ВЗРОСЛЕЮЩИЕ ДЕТИ

Может быть, когда-нибудь, далеко
в позабывшей себя стране
я увижу облако над рекой,
отраженное в глубине,
я войду в проcторный чужой покой,
камыши склонятся ко мне.

Этим воздухом долго нельзя дышать,
и опасно смотреть туда,
где дрожит, как пойманная душа,
мелко зыблемая вода,
где за легким шорохом камыша
слышно явственно навсегда.

Синевою полон двойной объем,
а на том, другом берегу -
две фигурки. Вечно они вдвоем,
я туда попасть не могу,
и зачем мне рай, если даже в нем
ничего я не сберегу?

Потому что день заслоняет день,
потому что память скупа,
потому что полчищами людей
насмерть вытоптана тропа,
потому что вечность живет везде
и глядит в глаза, но слепа.

* * *

Я вижу: высоко-высоко летят
мигающие красным огни,
как будто шелк небесный порвать хотят
и осветить с изнанки они.

Там штурман далеко-далеко глядит,
там свет горит, покуда самолет летит,
там спит шпион, но в целях конспирации сны
ему чужие нынче видны.

Он видит: вот береза, а вокруг никого,
а впереди как будто река,
и голоса оттуда окликают его,
но больно тут земля глубока.

Он видит чудный остров в окоеме речном
и, словно на пологой петле,
он каждую травинку различает на нем
и корешок в прозрачной земле.

Он видит: небоскребы, только выше вдвойне,
он видит: репортаж о неизвестной войне,
он видит: супермаркет с миллионом рядов,
он рапортует: вечно готов.

И кто-то за плечо его нежно трясет,
он бегло вспоминает пароль,
а стюардесса водку ему подает
и огурец, разрезанный вдоль.

В сияющем салоне он способен один
услышать диссонансы в стройном гуле турбин.
Он смотрит, как клубятся облака за бортом,
он знает, что случится потом.

Минут через пятнадцать это каждый поймет,
ну а пока он выпьет и обратно заснет.
Минут через пятнадцать тут начнется базар,
ну а пока закроем глаза...

И если это ад, то что ж душа не горит,
а если это рай, то почему не парит?
Как дождевая капля в опрокинутый лес,
он падает в колодец небес.

Минуя всё железо, всю пластмассу Земли,
на выходе из мертвой петли,
и всё быстрей, сквозь сполохи магнитных полей,
и выше - всё быстрей и быстрей.

* * *

Луч сломан в двойном стекле.
Жар крадется к виску.
Жизнь распространена на Земле.
Ветер гонит тоску.

Птица у верхушки сосны
пересекает границу окна.
Всюду то ли приметы весны,
то ли сама весна.

Как неспокойно ее торжество...
Кружится голова,
вот человек свернул на бульвар -
так, ни ради чего.

Жизнь, растворенная в воробьях,
в складках штор, трепетанье век...

Ветер кружит в пустых ветвях,
крошит последний снег.

ПОЭТ

Уронив на щупальца головогрудь,
старый спрут озирает жизненный путь,
а вокруг него мириады рыб
выбираются из-под глыб.

Над его лоскутом - сотни тонн воды,
от него до света, как до звезды,
на такой глубине не звучат лады
и почти напрасны труды.

Тут подводный ветер несет волну,
гнет подводный тростник ко дну,
и беззвучно пляшут морские коньки
вдоль неровной нотной строки.

Тут колышется силуэт травы
и в лесу коралловом нет листвы,
в океане тихом чернильный след
постепенно сходит на нет.

Ну и что с того, что летал без крыл,
в легкий парус волну ловил?
Ну и что с того, что без крыл летал,
тонким щупальцем трепетал?

Все равно не смог передать красы
изумрудной донной росы,
не придумал звука в глухой среде -
горьковатой морской воде.

* * *

Падают листья в горсти аллей,
дыма стоят клубы.
У тополей почти нет корней -
вкопаны, как столбы.

Так им написано на роду,
лишнего не хотят.
Буря начнется - они упадут,
но ведь не улетят.

Если не в землю - на землю лечь,
девять дней пролежать...
После их будут пилить и жечь,
пепел уничтожать.

...Ветер смелел, и скрипела дверь
там, в глубине двора.
Так было жарко, а вот теперь
греемся у костра.

Ветер ощупывает золу.
Ветер возьмет свое.
Слышишь - пластинка скребет иглу.
Останови ее.

НАЧАЛО ПРОЗЫ

        Была трава насквозь голубой, как будто на дне морском. Была листва на просвет рябой и небо одним куском. Шумел бульвар за косым углом, дремал швейцар за двойным стеклом, за полированным в блеск столом, к журналу припав виском. Качалась дверь, раздавался скрип, и ветер листву листал. В густой тени тополей и лип медлительно плыл квартал. Пушистым шаром свернулся свет, на шаг один отступи - тебя как будто и вовсе нет у времени на цепи.
        Я помню больше, чем видел и знал, я помню больше, чем жил, но это скорее по ведомству сна, нежели ведомству лжи. И все, что втекало в мои глаза, меняло форму и цвет, но, как я однажды уже сказал, вины моей в этом нет. Была трава голубой, как лед, листвы колыхалась сеть, квартал сквозь ветер летел вперед - куда же ему лететь? Слегка гудел насекомый рой, троллейбусный провод пел, и лоскутами асфальт сырой на белом свету блестел.
        Пусть молодость наша навек прошла и пусть напрасно прошла, пусть неспособна прошить игла заслон двойного стекла, но мягким контуром бытия проявлено божество, и то, что вроде бы помню я, еще не совсем мертво. Еще сочится белесый свет сквозь толщу слоистых лет, и если в этом значенья нет, ни в чем его вовсе нет. И шум бульвара звучит в ушах, и сладко дремлет вахтер, и вижу я, отступив на шаг, травы голубой ковер.
        Элитный дом выставлял подъезд, как будто сапог - носок, деревья словно срывались с мест и ветер трепал висок. Мне кажется, сзади раздался хруст, и я, обернувшись тут, увидел: двое, ломая куст, на свет тяжело бегут. Один высокий, лысый, в плаще, другой пока что в тени. Что здесь им надо, и вообще, откуда бегут они? Зачем им острый воздух глотать, зачем им кусты ломать, зачем им темным двором бежать, зачем их сердцам стучать?
        Затем, что тварны они и мы и нет меж нами стены, затем, что рвемся на свет из тьмы, пред Высшим судом равны, затем, что ветер в ушах свистит и слезы в глазах стоят, что крупной дрожью вокруг дрожит деревьев ночной наряд.
        Так ломится молодой побег из клейкой почки на свет, так трещину монолитный век дает касанью в ответ. Так, избегая судьбы земной, двоится контур во мгле - так различимой строкой двойной бегут следы по земле.