ЛЮБОВЬ МОЯ ОСЕННЕЙ ПАУТИНОЙ...

* * *

В.Б.

Влияют на умы,
светло зазеленев,
внезапные холмы
разбуженных дерев.

Смягчая взгляд и взор,
окружность и овал
вселяются в простор,
где угол зимовал.

В пустые небеса
без горя и границ
вселились голоса
полузабытых птиц,

так радостно спеша,
так искренне паря,
как будто и душа
летала за моря,

как будто и она
летала зимовать,
и вся ее вина
не боль, но благодать.

* * *

Кому теперь пишу,
                            как вздрагивает нервно
подлесок молодой,
багровая ольха и голубая верба
над меркнущей водой?

Беспамятен простор,
                                  и ветер,
                                            и синица,
но сердцу и уму
страшней всего – уснуть
                                  и больше не присниться
на свете никому.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ЛЮБИМОЙ

Под синим небом, красною сосной,
среди прозрачной зелени лесной
печальною журчащею весной,
урча, Пахра сливается с Десной.

Они, кружась, бегут издалека.
Вот две реки, а вот одна река.
Клубятся дождевые облака.
Резвятся над ольхой два мотылька.

На глине птичьи крестики – следы.
На горке – обнаженные сады.
Две речки-невелички, две воды
сбежались продолжать свои труды.

Вдали осталась красная сосна.
Зима и лето. Осень и весна.
Зачем нам разбирать в объятьях сна:
уже Пахра или еще Десна?

Шепчу: еще немного погоди,
какой-то свет мерцает впереди...

... на ветках верб...
... Отчизны посреди...
... на нежно-золотой твоей груди...

* * *

На желтой, уже приполярной Оби,
растущей как древо, чьи ветви – протоки,
простужен шиповник,
                                  но счастлив в любви,
поскольку вокруг небеса волооки...

Такая вокруг золотая туга,
что не угадаешь, какая недоля
потянет на север, метнет на юга,
уронит в траву среднерусского поля.

Какими словами язык ни калечь,
какими созвучьями ухо ни мучай,
прозрачна лишь неизреченная речь,
а все остальное – удача и случай.

* * *

Не домолишься нынче тепла,
не допросишься.
Душу выдуло, как из дупла:
вслед не бросишься.

И – куда, коль снаружи мороз,
снег по наледи,
даже в люди не выйти всерьез,
разве – на люди.

* * *

Мне умирать сто раз на дню:
я на краю.
Вокруг сбиваются в родню,
да не в мою.

Но утешаюсь – исполать,
жизнь хороша!
Пока способна умирать –
жива душа.

ВОТКИНСКАЯ НИЩЕТА

Васе

Ой, запуржило во мгле,
замельтешило ненастье!
Пляшут на белом стекле
черные бабочки счастья...

Глянем в окошко вдвоем:
в мире неясно и шатко,
под голубым фонарем
мерзнут вотяк и лошадка.

Вон, запахнув армячок,
мелкой неверной походкой
к речке спешит мужичок
спать под обугленной лодкой.

Твой зачарованный сад
не разглядеть за вьюгою:
снежные ели стоят
рядом с березой нагою.

Это извне – тишина.
В комнате, возле рояля,
музыка польки слышна,
бабочки пляшут роями.

Клавишу только нажми –
и неминуемо, тут же,
невыносимое ми
вырвется в зимнюю стужу!

Что изменилось?
                          Пустяк
иль ничего: на телеге
так же трясется вотяк,
сыплются серые снеги...

Бедный мой, бедный малыш,
жизни – не переиначишь...
Что же во сне так кричишь,
дышишь неровно и плачешь?!

ЗИМНИЙ ГРИБ

Нашел я в роще раннею зимой
морозный груздь с пушистой бахромой.

Упал на снег последний желтый лист,
но гриб под снегом крепок был и чист.

Я срезал шляпку лезвием ножа.
Она была в надрезе так свежа!

И пахло в белой роще от груздя,
как летом, после тихого дождя, –

немного – дымом, чуточку – росой,
и тропкой, по которой шел босой...

ГРОЗА

Гроза с яркой молнией наперевес
с последнею тучей уходит за лес.

Едва поспевая за тучей бегом,
над лесом ворчит разговорчивый гром.

