeльна
он перестал спешить куда-нито.

Сквозные шпили над стеклом Bahnhof'a
просеивали свет, что решето.

Над Кёльном, колокольно, как Голгофа,
взрастал Собор, и мир гремел вокруг
средневековым хором Карла Орфа,
берущим Князя Мира на испуг.
сулящим неизбежность наказанья
для всех, кто смеет заступить за круг...

И он сказал: " ... все модные терзанья
на колесе судеб две тыщи лет
исходят из бесплодного дерзанья
проделать путь Христа – сквозь Пекло в Свет;
найти свой крест и донести до Славы,
мня, что тропинки вниз – с Голгофы – нет.

От школьника до лидера державы,
все в этой жизни метят в небеса
в единственном числе, и в этом правы;
пространство рвут на части голоса;
две тыщи лет последствия кровавы,
и замкнут круг, что обод колеса..."

ЗВЕРЬ

Не говори, что я один вдали.
Ты женщина, ты чувствуешь, где больно.
Подошвы утоплю в земной пыли
или натру обновою мозоль, но
со мною – Сад: войду или влечу,
а выйду там, где мне вольно и вольно.

хрипя: "...за что солдаты умирали?
Забыты эти кладбища во мгле,
в Москве, в Казани, в Курске, на Урале,
где соль земли опять лежит в Земле.
Пойди, снеси туда икону детства:
Климент, с клинком, на белом кобыле..."

Взову: "Дай, Боже, радостей соседства
сходиться невзначай вокруг стола
ведь против лиха есть простое средство –
нос не совать в соседские дела,
промолвив одесную и ошую:

Салям Алейкум ва Рахматулла..."

И я решил – все в прошлом затушую,
помимо Сада и того, что в нем,
и собственную душу небольшую,
куда приходит Зверь с утра и днем,
попробую лечить в изгнаньи светом,
хотя, по правде, надо бы огнем...

Вы мните, жизнь скрепляется сюжетом?
Неправда. Потому что смерти – нет.
Какой сюжет ни приживи при этом,
все просто, как рифмую "нет" и "свет".

Он мог бы выиграть миллион – за марку,
попасть в колонки мировых газет,
он мог бы также вляпаться в запарку,
сподобиться вербовки ЦРУ,
влюбиться в австралийскую татарку,
и завести на ранчо кенгуру,
но это, ей-же-ей, намного проще,
чем ощутить бессмертие – в миру...

Под Сиднеем, в июльской зимней роще,
где эвкалипты ёжились, дрожа,
я тоже отбивался не на ощупь
от лести мифа, страсти миража.

За что ж герою претворенье Рая,
которое и мне – острей ножа?!

Когда-нибудь, всем телом умирая,
оглядываясь в забытьи назад,
успехи и грехи перебирая,
пойму, что оставляю только – Сад,
что только Сад – воистину потеря,
и в том лишь боль, что в горечи надсад
желаньями в свой Сад манил я Зверя,
который средь моих дерев и рек,
то в мех рядился, то в цветные перья,
блазня, что я всего лишь человек,
что я права имею жить в довольстве,
там, за буграми, в крае имярек...

Всего-то дел, возьми в любом посольстве
анкету и заполни, кто ты есть,
авось да не откажут в хлебосольстве,
авось да и пришлют по почте весть,
что ты свободен от своей удавки:
прими и распишись, почтя за честь.

Все б ничего, но как припомнишь давку,
лай матерный и сумрак в головах,
и очереди к скользкому прилавку,
и не с кем говорить, и ох, и ах,
и это все, что до смерти покорно,
и в животе пустом – сосущий страх,
такая вдруг хандра возьмет за горло,
такая дрянь завозится внутри,
и все, что было ясно, станет спорно,
как Бог, что был – Один, а стало – Три,
и возопит душонка с перетрусу:
скорей бы уж хоть кто-нибудь – в цари!

Коль атеист, поклонишься хоть гнусу,
хоть всякой твари водной и земной...

А если обернешься к Иисусу,
не сам ли он взмолился: "Боже мой,
промысли так, чтоб эта Чаша с Ядом
мой слабый дух минула стороной..."

Вернешься ты, и жизнь вернется Адом.
В твоем Саду осатанеет Зверь,
рыча, что Чаша с Кровью и Разладом
едва ли минет стороной теперь,

и Кёльнского Собора нету рядом,
чтоб отворить в тысячелетья дверь.

