* * *

Помнишь, музыканта хоронили?
После пили? Ну, конечно, пили,
Плакал тромбонист в кепчонке мятой,
А со шрамом, в кофте полосатой,
Матерился, добавляя: "Все мы
Не минуем этой грустной темы, –
И без перехода, – был покойный
Трепачом, а кларнетист достойный..."
Что-то бормотал трубач поддатый,
Самый старый лабух музбригады.
Над столом тоскливое витало,
Было и помянуто немало...
Пили вечерком в подвале ЖЭКа,
Не прожил приятель и полвека,
И сыграть решили музыканты,
Похоронной музыки таланты.
Как они душевно заиграли,
Как они печали выдували,
Лишь кларнета не хватало этим
Музыки унылой взрослым детям...

ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ЯНВАРЯ 2002 ГОДА

Когда в сумерках день пропадает и Свелинк Ян*
Звуками полнит душу и торжествует барокко –
Маленький город застигает бармалей-буран,
И расклады синоптиков стоят теперь немного.
Гул магических нот, и мнится: в далёких краях –
Три охотника, псы, а над ними серое небо,
Силуэты деревьев, округа в больших снегах, –
Дух спокойствия, самобытности, стыло и немо...
Это – Брейгель? Быть может... Разве об этом здесь речь?
За окном закидоны небес – напряги бурана,
Что решил наш угол медвежий насильно облечь
В белокипенный цвет от окраин и до лимана.

Наплывает орган и, чудится, в некой дали?
Ветряки вдоль канала, кафе и флюгер над домом...
Ричеркары, токкаты "в ту степь" меня завлекли,
Да ещё одиночество – с этим старым симптомом
Как-то ближе к давнему веку. Лютует буран! –
Хорошо, что окно разделяет... С музыкой этой
Не спеша проживём... Поддержи меня, Свелинк Ян,
На краю бесконечной державы, в студёном "где-то"...

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Приеду к вам, я скоро к вам приеду,
Наверное, во вторник или в среду,
Я доберусь сквозь морок и печали,
Какие б нас ни разделяли дали.

Я привезу гостинцев вам немало –
Янтарь, опал, волшебное зерцало,
Китайского лимонника три ветки,
О снах цветных последние заметки,

Приятеля рисунок "Блеск сапфира...",
Записанный на плёнку крик буксира,
И местных сочинителей сатиры,
И с берега морского сувениры...

Я помню ваши радости и слёзы,
Присущие лишь вам слова и грёзы,
И к ближним не угаснувшую жалость,
И ставшую морщинами усталость...

Приеду к вам, я скоро к вам приеду,
Наверное, во вторник или в среду,
А вот в каком году? – прикинуть сложно,
Но доберусь, и это – непреложно.

* * *

Как грустно пели шлюхи у ларька,
Им подпевал патлатый алкоголик.
Причалил джип, два крепких паренька
Девиц забрали... Вечер-меланхолик
Сгущался быстро. В поисках рубля,
Которого на вермут не хватало,
Я поканал направо, жизнь хуля,
Куда-то в направлении вокзала.
Потом я с кем-то скинулся и пил,
И препирался с толстячком в буфете,
За что последний так меня корил,
Кто зацепил его на этом свете?
Затем сидел во дворике чужом,
Где яблоками пахло и сиренью,
Жалел себя, к беседке став бочком,
Советовался с собственною тенью.
Чуть позже костерил себя зазря –
Поди припомни, в чём была причина?
Приподнимал какого-то хмыря,
Что развалился возле магазина.
Через майдан куда-то шкандыбал
Ментовки мимо, лавки хлебной мимо
И сквера, где чугунный адмирал
Взирал на всё окрест непримиримо.
Так убивал я времечко не раз,
То самое, что сблизит нас с Хароном...
Так тривиален долбаный рассказ,
Как чахлая луна над павильоном.

* * *

Сергею Слепову

С утра холодный, моросящий дождик,
Сограждане в нарядах ширпотреба,
Со мною рядом выпивший художник,
Болтающий о выкрутасах неба,

О том, что край земли нас держит сильно
И вырваться отсель безумно сложно,
О том, что здесь паршиво, но стабильно,
Хотя порой так тошно – невозможно.

О том, что нам, нелепым, так и надо!
В краях далёких – вовсе охренеем.
И мы берём по "Островной" на брата,
И молча пьём – стремительно пьянеем.