Иду за грозою, травинку грызя,
босыми ногами по глине скользя...

И воздух струится по следу грозы,
играя прозрачным крылом стрекозы.

* * *

Июльский ливень отшумел,
и сад, хмельной и обновленный,
отряхивался оживленно
и вдохновенно зеленел...

В кустах, где капли вперебой
на землю скатывались слышно,
прозрачные светились вишни,
омытые живой водой...

А ты стояла на траве
и, словно летний дождь, струилась,
и, словно облачко, клубилась,
и пропадала в синеве.

С листвою летней наравне
так свежести была ты рада,
что становилась частью сада,
протягивая ветви мне.

ГРИБНИКИ

1.

Л. К.

Жизнь любить – чего уж проще,
если с утречка, стемна, –
во владимирские рощи,
да в грибные времена!

В ясный, вымокший березник,
что оградой обнесен...

Под сухие жерди лезем,
вспоминаем через сон
крепкий дом, вечор залитый
духом белого гриба,
где хозяин домовитый
сам по стопкам наливал.

На крыльце потом сидели
и курили в темный сад.
Звонко листья шелестели;
августовский листопад
ворожил, рождая мысли,
неподвластные уму...
Но сидели мы и кисли.
Отчего же? не пойму...

Но постой! Березник дышит,
словно слышит, как в тиши
из-под листопадной крыши
наверх лезут челыши.

Ленька, в дело! Да скорее!
Листья... Пень, как серый сыч...

Первый гриб в ладонях греет
Ленькин дед Андрей Ильич.

Он глядит и так, и эдак,
то с грибницы, то с бочков;
отражают лучик света
стеклышки его очков.

По грибы, вперед! И надо
вдруг в конце березняка
оказаться среди стада
под командою быка!

Он шагает деловито
и мотает головой,
след резной его копыта
наполняется водой.

Кто идет быку навстречу?
Эй, не вышло бы греха!

"Стой, сопатый, покалечу!" –
слышен окрик пастуха.

Хлопнул кнут. С березки малой
листья желтые летят,
и вослед быку – удалый,
удалой российский мат!

"По грибы? Однако мало
понабрали, грибники.
Нынче баба собирала,
так одни боровики.
Вы подите по опушкам,
наберете с туесок.
За деревней – вишь, избушка? –
невысокий есть лесок,
а оттуда рощей, рощей,
до Пекинки, стало быть...
Что, спасибо? Это что еще?
Что ль мои они, грибы?"

Солнышко круглоголово,
лес ни низок, ни высок;
мы идем к селу Елово,
набираем туесок.

Жаль, корзина маловата.
В ней уже лежат рядком,
словно теремки, опята,
с белым крепеньким грибком,
ладный гриб красноголовый,
подосиновик тугой,
ветка с шишкою еловой,
прутик, выгнутый дугой...

...Погляди, вблизи дороги,
тронут ветром и водой, –
неприглядный и убогий
подорожник молодой...

Броским видом не отмечен,
днем сухой, в ночи сырой,
он целебен, значит, вечен, –
вот, Россия, образ твой!

А найдется ли художник,
чтоб его нарисовал?
Лопушок мой, подорожник,
придорожная трава...

2.

Мы дошли по перелескам
до нешумного села.
Здесь, в унынии и блеске,
мама Ленькина жила.

Если бы не рощи эти,
не прозрачный звон лугов,
может, не было б на свете
Леньки, друга моего...

Шелестят кусты рябины.
Мы сидим на бугорке.
Появился из корзины
целлофановый пакет:
помидоры, горстка соли,
три яйца, ломоть ржаной...

Тихое село за полем.
Дым над низенькой трубой.

Деду милые картины:

"Там вон пруд, теперь сухой,
где возились в желтой тине
караси такие – ой!
А орехи, земляника,
костяника и брусника,
а малина! Вышла вся.
Вот сейчас бы карася!

Леня, видишь избу с края?
У плетня ветла кривая
с тех еще времен растет.
Там кума моя живет.
Мы давно уж не видались,
вы бы сбегали сейчас
и поклон ей передали
от Андрея Ильича..."

3.

У крыльца солома в глине
и полыни серый свет.
Дедовой куме Орине
скоро восемьдесят лет.