ТРЕНОЖНИК

В Москву вернуться – что в могилу лечь.

Но коли эта мысль краеугольна,
на что всей жизнью выстрадана речь?

А плоть и за границей неспокойна:
тщету, посулы чует за версту...

Фома Кемпийский, уроженец Кёльна,
в трактате "Подражание Христу"
со мною делит истину Ислама.

Святая ложь, как прежде, на посту.

Нас разделяют и века, и слава
Крестовых войн, но книги сей слова
обходят миф, что истина – трехглава,
в ней тоже Бытие всему Глава.

Всевышний и Христос – одно и то же?
Мир создан Иисусом?! Ни едва,
ни на две трети, ни на треть, о Боже,
Тебя не уподоблю тьме людей:
где дышит плоть – там дышит смерть на ложе
из мертвых трав, соцветий и гроздей,
украденных из Сада, чью потерю
не возместишь, как в поте ни радей...

Я в сложность ради простоты не верю.
Три ипостаси – смутный труд ума.

Родство по крови есть родство по Зверю.
Родство по духу в том, что мир – тюрьма,
все тридевять земель не краше нашей:
Казань не злее Кемпена, Фома!

Восходит небо над узорной башней.
Вычитываю, умеряя прыть:
"Не жди Голгофы – не тянись за Чашей,
и знай – проклятье можно отмолить;
да не отчайся никакой безбожник..."

Москвой терзаться – что могилу рыть.

Жизнь лишена сюжета – как художник,
взирающий на белый свет сквозь Сад...

Он расставляет под холстом треножник,
мня сохранить навек то, чем богат:
воспоминанья, дерева и реки,
восход, в котором пламенен – закат...

С отчаяньем похмельного калеки
и я не раз решал, что мне конец.
Мои "хочу" рвались из-под опеки,
и каждое гремело в бубенец
о том, что на вершине восхожденья
плоть ожидает жертвенный венец.

Но вот они, художника раденья:
он расположит на бельме холста
весенний Рейн и смертные виденья,
чтоб в сердце перестала пустота;

но если б он, чтоб взять побольше света,.
хотя бы шаг отмерил от Креста?

Он в холст вмещает приближенье лета,
растенья, светотени, облака,
небесный строй, где истина рассвета
присутствует, хоть и темно пока,
но, приближаясь постепенно к краю,
он спросит вдруг – куда течет река? –
и проследит ее движенье к Раю
сквозь океаны, земли, небеса,
сквозь все, что есть (я слов не выбираю),
и в том числе сквозь космос и леса,
и враз постигнет, если впрямь художник,
и каплю, и земные полюса,
и ход комет, и пыльный подорожник,
в анналах не оставивший следа...

Да разве, Боже, выдержит треножник
все Созиданье Твоего Труда?!

Так постигал я и Единство Бога
вне родины, в дни Страшного Стыда.

И знает Он, куда ведет дорога,
все сущее от света возлюбя:
через Голгофу вдаль спешит тревога,
и подтвердит Фома на склоне дня,
что нет в душе родства помимо Сада.

В Москву вернуться – как уйти в себя...

Во дни Стыда сумбур честнее лада,
на своды храма глядя изнутри,
и мой Свидетель, как один из стада,
взмолился бы, мол, пастырь, отвори,
когда бы единицу без остатка
он в целости умел делить на три...

О Господи, как пасмурно и сладко
цветет на Рейне чуждый сердцу сад!
Как дышат ветви, как мираж порядка
ум соблазняет посреди надсад,
как звонко мир над логикой смеется,
маня – хоть вниз, но лишь бы не назад...

И я гляжу, как пращур из колодца,
на светлый круг, где рейнские стрижи,
во мне не различая инородца,
вершат свои крутые виражи,
над куполами Кёльнского собора
надстраивая к небу этажи...

Распахнут мир – до самого забора
иного мира, и хватает мест,
и где-то там, уже в конце простора,
над океаном, плещущим окрест,
в забвении искания и стона
сияет достоверный Южный Крест...

Не надо ни побега, ни угона:
лети – и выбрось прочь из головы
бессмысленные башни Вавилона –
все семь громад языческой Москвы,
ты волен жить и волен жить на воле,

но забывать не волен ты, увы...