Наверно, прав он, где ещё так много
Нам дарит небо образов ненастья?
А под ногами – мокрая дорога,
В конце – шалман – надежда на участье...

* * *

Брожу с тобою в длинном сновиденье –
Я в курточке, ты в голубом пальто –
И, сердцем ощущая восхищенье,
Сей вечерок благодарю за то,

Что ты прелестна, а бытьё – вначале,
И, безусловно, нас фортуна ждёт!
За то, что нам неведомы печали,
За то, что сблизил нас прошедший год,

За то, что мы целуемся так жарко
Под звёздами, в назревшей тишине,
Гуляя близ раскидистого парка,
Чьи дерева так ожили к весне.

К весне, что стала для тебя последней,
Ты умерла семнадцать лет назад,
Оставшись навсегда двадцатилетней,
Давно твоя обитель – райский сад.

Ты умерла... и стала сновиденьем –
Я в курточке, а ты в своём пальто,
Гуляем и болтаем с наслажденьем.
Сегодня нас не разлучит никто.

ИЗ ПРОШЛОГО

Я шманался по городу N. В кабаках
Клеил девок и квасил с флейтистом потешным,
Прикупил польский лепень, казался успешным,
Словом, будто притырок, "ходил на ушах".
Я делился червонцем с любым мудаком
(Мир тогда был добрее, я, видимо, тоже),
И казалась мне жизнь нескончаемой... Боже,
Сколько всяких забав открывалось притом.

Я шманался по городу N... В небеса
В полуночном такси с ненаглядной стремился,
Любовался огнями, нёс чушь, фрайерился,
Обнимал и заглядывал нежно в глаза...
Хоть на несколько дней я обратно хочу
В те деньки, где меня понимали, где жили
Много проще, добром за добро мне платили,
Где в обычном авто я по небу лечу.

СТРОФЫ, НАПИСАННЫЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК АВТОРУ ИСПОЛНИЛОСЬ СОРОК ЛЕТ

Жизнь, как мудрый певец написал, за второй перевал
Завалила! И, как ни бодрись, я серьёзно устал,
Но пускай шестикрылый не думает: "Вот уж нытьё,
Ведь не самое скверное выпало Жене бытьё", –
Это я не к тому, чтоб за ангела нечто сказать
Или вышним на фатум в порыве нелепом пенять, –
Это чувство старения, это нападки тоски,
Что вонзает в меня не впервинку свои коготки...

Было время – не хуже столичных умел воровать
Я по ниточке небо, точнее, стишки сочинять
И читать их подвыпившим фифам, и слыть в их глазах
Вещуном, толкователем снов, неприемлющим страх,
Занимательным мальчиком, что неспроста поседел,
Видно, сильно трудился и выполнил множество дел,
Знать, такие бывают не только в романах, в кино,
И поддакивать умному нужно, с ним быть заодно...

Был период занятный – с кентом по японской стране
Мы слонялись без дела (весёлое было турне!..).
Пиво, виски, сакэ, якитори, сасими, нюри?,
Ресторанчики, бары, кафе от зари до зари,
Променаж близ дворца императора... Токио? Да.
Поезд-пуля, что знает известнейшие города,
Нас домчал в Ниигату, где розами полдень процвёл! –
Только этот возможен, как тут ни старайся, глагол...

Был вояж – улыбался мне правильный город Париж,
И один армянин, когда брал я спиртное – "шалишь"
Обронил, и шатался немножко Латинский квартал,
И седой музыкант Paganini на скрипке играл...
Но, недельку спустя, помахала держава рукой
И – исчезла в маренго... Впоследствии стало игрой
То, как память пречудно рисует далёкие дни,
Возвышая одно, а другое скрывая в тени...

Разумеется, чаще судьба говорила мне – "Нет!",
И тянулись пустые года, не мерещился свет
Лучшей жизни... Я – падал, горбатил на дядю, кирял,
Так непруха не раз доставала, что просто завал!
Зубоскалил над глупой толпой, обнимался не с той,
Научился общаться с героями книжек, порой
Мне о кладах рассказывал Сойер, поддакивал Гек,
Диоген с фонарём вопрошал: "Кто у вас человек?.."