В самоваре наши лица:
нос картошкой, длинный лоб...
А старушка суетится:
тихо по полу топ, топ...

Нас, конечно, не признала,
ну да разве в этом суть?
Ведь в избе светлее стало,
навестил хоть кто-нибудь!

За окном мотает кроной
стайка ветреных берез,
а Оринины иконы
некий плут в Москву увез.

Чай. Позванивает ложка.
"Взял без денег? Ну, дела..."

"Молока бы вам в дорожку,
да корову продала.
Перед Богом виновата,
ни на что уж не годна.
Жить не боязно, ребята,
помереть боюсь одна."

4.

Красная рябина каплет.
Делов плащ, как темный флаг.
Переходим через Альпы –
опускаемся в овраг.

Дно оврага августовским
листопадом замело.
За оврагом – Винокосцы,
невеликое село.

У колодца – лист хрустящий.
На завалинке блестящей
женщины уселись в ряд,
о погоде говорят.

"Ну, дедок, набрали славно!
Где ходили? Далеко...
Им, ногастым, это ладно,
да вот деду нелегко."

Винокосцы, угол тихий,
ранней осени приют...
Словно нет на свете лиха,
за стеной сверчки поют.
Здесь свободы и покоя
не открыт еще предел!

Перелесок поредел.
Ну, а это что такое?

По дороге пыльной, в гуле,
танки, танки на плаву!
Гусеницами погнули
придорожную траву.

Сизая броня морозна.
На учения идут.
Дула выставили грозно.
Грибникам не место тут!

Истребитель появился,
в небе выписал овал.

Подорожник распрямился.
Он и тут не сплоховал.

5.

Вечер близок, и корзинку
мы таскать устали все,
но выходим на Пекинку,
многошумное шоссе.

Мимо полетели сразу,
неспособны тихо жить,
легковушки, мазы, кразы,
видно, есть куда спешить!

Дед ворчит: "Ну, уморили,
да еще без табака.
Два часа уж как скурили
пачку злого "Северка",
и автобуса не видно,
пес бы с ним, а все обидно..."

У столба стоим и ждем.
Каждый в думах о своем.

Ленька, это не напрасно,
то, что живы мы с тобой!
Провели мы тихо, ясно
долгий день, и так любой
проживем мы день возможный,
только бы хватило сил...

Но не зря я подорожник
к нам в корзину положил...

ПАУТИНА

Среди ветвей, не зная страха
меж небом и землей висеть,
сплела по осени Арахна
свою пленительную сеть.

Вымаливаю, как прощенье,
с отчаяньем и прямотой,
неуловимое уменье
распоряжаться пустотой.

Но, пробуя на зуб созвучья,
я вижу, голову задрав,
как неумело вправил сучья
березам скверный костоправ,

и в них – гармонией бесспорной,
как хрип у ворона в зобу,
все та же музыка, которой
накаркал сам себе судьбу.

...В листве холодной и блескучей
дрожа, но успевая стыть,
течет элегии паучьей
нутром рассчитанная нить.

Она, как музыка, прервется.
Тогда не отыскать следа.
Но кто в душе кричит и рвется
и не уходит никуда?

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КУСКОВО

Дай мне пробиться сквозь этот кошмар!
Тысячу лет не случалось такого...
Бедного парка закатный пожар
холодно блещет в туманах Кускова...
Счастья не вышло. Сломалась подкова.
Дай же пробиться сквозь этот кошмар!

Свадьбы вороньи орут надо мной.
Ястребы крутят свои карусели.
Здесь ли, шатаемы певчей волной,
ивы над бледной водою висели?
Что же мне сделать, что выдумать, если
свадьбы вороньи орут надо мной?

Дай мне пробиться сквозь горечь труда
памятью лета,
                  созвучьем прозрачным,
красным листом на осоке пруда,
злым четвергом или словом невзрачным,
шагом паучьим иль посвистом рачьим
и стрекозой,
                    что горит, как слюда...

Кот ли наплакал такую судьбу:
Шляюсь по парку,
                              крича и стеная...

ворон-жених в жестяную трубу
дунул разок, и захлопала стая...

Горечь умолкла, и сцена пустая,
дождь моросит, и темно, как в гробу.