Ты одинок, как сад во чистом поле,
никто тебя не нанялся беречь;
тебя не устеречь от смертной доли:
ты прекратишься, словно боль и речь...

Но просияет свет за смутой боли...

В Москву вернуться – что в могилу лечь...

ЧАША
(томление)

Я так себе на свете надоел,
что и душа угодлива, как сводня.
Чего я не допил и не доел?

Пророк (с ним мир и благодать Господня)
перед кончиной вопрошал:
"Где завтра буду я? Где я сегодня?"

Чем я себя еще не искушал,
на чем не обжигался так по-детски?
Какой придумкой жизнь не украшал?

И Кёльн, и Франкфурт вольно и простецки
на ста языках разомкнут уста,
но промолчат, коль надо, по-немецки.

Так отчего душа моя пуста?!

На Рейне, в Кёльне, в "маленьком Стамбуле"
меня встречает Музаффер Уста
горчайшим кофе; в вавилонском гуле
двунадесять языков гомонят
о деньгах – всякий при своем посуле;
опять Сенной базар: турецкий ряд.

Бюль-бюли – соловьи всетюркской речи,
не колыхнув листвы, впорхнут в мой Сад;
усядутся моим теням на плечи,
восщелкают крутые времена,
когда корабль еще не чуял течи,
я говорю, когда плыла страна
Казанская на минареты Коньи,
стамбульской славой вскользь озарена...

Но следом в Сад ворвутся злые кони,
истопчут мураву, сомнут кусты;
надменные, в пылу глухой погони
не пощадив в Исламе красоты,
умчатся прочь, – над брошенной Казанью
останутся забвенье и кресты.

Се соловьи, отбаяв гимн Изгнанью,
вновь щелкают сквозь сигаретный дым...

Мы празднуем родство по обрезанью
и по тому, что пьем и что едим;
да здравствует всетюркское единство!
"Daha ne istiyoruz, efendim?"*

Мне не до смеха. Это же мздоимство –
алкать любви и братства задарма
в кругу родства по крови! Нелюдимство,
дервишеские посох да сума –
да прочь из круга, в коем все дороги
ведут в Стамбул и Конью на корма...

Благодарю посильно все пороги
кофеен и кебабных – за приют,
за щедрый хлеб, за щедрые тревоги,
за то, что есть и в миражах уют,

что минареты над Эгейским морем
перед глазами призрачно встают,
когда душа полна неясным горем,
оно же – блажь, юродивость, хандра,
чем за бугром легко себя задорим,
когда уж ясно, что домой пора,
да где наш дом? – не обойти забора:
в свой Сад заходим с заднего двора...

Спаси нас Боже, от властей и мора!

Зову Тебя, входя в свой Вертоград
хотя б сквозь двери Кёльнского собора
в тысячелетний полумрак и хлад,
где Дева и распятья терпеливы
двадцатое столетие подряд...
Мой Сад, разлад мой, пасмурные ивы
над прахом предков, в проблесках седин
шуршат, как гефсиманские оливы,
когда все спят, а Он – опять один,
отдавший все в обмен на чашу скорби...

Зачем я здесь? В лютейшей из годин
Германия надеется на Горби,
шлет подаянье, чтоб скрепить Союз,
где хлеба, что песка в пустыне Гоби,
да нет в помине рукотворных уз;
зачем я здесь? зачем я там? Нигде же

с Креста в глаза не смотрит Иисус.
Мне детство вспоминается все реже;
все режет по живому – взгляд, упрек,
поступок и проступок; на Манежной
крутого честолюбья снежный волк,
и не упомню ни одной минуты.
когда я был – и был не одинок...

Аллах – Всевышний – Упаси от смуты!

Душа моя разъята на куски,
не потому, что времена так круты,
а потому, что мозг зажат в тиски:
слова, как розы в миг полураспада
теряют смысл, тепло и лепестки...

Яви душе моей Единство Сада,
свое Единство, Господи Творец!
Мне в мире ничего уже не надо,
блажь отгремела, словно бубенец.
Но пронеси неслыханную Чашу
Конца Времен, когда пришел Конец...

Да, мы и заварили эту кашу.
Сварили зелье – совесть нечиста.
Неужто же мольбу глухую нашу
не примешь – так же, как мольбу Христа?

Неужто же с Голгофы нет исхода,
как избавленья не было с Креста?!