Были жуткие ночи, случались деньки без гроша,
А однажды от тела едва не сбежала душа...
Было в небо неверие... Было – холёный подлец,
Бывшей власти прислужник, по козням порядочный спец,
Наезжать так старался в мой самый паршивый сезон,
Только что я об этом? Пусть Бог его судит... Харон
Всех нас ждёт, чтоб на лодке в аид переправить ли, в рай...
Темнота за окном мне советует: "Кореш, бай-бай..."

* * *

Не пришла... И музыка пропала,
А ведь было – весело звучала
С пятого, с шестого этажа?
Всё. Шабаш. Стою на остановке,
В бесполезной мне теперь обновке
Происшедшим ранена душа.

Скверно как... Куда любовь сбежала?
Лишь вчера так нежно обнимала
Девочка в недорогом пальто,
А сейчас – обиженным солдатом
Чувствую себя и, буду гадом,
Но никто не в жилу мне, никто.

Я стою... Неряшливая стая
Режет стылый воздух, пролетая
Надо мной, над бедствием моим.
Дураком стою на остановке –
И божусь – не подойду к чертовке,
Коли позовёт, свезёт другим.

Это я припомнил то, что было,
Молодость давно меня забыла,
Я её, родную – не забыл.
Била-колошматила мальчишку,
Жизни обучала, даже лишку...
Ты меня прости, а я – простил.

* * *

По кабакам в застиранном клифте
Слонялся мой герой и пил, мудила.
И не всегда бывал на высоте:
Дразнил путан, жлобу заехал в рыло,
С прицелом комплименты расточал
Невесть откуда взявшейся полячке,
Состряпал ей вульгарный мадригал,
Пытался трахнуть девку прямо в тачке,
Был брошен и грустил под фонарём,
Под аркою барочной пил джин-тоник,
Рябине, полыхающей огнём,
Шептал: "Я твой, я преданный поклонник".
Куда-то дальше, к чёрту на рога,
Дворами, переулками пустыми
Он брёл и брёл – вот пьяная башка,
Что автору поделывать с такими? –
В какой-нибудь задымленный шалман,
В клуб дорогой, где правят мафиози,
Где потаскух ласкает уркаган
И где за "зелень" привыкают к дозе.

Вполне возможно... Только я о том,
Что поутру его мильтоны били.
Отбили всё. Больница и – дурдом,
Уколы, доктора – в таком вот стиле...
И с кем теперь о разном толковать,
Кто будет мне подсказывать сюжеты?
С кем кофе пить, над книжкой тосковать,
Слать ангелам, посредством строк, приветы,
Инакой жизнью бредить с кем теперь
Я буду тягомотными ночами?..
Ещё один записан в счёт потерь,
Хоть и не взят под стражу небесами.

ПРОГУЛКА

Как направо – так дворик, там восемь ракит,
Проверять не пойду, коли нет – то заплачу.
Там был друг-простофиля шпаною избит,
С той поры – и калека, и шизик в придачу.
Магазин, что работал лишь до десяти,
Старый ЖЭК, сколько рядом распили чекушек!
Эй, приятель, Евгений, давай не грусти,
Вспоминая парней и хороших подружек.

Вот и сквер. В нём сирень ароматна, как жизнь,
Ну, не наша... но чья-то, но где-то. Не знаю.
Наша – проще, прислушайся, шепчет: крепись, –
Ты б сменила мотив, всё и так принимаю –
Это я ей на всякий пожарный воткнул.
Что там дальше? – контора, скамейки, больница,
Модник в фетровой шляпе налево свернул,
По походке знакомый? Боюсь ошибиться.

Перед жуткой хрущёвкой белеет бельё,
В ней жил книжник (недавно задавлен машиной),
А вон там, помнишь ты, собирали старьё,
А за кладбище бедное в лес за малиной
Кто хотел, тот ходил. Тырил яблоки я,
С обалдуем одним – кукурузу мешками
За ферментным заводом. Добро, что сия
Воровская дорожка освоена нами

Только в этих пределах. Подробности, дни...
Вечер и фиолетовых сумерек розы.
Заведений питейных блистают огни,
О, какие бывали в них метаморфозы:
Заходил весь с иголочки, вышел – молчу,
Эта тема другого стишка-наважденья.
Больше, память, разгуливать здесь не хочу –
Навсегда отпусти меня... без сожаленья...