ЛОПАСНЯ

О чем расскажешь в двух словах
в лесах у чеховской усадьбы,
когда горчит в твоих губах
созвучие судьбы и свадьбы,
о чем?

          – Над нервной пустотой,
где ничего уже не стою,
над вербой бледно-золотой,
над смутной мартовской водою
прощай с любовью!
                                  Никогда
ясней не станут и прекрасней
сосна, и смутная вода,
и синий мостик над Лопасней!

На правом, ровном берегу
да пребывает в равновесье
след волка на сыром снегу
с прыжком косули в редколесье!

На левом, над слюдой ледка
да воссияет на морозе
цветок с цыганского платка
и пестрый дятел на березе!

– Зачем? Прогоркла суть весны,
пока до предпоследней точки
мы сопрягали тень сосны
с цыплячьим тельцем вербной почки...

Заплачет дятел или волк,
и скроется в струе попутной
цветок,
          и темен мой платок,
и сыро над водою смутной...

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОРИ

Дверь отворишь – я стою на пороге:
снова я тут.
По Закавказской железной дороге
горы цветут.

Здесь, когда снежные горы белели –
(Гори. Зима.), –
в желтых долинах гранаты алели
или хурма.

Здесь, когда ночью колеса кричали,
чувствовал – нет
в сердце моем ни любви, ни печали –
горечь и свет.

В городе Гори, на улице Горького,
сам посуди –
сладкого вволю хлебнулось и горького:
не приведи!

Схлынули снеги, обиды и годы.
Кто не шутя
нынче ответит за беды-невзгоды?
Только дитя
лупнет глазенками, не узнавая:
я – не твоя!
Совесть вконец надсадил, обживая
эти края...

Все перепуталось: свет и надсада,
снег и гроза,
боль-нелюбовь, бело-красное – сада,
звук и слеза:

я возвращаюсь,
но путь мой в тревоге
долог и крут.

По Закавказской железной дороге
горы цветут...

ТРЕЗВЫЕ ПИРЫ

Не сокрушайся, тамада.
Хмелеть натужно
я не желаю – не беда! –
всего и нужно
немного зелени, и к ней
немного хлеба...

Хмельной сосуд судьбы моей
воздев до неба,
я все же выскажу, изволь,
среди народа,
что истина – в начале боль,
в конце – свобода...

На этом взлете бытия
сказать не струшу,
как больно Грузия сия
мне светит в душу,

когда сквозь радужный бокал,
сквозь ах-просторы
я трезво вижу башни скал,
Куру и горы.

Закат угас, а небосвод
высок и млечен.
Холодный ток горийских вод
лучист и вечен.

Хмельна от радости лоза –
похмельны страхи.
Трезва негромкая слеза:

"Шен хар венахи"*...

Я не обижу хлеб ножом,
и, оживая,
жизнь, словно радужный боржом,
вода живая,
бежит, не ведая стыда...

Ко всем участлив,
не сокрушайся, тамада,
когда я счастлив.

МЕДОВЫЙ АВГУСТ
грузинские картины

Снегам на хребтах не растаять.
Грехи и огрехи
прощает суровая память
Куры и Метехи.
Дожди пробуждают Ширшовис*,
и темные выси
диктуют российскую повесть
платанам Тбилиси...

Вот повесть:
                  герой невозможный,
расчет и обида...
Восходит рассвет осторожный
на гору Давида,
и там,
          где дожди на излете
бормочут бессонно, –
надгробие в маленьком гроте
в тиши Пантеона.

Покоится в скальной породе,
мытарства изведав,
министр и поэт по природе,
А. С. Грибоедов.

Взалкавший признанья,
                                      далёко
от счастья и горя,
лежит, вознесенный высоко
над уровнем моря...

ЗДРАВИЦА

Грузинской трезвости урок:
мозг отягченный мягче воска.
Заздравный пригубляет рог
Князь Чавчавадзе, тесть и тезка.

Лень. Зелень. Алазань.
                                    Вокруг –
обетованная долина
беспечности.
                    В кругу подруг
смеется мелодично Нина.

Ее блестящие зрачки
смущают плоть,
                          шепча невольно:
жена... И девочка...
                              Очки
что стали дымчаты?
                              Довольно
пить.

