СКРИПКА И СКРИПАЧ

Кисть руки раскрывая, как звук,
он меня прижимает и носит
над потухшей водою во рву
и над бурой травой на откосе.

И, зажмурясь в поту и слезах,
не ссылаясь на боль под ключицей,
я играю ему на низах,
и пою под серебряной спицей,
под смычком, как серебряной спицей!

Надышавшись печалью сырой
на холмах, на дороге разбитой
он к березе прижался корой
и закашлялся красной рябиной!

И, зажмурясь в поту и слезах,
не ссылаясь на боль под ключицей,
он изводит меня на низах,
и терзает серебряной спицей!

У ОБОЖЖЕННЫХ КОРНЕЙ

Моченая, тяжелая земля.
Иду к реке. Так тянет ноги глина.
Объеденная, тощая долина.
Раскиданные, заячьи поля.

Спускаюсь вниз, туда, где тонет берег,
где в сумерки случайный человек
проходит по воде во мгле, без вех...
но вязнет в глине и уже не верит;

где лес вдоль речки стелется как дым,
но не от очага - от пепелища!
Здесь таковы осенние труды,
мои глаза, моя ночная "пища"!

Кладут сплошные, мокрые бинты
туман и дождь на скомканные плугом
поля, на придорожные кусты.
И теплит свет похмельная округа.

НА ВЫРУБКАХ

Я с этим лесом на Земле делил -
кисель дождей, процеженный сквозь хвою,
и кашу снега с тертою корой,
краюху солнца, песню, дым и волю!

Но кто-то жадно, начерно спилил,
свалил на тягачи - за строем строй...
Я гнусь под непокрытой головою.

Была резня. Под вой пилы с утра
в ночных рубашках сонные березы
и ели в шишках, словно в бигудях,
заваливались - и стальные тросы
тащили их. И жрали трактора
солярку и бряцали сталью тяг,
выплевывая в жижу папиросы!

С водой мазутно-ржавой колея
теперь гниет сплошным кровоподтеком,
спеклась на пнях смола, как молоко,
лежат стволы внахлест, ничком и боком,
как трупы, костенея и гния.

Их братья тут. Им воздух нелегко
цедить как нашатырь. И мне б немного
нашатыря из синевы отжать!
Мне полдень в темя целится обрезом.
и дурно мне, но должен я решать -
с кем я, с людьми иль с отступившим лесом?!