* * *

Помнится: была весна на свете,
Во дворе акация цвела,
Беззаботность нас ловила в сети,
Музыка нескучная звала

На свиданья и на танцы в парке,
Целовались, пили каберне,
Помнишь, обнимались возле арки,
Радуясь, что мы наедине.

Жили как умели, не тужили,
Всё осталось в радужном "давно",
Джинсы с понтом первые носили,
Обожали с Бельмондо кино.

Молодость-девчонка говорила
С нами – то ругая, то любя;
Чёрт возьми, как быстро отвалила,
Даже о хорошем не скорбя.

АВИАПОЧТА ДЛЯ D. R.

C каким наслажденьем мы пили вино
Когда-то, мой милый, когда-то,
Теперь в одиночестве пялюсь в окно –
Любуюсь игрой снегопада.

Обыденность. Полдень. Хлопочет зима
В моей глухомани, близ моря.
В белейшем прикиде деревья, дома
И спящие подле предгорья.

Всё чаще звучит за окном Фридерик –
Хоронят... ведь кладбище рядом...
Бывает, услышу пронзительный крик
Вразрез духовым – и накатом

Ворвётся в жилище "подружка" тоска,
О бренности думки нахлынут...
Но, нет! – я не буду об этом пока,
Пусть образы хмурые сгинут!

Намедни мне виделся ангел во сне,
В штиблетах, в пальтишке неновом,
Шепнул он: "Удача поближе к весне
С тобой повстречается..." Словом,

Мне мыслится, вестник пророчил о том,
Что нам улыбнётся свиданье.
Тогда, разумеется, классно гульнём –
Копи, мой товарищ, желанья!

Наплыв снегопада... Раденье пера...
Эпистола – встреча заочно.
Засим, разлюбезный, – прощаться пора.
Увидимся... Это уж точно.

* * *

Это я попросил облака тормознуть над вокзалом,
Побирушке на Рижском зачем-то болтал о тебе,
На Цветном, под дождём, между лавкой и маленьким баром
Сочинял краснопёрому нечто о грубой судьбе.
Я тебя ожидал в тех местах, что роднятся с тайгою,
Где висел вертолёт стрекозою, где Чехов бывал,
Где нетрудно смешать алкоголь с неотвязной мечтою,
Где я новую жизнь столько раз – обалдуй – рисовал.
Я на Пушкинской ждал, разглядеть среди разных старался,
Пинкертонил (позорно признаться) в рассветной тиши,
Потому-то алкаш с Беговой надо мною смеялся,
Потому упомянутый мент отмахнулся: чеши.
Понимаю: правы эти типы, а я – допотопен.
Понимаю, но если увидишь мои облака –
Отнесись благосклонно, я в поисках был расторопен,
Да и нынче питаю надежду, что встреча близка.

* * *

Я четырнадцать лет в небольшом городке
Обретался на Севере (славное время!),
С рыбаками кутил, барбарисил и с теми,
Кто привык говорить на блатном языке.
С невысокой шатенкой слонялся в лесах,
Берегами Охотского всласть любовался,
Тосковал, с дураками напрасно ругался,
Видел небо седьмое в блистательных снах.
Я с Бореем базарил, как с лучшим кентом.
В пору жутких заносов, в простывшей квартире
Спать в одежде привык. Доверял тайны лире,
Соответствовал музам козырным стихом!
Я влюбился в края, где пожизненный срок
Знаменитая Сонька* мотала когда-то,
Где добром за добро мне платили ребята,
Где над белым собором кружился снежок.
Я не зря отмантулил четырнадцать лет,
Благодарствую, Господи, – классные годы.
Годы, годы – уплывшие вдаль пароходы,
Как однажды сказал одинокий поэт.

* * *

Не врубелевский демон абсолютно –
Какой-то современный снился мне,
То врал и SMS-ки слал попутно,
То плёл о многочисленной родне.

Подшучивал и соблазнял деньгами,
И наставлял, и "Marlboro" курил,
И посылал – кретин – к известной маме,
Как водится у демонов – грозил.

И – бац – исчез, мгновенно, как явился:
Откуда ждать теперь облома мне?
Ведь главное сказать треклятый тщился
В малопонятном и тяжелом сне...