Пир в разгаре! И вино
из Цинондал благоуханно.
Хлопочет ласточка умно
под крышей чудного духана.

Среди семейственных забот
достойна восхищенной оды
расчетливость ее хлопот –
священнодействие природы.

Да, Нина вправду хороша.
Но, как ни высока награда, –
строптива русская душа!

Жестока и темна досада
на искус: быть, как все.
                                    Судьба –
суд над собой, отчаянье – речи
о личности;
                    она – раба
тщеславья, горечи и желчи.

Вот человек.
                  Исход же прост:
иссякнет и вино в маране,
но русский пасмурный погост
скучней надгробья в Тегеране,
иль где-нибудь...

                          У тамады
стал голос выше на полтона:

Алаверды! Алаверды!
Вам слово, Александр, батоно!

БЕССОННИЦА

Противоречья бес увечный,
шепча, с моих не слазит плеч.
О, тяга лечь, чтоб стало легче
прослушать вкрадчивую речь:

душевное здоровье –
                                  повесть,
в которой ночи напролет
хрипит талант,
                    бунтует совесть,
спать честолюбье не дает.
Где
        в жажде оказаться праздным,
за две страницы до конца,
похмельный мозг
                          горит соблазном
влить в череп капельку свинца.

Душевное здоровье –
                                влажность
на неподвижной коже лба,
когда во сне сдираешь тяжесть
с окостеневшего горба.

Лежи и мучайся,
                            изверясь
в простой возможности – заснуть.
Душевное здоровье? – ересь,
сомненьем гложущая грудь!

Измученный угрюмой ленью,
молись, не помня про дела,
чтобы любовь сырой сиренью
по сонным векам провела.

Тогда глаза раскроешь настежь,
и счастье ощутишь в одном:
что ты живешь,
                      здоровый насмерть
на этом свете проходном!

САДЫ ЦИНАНДАЛИ

Отчего, милый друг, и по чем
вы печальней и чопорней стали
среди чувственных роз Цинандали,
в красном доме, овитом плющом?

Оттого ль, что в предутренней мгле,
в чутком зале,
                  где царствуют блюдца,
обрели двойника-сластолюбца
в неподкупном зеркальном стекле?

Что грустнее магнолий в цвету?
Что чудесней цветущих магнолий?
Влюблены вы!? Давно ли, давно ли
вы не эту любили, а ту?

Все одно – впереди, позади –
эта хмурая ненависть, эта
благодать кахетинского лета,
тихоструйность и холод в груди.

Да, любовь не при чем. И вотще
и отчаянье, и честность признаний:
в римской тоге, в посольском плаще –
ночь души, обреченность призваний.

Не остаться бы днесь в дурачках!
Ваш двойник бродит кущей зеленой,
честолюбия раб уязвленный
в романтических круглых очках.

Он глядит на долину. Вдали –
заповедные земли Кахети.
Добрый гений грузинской земли
за нее перед Богом в ответе.

Горы снежные – в дымчатой мгле
винограды и блеск Алазани.
Мановением Божеской длани
утвержден сей Эдем на земле.

И для вас – невозможного нет!
Застит родину свет благостыни.
Вы подобие Бога, поэт! –
шепчет бес непомерной гордыни.

...Отчего, отчего этот страх?
Вы – охотник, страшиться не надо
прочитать отвращенье в зрачках
лани, схваченной в зарослях сада!

Безоглядно свиреп влажный сад.
Остальное, пожалуй, прекрасно.
– Нина, Нина! – вы шепчете страстно,
по аллеям спешите назад.

МОЛИТВА

В садах – досадна мне отрада
быть равнодушным к лени дня.
Мне больше ничего не надо.
Прошу, не трогайте меня.

Забвенье – лучшая награда.
Адье, московская родня,
свет,
      сплетен подлая услада!
Мне ничего уже не надо.
Прошу, не трогайте меня.

Тщеславья гордая бравада,
гражданским подвигом маня,
в грузинской музыке разлада
вдруг захлебнулась. Кущи сада
сомкнулись. Ничего не надо,
прошу, не трогайте меня!

В литературных кругах ада,
на части душу расчленя,
я шел. Шипело бесов стадо:
в России – исповедь? Тирада!
Руссо для русских – дух распада.
Отныне – ничего не надо.
Прошу, не трогайте меня.