Свидетель злого нищенства народа,
и Очевидец Страшного Суда,
взгляни, как немцев балует природа,
как в Рейне полно плещется вода,
как расцветают яблони, не веря,
что вдруг пришли Остатние Года...

Былая жизнь, сплошная ты потеря,
досада и печаль: была и нет...
Так жили-были, по соседям меря
чего нам недодали за сто лет;

но кто почуял приближенье Зверя?
(Печать Аллаха на Звериный След).

ЧАША
(распятие)

Ты проглядел, Свидетель, все глаза,
пока в Отчизне выплакали очи
на лики, ордена и образа
пророков и предстателей... Короче,
пока молились знакам в пустоте,
да так, что и молить не стало мочи.

Их множество, но все они не те,
когда стоят промеж тобой и Богом:

Иисус Христос не умер на Кресте.

А посему – вся жизнь была прологом
к тому, чего глазам не увидать,
чего не изложить житейским слогом.
чего не укупить и не продать,
что уловимо только зреньем сердца
и потому зовется – благодать...
О Господи, яви единоверца
из очевидцев Страшного Суда,
что крестный путь Святого Страстотерпца –
через Голгофу – долгие года
еще продлился – в Индии, в Кашмире*,
средь мук и мессианского труда!

Но там, где тайно грезят о кумире,
где в Небо шлют посредников тишком,
боясь, что слишком пакостили в мире,
чтоб к Богу обращаться прямиком,
такою буду яростью обложен,
что проще враз облиться кипятком...

Аминь. Безбожный опят подытожен.
Дорогою Бог ведает куда
иду, и сколько этот мир ни сложен,
он только испытаний череда;

Нет никого меж мною и Всевышним;
так я свободен не был никогда...

Сюжет, катарсис, жанр – все стало лишним,
когда с Голгофы есть исход в труды:

Свидетель, подивись германским вишням,
зацветшим у торжественной воды:
весь мир – един, как зеркало Аллаха,
и Рейн струится в горние Сады,
впадая в небо со всего размаха,
как день впадает в год, а год – в судьбу.
а страхи Карла Орфа – в страсти Баха...

Среди квази-языческих табу
нет меры ни деньгам, ни празднословью,
но жизнь – жива, как Иисус в гробу,
врачуемый бесстрашьем и любовью:

кому потребен одинокий склеп
в ночь на субботу, темную и совью?...

Пилат был осторожен, но не слеп.
чтоб не увидеть в Иисусе – Света:

"...жене приснился сон – он был нелеп,
как, впрочем, сам пророк из Назарета;
молила о пощаде жизни сей;
и тот, Аримафейский, член Совета,
Иосиф, чуть ли сам не фарисей,
просил... Сны – спорны, явь – неоспорима.
Не хочется никак дразнить гусей:
опять гогочут о спасеньи Рима:
"Распни, распни его!" И мы распнем.
Но – в Пятницу, часа на три, терпимо,
пусть повисит им на потеху – днем,
а на закате – праздник и Суббота,
кому вдомек печалиться о нем?
Блюсти Закон Субботы – вот забота,
а по Закону – техника проста:
запретна казнь, как всякая работа,
а посему – казненных снять с Креста,
для верности сломав им ноги, или..."

"Эли, Эли! – уже спеклись уста, –
лама сабахтани... Они – убили.
Неужто гефсиманские часы,
молитвы, слезы, скорбь – крупицей пыли
легли, не в силах колыхнуть Весы?
Молю, в жаре и горе умирая.
жар остуди – хоть капелькой росы!"

И – над библейской выжженностью края,
над пощаженной овцами травой,
буграми, что лысели, выгорая,
и над Голгофой, то есть, Головой,
вдруг содрогнулись небеса от ливня,
и слой земной в сердцах нашел на слой...

Сгустилась тьма. И холмы, и долина,
в грозе землетрясением грозя,
вновь дрогнули – и зрителей лавина,
по глине, в страхе – вниз и вниз скользя, –
скатилась в город, к Пасхе, к опреснокам...
Во тьме Субботы пропустить нельзя:
накажет Бог и праздник выйдет боком.

Осталась лишь языческая рать,
люд провожая недреманным оком.

"Добить распятых!" Голени ломать –
обыденное дело при распятьях...

Все, все сошли с горы – и даже Мать,
не говоря уже о кровных братьях.

На счастье – Муку шлешь: сквозь слезы четче –
Свет, Милость и Любовь – дорога та..."