Нет, я не верю – демон не опасен –
Что стихоплёт ему, что мёд поэм?
И хорошо, что жуткий сон не ясен,
Зачем всё знать доподлинно? Зачем?..

* * *

В доме, где медичка проживала
С молодцом, что трескал за троих,
Наша гоп-компания бывала –
Трое дурогонов молодых.
Я там пил не только чай, случалось
Крепко заложить за воротник,
Сколько с той поры всего промчалось –
Не упомнить: прошлому кирдык.
В общем, по бухому делу было:
О любви, о гордости, стране
Я читал и видел – зацепило
Слово, что звучало в тишине.
Звонкой рифме отозвались души,
Плакала медичка в уголке
И её любовник – чёрт досужий,
Сжав стакан в нетрудовой руке,
Ибо эту музыку сложили
Ангелы – реальность такова,
И меня зачем-то научили
Говорить прекрасные слова.

КОГДА-ТО...

В неказистом столкнулись дворе,
Где шпана по подвалам шныряет,
Чтоб в отеле-норе на заре
Заприметить, как утро врастает

В симпатичный морской городок
(Приоткрыла оконце подруга),
Слышен резкий трамвайный звонок,
Просыпается солнышко юга.

Не любовь, просто вязкая страсть
Ненадолго увлечь захотела,
Чтоб с рассветом конкретно пропасть,
Как стремительно ночь пролетела.

И, попсовый чирикая бред,
Отвернулась, оделась, свалила,
На прощанье не бросив "привет"
Или нечто подобное – мило...

Почему, отмахав столько лет
И в другие сбежав палестины,
Вспоминаю – и южный рассвет,
И задор дворовой Мессалины?

* * *

В том городке, в котором жил поэт,
Метут снега – гласит метеосводка,
И ночь-фонарщик зажигает свет
Фонариков, что светятся нечётко.

Подумай сам, там минус двадцать пять,
Крутые сопки подпирают небо,
Там он привык под звёздами гулять,
И говорить со спутницами Феба.

Он сочинял о девочке одной,
О той, что стала облачком, загадкой,
Частичкой тверди, некой пустотой,
О ней немало горевал украдкой.

Прикинь-представь: прошло не много лет,
Пусть говорят, что нет незаменимых,
Ты только вникни – это был поэт,
Из самых лучших, из необходимых...

* * *

Не нервничай, не трусь, не возникай,
Зря не буха?й, не дуйся на соседа,
На тётку Музу сильно не серчай,
Когда она тебе в порядке бреда
Пустяк подсунет. Поразмысли сам –
Немало у неё таких придурков...
Не воскуряй известным фимиам,
Не приближай к себе бесспорных "турков",
Не попадай в лабет, в ладах с собой
Старайся быть при всяческой погоде,
Довольствуйся немногим: тишиной,
Рекой за храмом, мыслью о полёте
Куда-нибудь и, знаешь, не спеши
Из дома выходить, взгрустни над книжкой,
Спокойно на диване полежи,
Припомни двор, где шастался мальчишкой...
Утешься малым, кто, в конце концов,
Означил нам, что лучше, а что хуже,
Наверняка – и твой порядок слов
Когда-нибудь кому-то станет нужен...
Такое вот бормочешь вечерком
Слегка под турахом. Ползёт собакой
К окошку тьма, вдали бабахнул гром,
Нависла туча грязною рубахой...

* * *

Не часто, но – расщедривался Бог
Хорошими деньками и ночами,
Любовью был наполнен городок,
В котором, помнишь, рядом с облаками
Летали ангелы и – слали нам
Удачи, и приветы, и улыбки,
В трактире чистом славный Боря Хлам
Играл ноктюрны на отцовской скрипке.
Всё было так, как больше никогда
Не получалось, молодость – свалила.
Там промелькнули самые года,
Теперь душа об этом загрустила.
Там я не умер, ты не умерла,
Я переехал, ты стареть осталась...
Любовь, над нами пошутив, ушла,
Недолго – негодяйка – развлекалась.
Но – ангелы, но – старый городок,
Не зачеркнуть такое, не заямить.
Пусть всё, чем одарил когда-то Бог,
Как можно дольше сохраняет память.

* * *

Я любил эту девочку-жизнь за отвагу, работу, находки,
За успех и советы – "учись", и хороший стишок по наводке

Шестикрылого, что в небесах, электрички, бегущей куда-то,
Скверной ночи, рождающей страх, и седого калеки-солдата.