Любви привычная прохлада,
заботы тела отстраня,
остудит страсть. Наличье лада
в семье – всегда подобье клада.

Блаженный юг! Дождя и града,
и оторопи листопада
нет ныне. Девочка, ты рада?
Нет, Нина, ничего не надо,
не трогай, не люби меня!
– Уйти в себя. – И здесь преграда
одна. – Она? – Нет. – Кто же? – Я.
– Жить тошно? – Да. – Чего же надо?
– Прошу, не трогайте меня...

ВАЛЬС

Нина, Нина, как легки и как случайны
звуки вальса. Для чего же вы печальны?
Словно редкий дождь
                                    по черепичной крыше, –
по клавиатуре – выше! выше! выше!

Капли, это капли... Маленькие руки
из фортепиано извлекают звуки.
Оплывают свечи в бронзовом шандале.
Чувственные речи. Розы Цинандали.

Скоро пригодились музыки уроки.
Розового детства миновали сроки.
Правильные гаммы – первая заслуга
ранних наставлений вашего супруга.

Но, увы, жестоки правила искусства:
беглость ваших пальцев не заменит чувства.
Белый флер иллюзий! Лестное венчанье...
Нина, вальс прелестный – это обещанье.

Нина, вальс прелестный – сочиненье скуки.
Вальс тоски о страсти, музыка разлуки,
знаменье печали.
                            Оплывают свечи,
влажные ладони обжигают плечи, –
Оживает ужас:
                          при венчальном звоне
звякнуло колечко о плиту Сиони.
Это все пустое, Нина, это случай!
Вкрадчивый учитель, музыкой не мучай!

Вальс! и до озноба жаркой ночи юга –
вальс! посередине замкнутого круга –
вальс! что шепчут губы в душной круговерти?
вальс! чужой и чуждый,
жадный шепот смерти.

Нина! Капли, капли по листве магнолий!
Разочарованье и скачки бемолей.

Ах, каприз поэта, музыканта речи!
В бронзовом шандале оплывают свечи...

КЕЛЕХИ

Грузинские уроки? Нет, не впрок!
Высокий эгоизм души – порок
неизлечимый.
                    Главное, как прежде,
долг пред собой,
                          хоть это невдомек
иному просвещенному невежде.

Отъезд: о суматоха чепухи!
Вот лихорадка на исходе лета!
Похерены музыка и стихи.
Забыты и отпущены грехи.
Настал черед персидского прожекта.

Бог с ним! О важном деле порадел, –
пожалован бессмыслицей столичной:
мол, равновесье персиянских дел –
суть жажда независимости личной!

Что, если так?
                        Бесспорно, до сумы
дотащимся по щучьему веленью,
когда честолюбивые умы
заражены российской сонной ленью!

Унынье или бешенство – удел
всех деятельных прожектерских братий.
Недавно в равелине поседел
Мятежный ум,
                        неистовый Кондратий!
Мы все напоминаем ворожей,
гадателей, увы...
                        И, без сомненья,
беспечность азиатских мятежей
похожа на декабрьские волненья.

Село Гуржани, раr bleu*, жара!
Соскучишь пересчитывать огрехи.

Что это, праздник, в глубине двора?
Ах, да, поминки...
                          Как там их? Келехи.
Вот кстати! не помянут ли меня?

Среди двора,
                        под виноградной сенью,
степенное достоинство храня,
сидят крестьяне.
                          Не мешает пенью
поминок траур; слышны голоса
серьезные;
              в замысловатом хоре
оснеженные горные леса
слышны,
                и опечаленное море...

Давно прощанье совершилось,
                                                    но
из кувшина бежит струя живая.
Молчат,
                полупрозрачное вино
на теплый хлеб по капле проливая,
старейшины.
                      Торжественная грусть
звучит, перемежаема речами.

Но чудится: отчаянная Русь
с полштофом и ржаными калачами!
Как невзначай: суровый селянин
и мокрый гроб чернеет на подводе...

– Что пели, Нина? – Христианский гимн,
"Шен хар венахи". – Что же в переводе?

– Ты – сад.
                  Внезапной мудрости слеза,
упав на землю, тронутую тленьем,
восстанет, как тяжелая лоза,
в саду слепящем,
                      вечном, неизменном.