ЧАША
(избавление)

"Он умер". – "Как, уже? Но как он мог?
На то и крест, чтоб на неделю мука!"
"Он мертв, затем и не сломали ног."
"Ах, так..." – "Он мертв – легионер порука,
который уколол его копьем:
распятый мертв, – он не издал ни звука."
"Я не велел снимать его живьем."
"Нет, прокуратор. Но и мне не внове
трудиться с прокуратором вдвоем
во славу Рима в Иудее скорби.
Он мертв." – "Итак, закрытие трех дел".
"Вот разве только истеченье крови:
кровь не течет струей – из мертвых тел.
Но, впрочем, там недоставало света..."
"Где тело?" – "А его забрать хотел,
коль помните, Иосиф, член Совета.
Вне подозрений – честный иудей.
Он убран с глаз, не пострадала смета,
и рядом не замечено людей.
Лишь тени в белом, но они – лишь тени
без имени и без своих идей..."

Свидетель, в рейнских вишнях и в сирени,
вблизи Собора и Конца времен,
сопоставляй событья до мигрени:
куда идти? На юг – синедрион,
на запад и на север – вновь распятья,
лишь на восток и мог податься Он...

Проверь, Свидетель, прежние понятья:
в Эммаусе, держа свое в уме,
воскресшего, его кормили братья...

Он ел – Пророк, Учитель, Свет во тьме,
Он шел пешком и ждал их в Галилее,
и язвы от гвоздей являл Фоме.

Ветр с Рейна цвет вишневый по аллее
разносит с белозвездного куста...

Блажен, кто ищет истины в елее,
блажен, кто вдаль уходит от Креста,
и жизнь – жива, как мученик Иона,
побыв в гробу, как в чреве у кита...

"Вникаешь в Сад, и, жмурясь ослепленно,
отождествляешь в радуге ресниц
пунцовый блеск таежного пиона
с тропическим багрянцем заграниц, –

и, словно вал вселенского сознанья,
восходишь в небо – простираясь ниц..."

И вот – горит сквозь облака и зданья
другая скорбь – заря ль моя, свеча ль?

Свет Истины! К чему мне это знанье,
и без того тесна моя печаль,
и без того хандра моя нещадна,
люта, предмертна, как родная даль...

Бьют по лицу наотмашь ветви Сада,
когда идешь сквозь мрак – на Южный крест,
на детские мечты, на рок Синдбада,
считая ходом – рокировку мест:

еще не зная, что соблазн чужбины –
лишь макияж на ярманке невест.

...Когда глядел из аэрокабины,
за деньги вознесенный к небесам,
я мнил, что нахожусь в струе стремнины,
и сводный брат обоим полюсам;
я озирал всю землю как родную,
века сверяя по ручным часам.

Я сам себя к минувшему ревную.
Как даль была проста, ясна, свежа!
Я совесть, как игрушку заводную,
подкручивал, усильем небрежа,
да пережал пружину ненароком:
весь мир – отчизна, родина – чужа.

Любое знанье мне выходит боком.
За каждый переезд и перелет
родной ли край, замучен чуждым роком,
убить – окстится, но распять – распнет?

Не отыскать в Единстве середины:
никто не знает, где и как умрет.

Цветов ежевесенние родины
рождают боль – от Кубы до Кобэ;
покуда Волга тащит в море льдины,
Рейн празднует весну сам по себе,
но здесь и там, где ни ищи опоры,
святая ложь играет на трубе.

А боль цветет, а боль рождает споры,
рождает тяжбы, ярость и хандру...

Что изменилось в мире? Те же горы
и те же долы, та же даль в миру,
и те же духа тяжкие усилья
взойти, как цвет вишневый на ветру...

Как снятая с Креста, жива Россия.

Но вывод, как и прежде, свято-лжив.
Ну что с того, что чаемый Мессия
сошел живым с креста: опять надрыв,
опять – "тьмы низких истин нам дороже",
и снова жить, всей лжи не отмолив?!

Свидетельствую днесь: все строже, строже
и все неотвратимей День суда.

Никто же нынче не истец твой, Боже,
и я ответчик – за свои года,
за страх перед людьми, однако ныне
уже бояться некуда – куда?

Куда уж дальше? Кто еще в помине?
Кто в горечи да на свою беду
не пьет из Чаши собственной гордыни
забвенье дней, когда оно – в Саду,
а Сад – с тобою навсегда и дальше?