Я любил эту девочку-жизнь за содействия, радость, щедроты
И за то, что порой – зашибись, за разгул бесшабашной свободы.

Я любил эту девочку-жизнь за "Гамбринус" и Урфина Джюса,
И весну, что шепнула – "влюбись", и блаженство гитарного блюза.

Я любил эту девочку-жизнь за случайности и выкрутасы,
За стремление вырваться ввысь, за дурачества и прибамбасы.

Я любил эту девочку-жизнь и в стихах говорил: принимаю, –
Мы друг другу по сердцу пришлись. А – спросите сегодня? Не знаю...

* * *

По ухлопанной жизни поминки справлять я мастак,
Сколько всякой фигни я в стишата зазря притаранил:
Этот – Мышкин, тот – скурвился, а разудалый – дурак,
Шайка-лейка, но с ними-то я и дружил-гужеванил.
И теперь вам о них, как случается, так говорю,
И как будто опять провожаю одну дорогую
Я на поезд до Львова, а дело, кажись, к ноябрю,
Ибо помнится: холод, листва под ногами, толкую
Я о разном... о Кафке, о мистике, – вот книгоед,
Начитался, чудило, а девочка, помнишь, внимала.
Ну, чего там теперь... не вернуть тот денёчек, тот свет
Затрапезного, в некой глубинке, пустого вокзала.
Так о чём я? О жизни утерянной и о любви,
О поре золотой, когда светлым мне всё представлялось.
Это было давно! Так что, знаешь, душа, – не реви,
А трави свои байки, гоня и тоску, и усталость.

* * *

Пять лет назад, когда японский кит
Маячил мне на фоне горизонта,
И ветер-бомж сипел, как он хандрит,
Гоня волну, сдавалось, ради понта,
Пять лет назад в затасканном пальто
Любил я шлёндать с чепухою рядом,
И доброму очкарику "Ландо"
Читать и ощущать – последний братом
Мне мог бы стать... Но братья – облака,
Чем ближе небо, тем они дороже,
В движенье группа – выросла строка,
Взгрустнулось белым – мне, конечно, тоже.
Пять лет назад я выдумкам был рад,
В обнимку с ними мозговал о жизни,
Водил своё сиротство в тёмный сад,
Который шелестел: "Дружок, не кисни".
Старик китаец завещал мне сны,
Шинель – Башмачкин, Андерсен – полёты,
Лукавый малый – кукиш от мошны,
Вчерашний день – грядущие просчёты,
Загадочные звуки – Henry P*.
(Как "матово" работали виолы),
Один чудак, причастный к ворожбе, –
"Внесённые в реестр небес глаголы"...
Пять лет назад бывало – зашибись,
Но вышло так: я с краем тем простился,
Очкарик – эй – приятель, улыбнись,
Прости меня, я плакать научился...
Давай поплачем, облака поймут
И ветер, без сомненья, тоже, тоже,
И те, кто свой покинули приют.
Не правда ли, мой справедливый Боже?

* * *

Застрелили кредитного* Веню
Возле самого дома, в упор.
А во дворике пахло сиренью,
Ветер слабо тревожил простор.

Хоронили, конечно, богато,
Гроб шикарный бандиты несли,
Люди в чёрном (ну, типа – "Бригада"**)
Кралю в чёрном под руки вели.

Трубы складно и жалобно пели
И печалил толпу баритон,
В окна тётки сердито смотрели,
"Поделом – был ворюгою он", –

Кто-то справа сказал еле слышно,
А конец заглушил Фридерик,
В общем, было уныло и пышно,
Бедный дворик пестрел, как цветник.

Впрочем, разве в покойнике дело?
Дело в музыке – страшной такой,
Дело в смерти, что здесь преуспела
И, конечно, – успеет – за мной...