– Я – сад? Я сам возделывал себя.
Кто ж возрыдает над могильной бездной?
Дай бог, помянет сплетнею родня,
Фаддей, рогатый друг, душа любезный!

Я отъезжаю, мнимые друзья, –
прискучили мне чувства и усилья, –
в иные,
            хоть похожие, края.
Как все же назовется смерть моя,
Россия или Персия?

Россия...

ПУШКИН В ГРУЗИИ

Итак, еще чуть-чуть, любезная удача!
В неомраченный день хочу,
                                            смеясь и плача,
любить и сгоряча благодарить судьбу...

В Россию начат путь;
                                вот, право, незадача,
чуть дышит впереди отчаянная кляча,
беспечно волоча певучую арбу...

Медовый запах гор душист и душен.
                                                            Лето
шумит в ушах; шипит
                                  Кура на камнях где-то,
но факт неоспорим: изменчива душа!

Тягучий скрип колес – вот музыка поэта.
Недавно ли, давно отъехали от Мцхета,
по мелкой колее колесами шурша?

Стихает жар души,
                              в груди ломота, жженье,
желтеют холмы и
                                хрипит воображенье.
Желаний нет! Одно: домой, домой пора!
Жара и конский храп, и вздохи раздраженья,
и жалкий южный вздор – твои отображенья,
знакомка прежних дней,
                                    дремучая хандра.

Синеет профиль гор, но, скверно отобедав,
глядишь едва-едва...
                          Как жил здесь Грибоедов?
Хоть, впрочем, он казался мне космополит.

Москву он, верно, знал. А прочего не ведав,
не очень и тужил. В Москве ж у наших дедов
от аглицких манер всегда живот болит.

Он Грузию избрал землей обетованной.
Изгой иль блудный сын,
                              и сын не бесталанный,
желанье славы знал, и честолюбья зуд.

А кто не блудный сын на родине обманной?
Быть может, и меня тропою окаянной
на неродной погост в рогоже повезут?

Неомраченный день... И всхрапывает кляча,
кряхтя, возница спит, на передке маяча.
Медовый воздух! И – жара стесняет грудь.

Итак, еще чуть-чуть, любезная удача!
С возницею глухим о будущем судача,
под мерный скрип арбы – доедем как-нибудь!

БРЕЙГЕЛЬ

В холоде ясном,
                        среди тишины,
вдоль по долинам
белые рощи
                    испещрены
охрой, кармином.

Охрой, кармином
                      на снежных лесах
жгучи пометки.

Искристым светом
                      горят в небесах
вереска ветки.

Абрис куста и трагичен, и смел,
красочен,
                  бросок...
В целом, умелец давно бы имел
дельный набросок,

ты ж не спеши, и, почуяв едва,
через усилья,
как заворочался плод мастерства
в чреве бессилья,

самым последним усильем души,
чистосердечно
белым по белому зиму пиши,
это – навечно.

Путь от умельца до мастера крут
и некорыстен.
Сотню умельцы тебе наплетут
азбучных истин.

Ты ж поразмысли, к лицу ли цвета
белым просторам...
Запечатлеется впрок красота
медленным взором.

В замысле вещи одно лишь звено –
резким пробелом,
в роще – сквозняк неизвестности, но,
в общем и целом,

не разгласив, что искусство – дитя
духа и сердца,
мучайся, Мастер:
                            трудиться шутя –
участь умельца.

ЦВЕТНАЯ ЗИМА

В руке кристальной забереги лед
блистает,
                словно крылышко стрекозье...

Когда река струит ленивый мед,
полезно духу краткое безгрозье.

Как медленна медовая струя!
Поток тягуч, как патока, прозрачен.
Он движется на грани забытья,
но смысл движенья в целом не утрачен...

Высокий свет нисходит на холмы,
на снег земли средь зелени озимых,
расплывчатые хвойные дымы
восходят в синеву;
                      в просторах зримых
сиреневая дымчатая хмарь
зависла над лесами и снегами;
сквозь охру – яблок диких киноварь
красна,
              и свет расходится кругами.