Всего и надо – с правдой быть в ладу.

Ты выпьешь все, что намешалось в Чаше.
Но горечь – это знак, что смерти – нет.
Что жизнью наворочано – то наше,
и будет только боль и боль в ответ:

Господь, при свете правды мир не краше,
но без нее – не дай мне долгих лет.

ДЕНЬ ЖИВЫХ

"Разомкнут круг, и вот – ни слов, ни вех.
Лишь иногда зову любовь с дороги.

И бьюсь в себе, как бабочка в горсти...."

Свидетель, мы прошли моря и сушу,
насколько разум подвигал к тому:
я нашего молчанья не нарушу,
мольбу о Чаше на себя возьму;
зачем в душе заглох мотив Изгнанья, –
не объяснить стороннему уму.

Пропало ощущенье опозданья:
пускай без нас уходят поезда.

Ведь ложь святая подменяет знанья
везде, куда ни занесет езда,
и нам довольно глубины колодца,
пока над головой горит звезда...

Святая ложь повсюду вместо солнца
и предлагает, если что не так,
взамен Единства – идола-уродца,
крест, серп и молот или прочий знак,
и, разделив людей, рождает смуту,
а вслед за нею наступает мрак...

И люд, не склонный к мятежу и бунту,
уже бежит, бросается подряд
в купе, в аэрокресло ли, в каюту
и мчится прочь, вперед или назад
уже неважно – к Рейну или к Инду –
спастись, укрыться, затомить разлад!

Люд снова прав. Люд празднует обиду,
как в юношах – обманку злой любви.
Пусть преуспеет – ну хотя бы с виду –
но с памятью не сядет визави,

иначе вступит в кровь сиротство Сада,
как сталось то в мечети Яссави.

Не становитесь, выпав из разлада,
собой самими – горше доли нет:
отступит все – талант, судьба, услада
присвоенной свободы – вступит Свет,
и взбесится сюжет, разрушит клетку,
все замыслы истопчет в полный бред...

...мечась по Саду, вдруг отвел ты ветку
и всколыхнул беспамятства дымок,
и обнаружил, прочим на заметку,
что ты везде постыдно одинок,
что мысль, в бега погнавшая, остыла:
ее ль ты прежде обороть не мог?

В отчизне все, как повелось, постыло
и скверно, как не изобресть врагу:
но "есть" так быстро переходит в "было",
что умираем прямо на бегу,

нас манит вспять, но не святою ложью, –
татарским скудным кладбищем в снегу.

Свидетель, мы привыкли к бездорожью,
по жизни приближаясь к двум третям,
но вняли, что, склоняясь к многобожью
и жертвуя сердца слепым смертям,
мир мчится мимо, нас не задевая,
и жмутся люди по своим клетям.

В Дни Страшного стыда, в мгновенья мая,
на Рейне ли, на Майне, где нито,
помстилась нам отрада дармовая
хоть раз пожить, как люди, и за то,
как за презренье к стилю и сюжету,
помимо Бога, не простит никто.

Но кто и вправе призывать к ответу
за свет в ночи, заметный за версту,
за эту нелукавость рифм и эту
приглубую метафор простоту?

Никто ж из тех, кто в смертном видит Бога,
Единством мира жертвуя Кресту...

В кровь обдеремся – так легла дорога
сквозь чащу грозных образов нуля,
где заменяют нам лукавство слога
чересполосно небо и земля,
но каждый шаг ведет к Единству духа,
а мир не видит, о своем скуля...

Вовне людей – Сады, извне – проруха
пиров в годину Зверя: боль и блуд,
отечество – чужбина – проба слуха,
и всюду нуль к нулю слагает люд,
и всюду – люди, всюду человеки,
и для души повсюду лжив уют,

и где б ни выбивал у кассы чеки,
где б ни молил заемных благ земных,
мир единят лишь дерева и реки,
Сады и наше претворенье в них.

Мы не сведем правдивее итога,
ни дома, ни в изгнаньях проходных.

В конце чужбины, как в конце пролога,
забрезжил свет в моей людской тоске:
зачем же вспять меня ведет дорога
туда, где мир висит на волоске?

Но пусть молчаньем дальше длятся строфы.

След Иисуса явлен на песке
и в жизнь уходит от венца Голгофы.

Продолжение книги