* * *

Потемнело... Говори о разном:
Славном, безуспешном, безобразном,
Как и я, вдыхай холодный воздух,
Взглядом задержись на первых звёздах.
Не грустить, пожалуйста, старайся,
Если хочешь, к дому возвращайся,
Я ещё пошляюсь в одиночку,
Неслучайную припомню строчку,
Вспомню тех, кто был со мною рядом,
Кто не спился, кто не сцапан адом,
Кто далече... Всяко-разно жили,
Многих не вчера похоронили...
Вспомяну, сливаясь с нашим мраком,
Тех, кто обретался не под флагом,
Тех, чья маза мне необходима,
То, что было некогда любимо...
Сколько громоздится за спиною!
Сколько нынче видится игрою
Из того, что мнилось важным крайне,
Что нередко нарождалось втайне.
О минувшем потоскую круто,
В этом духе не одна минута
Пропадёт во тьме, и сам я тоже
Скоро стану прахом, так ведь, Боже...

* * *

Был я молод, доверчив, безгрешен,
Сколько лет пробежало с тех пор!
Помню девочку с горстью черешен,
Джинсы "Levis", волнующий взор.

Как призывно порой улыбалась,
Как пила золотое вино,
Со шпаной поселковой якшалась,
От французского млела кино.

Как она обнималась со мною,
Целовалась, прижавшись к стене,
Приснопамятной, взрослой весною...
Как легко отдавалась... не мне...

* * *

Опять приснилась Франция вчера,
Ведь был расклад – неделю жил в Париже.
Всё призрачней и дальше та пора,
Жизнь нынешняя кажется всё тише,
А также глуше, а ещё точней –
Всё проще и привычней многократно,
То с небом говорю о смысле дней,
То с родником, что так лопочет складно,
То с чернолесьем, где звучит дуда
(Мохнатый леший музыке обучен...),
То спрашиваю ангела: "Года
Спешат не слишком? И почто так скучен
Был день вчерашний?.." С чепухой такой
Не первый год как я премного дружен,
То с графиком бухаю в мастерской,
То чувствую, как мир не благодушен...
А Франция мне снится потому,
Чтоб чаще я воспоминал о чуде,
Чтоб реже видел в настоящем тьму,
Когда душа с любимыми в остуде...

* * *

Под светлую музыку флейты и неба,
Под фигушки солнцеобразного Феба –
Пройдёт эта жизнь от угла до аптеки,
О чём-то вздохнёт возле библиотеки.

Пройдёт мимо бомжика в куртке дырявой,
Мента, что болтает с кудрявой шалавой,
Пройдёт, не завидев своей же удачи,
Отметив – в огне переулок Рыбачий,

В огне, ибо город закатом застигнут,
Последний, как парус, над церковью выгнут,
Под светлую музыку флейты и неба,
В которой всегда в наших буднях потреба,

Мелькнёт сиротливая жизнь меж домами,
Подобно актёрке в затасканной драме,
Промямлит о прошлом и выйдет за город,
Где мгла насылает безжалостный холод,

Под светлую музыку флейты и неба,
В котором жилище хваленого Феба,
Пройдёт и погаснет, как тот уголёчек,
Как этот, настигнутый тьмою, денёчек.

* * *

Раз-два и обчёлся – осталось по свету гулять,
Промямлишь себе, поддаваясь приставшей печали.
Действительно, скоро придётся прощаться, прощать
И как ни крути – отвалить в неизвестные дали...
Запомнить бы нечто, да где мне хватать по верхам,
Насельнику мест, где всегда верховодит рутина,
Где лучше кретин и трепло, чем влиятельный хам,
Где частная жизнь – наилучшее, но не малина.
И всё же запомню – мотивы, видения, лик
Одной ненаглядной, и рощу, и странствия тоже,
И город, в котором чудак-сочинитель возник,
Живых и сошедших со сцены приятелей рожи...
В таком направлении мыслишь, шагая домой,
А следом – да что там, всё в Божьих руках изначально...
Проулки, дворы, фонари, холодочек ночной –
И так на душе сиротливо, и так ей печально.

ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

Времечко мчит, Новый год у порога.
Город в гирляндах, огнях.
Было любви и везенья не много,
Больше – в мечтаньях и снах.

Ангелов колер любимый повсюду –
Белый – метёт-то всерьёз.
Мы приготовились к этому "чуду" –
Шапки, "аляски"... Мороз

Край захватил и сжимает сурово,
Что же, не нам привыкать.
Год на исходе. Нелепо, толково
Про?жили? Что рассуждать?!

Ёлки – товар ходовой на базарах,
Тащат подарки, кульки.
Всё многолюдней в шалманах и барах –
Бражничают голубки.