Любовь моя, оценишь ли сама,
что, цельно, целомудренно блистая,
цветная и целебная зима
ценна как состояние Алтая,

что растворенный в небе жаркий свет,
изображая праздную беспечность,
на деле утверждает: смерти нет,
есть состоянье
                    восхожденья в вечность.

Отсюда, из просвеченной глуши,
из голубых, охряных, белых кущей
я говорю: бессмертие души –
естественное свойство жизни сущей!

Пока мерцает, смертью смерть поправ,
как сердце, лист в серебряном узорце,
здесь в слюдяные волоконца трав
заключено осмысленное солнце.

СТЕПНЫЕ БАБОЧКИ

Где ссорится степь с небесами,
на гребне карьера
пьют солнце усами
сатир и медведица Гера*...

Песок и лазурь.

Так в царстве Ашшурбанипала
космических бурь
неизбежность
уже проступала:

меняется небо над нами,
              шатается вера!
...Но нежно колышут крылами
сатир Бризеида,
                медведица Гера...

Прекрасное дление мига.
Как миф, исчезает природа...

О Красная книга!
Две редкие бабочки рода
в лазури над желтью степной:

исчезая из вида,
кружат надо мной
медведица Гера,
                сатир Бризеида...

* * *

Говорит грабитель:
Отче, вот и я.
Но молчит Учитель.
Кто тебе судья...

Говорит воитель:
Отче, вот и я.
Но молчит Учитель.
Кто тебе судья...

Говорит властитель:
Отче, вот и я.
Но молчит Учитель.
Кто тебе судья...

Говорит убийца:
я в Твоей горсти.
Огненна десница.
Отче, отпусти!

Лотосом по водам –
легкая ладья...
Слышится народам:
кто тебе судья...

И текут-стекают
пиво-мёд с усов.
Вечность окликают
тени голосов.

– Сделай путь короче!
Дух мой отзови!
Что мне делать, Отче,
в храме на крови!

ЛАЗУРНАЯ БУКВИЦА

Алтай – и лекарь, и наставник:
путь ученичества избрав,
читаю облегченный травник
нагорных достоверных трав.

Неподалеку от Китая
сушу волшебную траву,
где над рекой – гора крутая,
в пастушьей хижине живу.

Всего-то надобно: проснуться,
с утра дорогу дать ногам,
чтоб к азбуке травы вернуться,
прочесть природу по слогам.

Хоть из урочища в деревню
бежать советует река,
брожу по каменному гребню
медлительно, как облака...

Моя неграмотность убога,
но свет восходит и слепит,
где в буйном разнотравье лога
живой рассажен алфавит,

а в кассе букв над звучной речкой,
без цели различим едва,
мерцает мне лазурной свечкой
Аз – он же: буквица-трава...

И пусть, соседствуя с удодом
в цветочном ветре, в тишине,
внять травам – как пройти по водам –
еще покамест сложно мне,

на уровне, где без обмана
я часто слышу над грядой,
как над долиной Чулышмана
клекочет коршун молодой,

где словно связь Земли и Неба
цветная солнечна пыльца, –
одна-единственна потреба:
до смерти не терять лица.

Тем более, что в час полезный,
поняв бессмертное кольцо,
так улыбается над бездной
цветка бесстрашное лицо.

ПОЛЫНЬ, ПОЛЫНЬ, ЧАБРЕЦ...

Я твоего не помню облика,
но ты – белей,
чем ковыли...

Закат ласкает краем облака
колени каменной земли.

И – слышится в полыни вспененной,
весь – очертание лица –
щемящий:

розовый, сиреневый,
лиловый запах чабреца...

– на долину туман
на долину туман упав
мак червоний в poci
мак червоний в poci скупав
мак червоний
в poci
скупав.

ВОСХОЖДЕНЬЕ

Верные края!
Рвется из тумана
к Озеру струя
света-Чулышмана.

Если светел путь, –
даже без досуга
все яснее суть
замкнутого круга:

долгий хоровод
зрения и слуха,
восхожденье вод,
восхожденье духа,

долгий свет берез,
долга и любови,
нисхожденье слез,
нисхожденье скорби.

Море бытия,
сутолок и сплетен...
Для чего же я,
если не бессмертен?

Все короче путь,
все острее плата
за печаль вдохнуть
воли и заката...

Продолжение книги