Скоро придёт феерический праздник,
С музыкой и волшебством.
Праздник, которому я соучастник
Этим несложным стишком.

К МУЗЕ

Не раз за ночь чертовку призывал,
Мол, приходи – пропустим по стакану,
Привычное перо в руке сжимал,
Мечтал: придёт, немедленно пристану
Не с выдумками, Господи, прости,
Не с лабудой – с достойною строфою,
То рисовал: прижму к своей груди
И заражу словесною игрою...

Вот так я то бубнил, а то шутил,
Надеялся, но Музы не дождался,
Я в одиночку каберне глушил,
И над собою, дураком, смеялся.
Смотрел в окно: трудился мелкий снег,
На "Тушинку" стремилось автостадо,
Не хуже и не лучше двигал век,
Чем тот, что смылся, глянув виновато.

Белела, как положено, земля,
На электричку брёл сосед диспетчер,
Три пацана гуляли "от рубля",
Простор мутузил бесшабашный ветер.
И было мне печально и легко,
А то, что Мнемозины дщерь надула?
Ну, что же, дорогуша, ничего,
В конце концов – ведь не было посула.

Кончай базарить – говорю себе, –
Идя на коду, надо выдать что-то
О доблести, о славе, о судьбе,
О муках всё того же идиота?
Ты слышишь, Муза? Вот они слова:
Когда повяжут ангелы-солдаты,
И вознесут туда, где синева,
Где все неоспоримо виноваты,

Когда меня отколошматят там –
Пускай друзья накатят по рюмахе
За то, что был я меток и упрям,
За то, что пел не хуже всякой птахи...

* * *

Когда я упаду под голубым,
Под голубым, неповторимым небом –
Пускай друзья натренькаются в дым,
И сожалеют обо мне нелепом.

Пусть не болтают: отыграл свой срок,
А скинутся для русского поэта
На скромный, но – заслуженный венок,
На небесах зачтётся милым это.

Пускай, когда на кладбище меня
Свезёт автобус – жалобные трубы
Печалят так, чтоб плакала родня
И даже те, кто по натуре грубы.

Пусть женщина, что бросила курить
Давным-давно, – закурит нервно снова,
Отныне по-другому будет жить –
Без спутника, что уповал на слово.

Без спутника, что пел про облака,
Про то, что жизнь то дрянь, то приключенье,
Про то, что – стерва – слишком коротка,
Как это – в аккурат – стихотворенье...

* * *

Про мальчика, что выбрал смерть в июне,
Про дровосека, что ишачил втуне,
Про морячка, что в "дурке" стал пиратом
(В бреду Мартела* называет братом),

Про пёсика трёхлапого в подземке,
Что был придавлен отморозком к стенке,
Про чёрный креп, унылую дорогу,
Ведущую на самом деле – к Богу,

Про тех, кто не на скрипках Страдивари
Играет, но – для каждой Божьей твари,
Про тех, кому отчизна доверяла,
Кого камена пылко целовала –

Про них писал я звёздам, серафимам,
Знакомым джиннам, птицам, пилигримам
И тем, кому подвластна в сказку дверца,
Не за деньжата – по наводке сердца.

* * *

...То голоса, то скрип, то хриплый звук,
Мерещится, что в двери слышу стук.
Кто мог рискнуть бродить среди задворок?
На улице простудой хлещет морок.
Стеклом богемским тенькает мороз,
Как бородой, им городок оброс.
На негативах тьмы едва заметны
Сугробы и фонарный отблеск бледный.

В глухую пору – хорошо не спать,
Вчерашний день подробно рисовать,
Чаёк покрепче, да стаканчик пойла,
Да лучшие страницы Конан Дойла,
С милягой Ватсоном, с крутым Ш.Х.
Мчать в кебе – нет? – так ладить строй стиха...
Пеоном бормотать, балдеть от ямба
Пока в руке перо и светит лампа.

* * *

Когда Эдем возьмёт меня в полон,
Всплакнёт об этом лучший мудозвон,

И ветер хладоносный загрустит,
И не один расстроится пиит,

И живописец кинется в запой,
Бутыль накатит, скажет "Боже мой...",

И гномики в забавных колпачках
Почувствуют необъяснимый страх,

И две-три птицы песню оборвут,
Не довершив оригинальный труд,

И в чёрном платье женщина одна
Ушедшие оплачет времена...