КЛЕТКА

1.

Чуден, пташка, голос твой, да горек дюже.
Оттого ли голосишь, ответствуй, друже,
      что неволя для тебя смерти пуще?
      То ли дело в зеленях, в родимой куще!
На свободе, горемыка, то ли дело!
Упаси нас, Боже, от сего удела.

2.

Сладок, пташка, голос твой, да слаще воля.
Ан под купол неба не взовьешься боле.
      То не ветви шумные – стальные прутья.
      Так струится песнь твоя – тяжкой ртутью.
То ли дело в небе, на свободе – то ли!
Упаси нас, Боже, от подобной доли.

3.

Не кручинься, пташка, о пропащей доле.
Все мы, слышишь, пленники в сей юдоли.
      Жалобами праздными не гневай бога.
      Бог на всех един, а божьих тварей много.
Обо всех-то он печется, все-то видит,
да каждому по прянику – не много ль выйдет?

УГОЛОК

1.

В необъятном пространстве крохотный уголок
удели мне, Всевышний, – стены и потолок,
      где б я мог укрыться от чужого глаза,
      ото всех невзгод и напастей сразу.
И зашторить окна, и не ждать гостей,
схорониться от слухов и новостей.
      Не молю о дворцах, не прошу хором, но
      повели прозябать в уголке укромном.

2.

Отрекись от мира, вооружись топором
и поставь избенку заместо хором.
      Позабудь о дворцах, оставь палаты,
      пробавляйся хлебцем, ходи в заплатах.
Ты, двуногий, не искушай судьбу,
но скольки б ты пядей ни был во лбу,
      притаись в уголке, притвори калитку,
      прозябай в ничтожестве, как улитка.

* * *

Спойте нам песенку, зимородок и жаворонок,
о зиме да о жарком лете!
Грета сплетает, в танце кружа, венок.
Ганс играет на флейте.

Спойте нам песенку, чтоб стало весело –
о дне солнечном, о чем угодно.
Спой нам, жаворонок, спой, зимородок – вместе ли
или поочередно.

У девчонки дерзкой расплелась коса,
озорная русая прядь коса.
Для нее и солнце светит ясней –
Спой нам, жаворонок, о ней!

И еще примостился у ног сестры
мальчуган, чьи пальчики так быстры.
Нам, зимородок, спой о нем.
Спойте хором, спойте вдвоем!

ДЕРЕВЬЯ

1.

Когда деревья расправляют плечи
(а воздуха смещаются пласты),
растут они, самих себя калеча.
Их листья, что отверстые уста.
Тогда, неотвратимо и бесстрастно,
растут они в широкое пространство,
пропарывая пленку облаков.
Растения чудовищного облика.

2.

Когда деревья расправляют плечи
и вытесняют все, что есть вокруг,
их ветви напрягаются, как плети.
Но воздух неподатлив и упруг.
Стоят они раскидисто, громоздко
(соседа оплетающий сосед)
и кашицу бесформенного мозга
через соломинку сосут.

* * *

Золотистого кораблика
тень над городом моим.
Он согрет пушистым облаком,
невской тучею поим,
осаждаем половодьями,
серой моросью полит.
И державно в час полуденный
пушки с пристани палят.

Из некрополя плавучего
мне не скрыться никуда.
Он объят промозглой тучею
и прозрачен, как слюда.
Вижу ангела парение,
шпилей вытянутых лес,
чей меня лишает зрения
ослепительнейший блеск.

ЖИЗНЬ СЭРА ПОЛА МАККАРТНИ В СТАРОСТИ

Загрустил, запечалился нынче несравненный сэр Пол
и мрачнее тучи сидит, глазами буравя пол.
Сэр Пол, повелитель басовых струн,
сэр Пол, покоритель многочисленных стран.
Говорят, стал он замкнут, немногословен,
Говорят, сэр Полу спать не дает Бетховен.

Говорят... да мало ль чего говорят.
Говорят, сэр Пол обозлился на всех подряд,
                и еще злословят о нем, что, мол,
                никого не желает видеть сэр Пол,
что послал он всех к растакой-то матери.
Передал привет королеве-матери.

Очень может быть, что виною тому не толь-
ко старение, но овсянка и алкоголь.
              Так, крепчайшим джином стараясь согнать тоску,
              он возводит очи к белому потолку,
в безуспешных поисках вневременного мелоса
перерыв пластинки покойного Элвиса.

И тогда он слышит, как мыши скребут в углу,
как урчит автобус, тычась в густую мглу,
          как свистит полицейский, как мусор, ветром гоним,
          наполняет шуршаньем улицы, как бы беседуя с ним,
и тогда пытается он записать слова или ноты,
но увы! никак не найдет блокнота.

* * *

Всеобщей круговерти посреди,
один, как перст, как спутник на орбите,
уместен, как макдональдс на Арбате,
я здесь стою, а ты уйди,
сокройся, сгинь, спрячь голову в песок,
избавь меня от лицезренья рожи
своей! Зане мне мой всего дороже
пространства уворованный кусок.

* * *

Я по Неве бродил. Я видел снежный дом.
Звенящий Петроград хрустальный!
В тот день звенела рыба подо льдом,
звенели воды в ледяной постели.

Я по Неве бродил, где воздух цепенел,
снежок кружился, полыньи латая.
Канала устрашающий пенал
в тот день зиял холодной чернотою.

Я по Неве бродил, впечатывая в лед
каблук носатого ботинка.
Я оставлял недолговечный след
на снеговом покрове тонком.

Я вдоль Невы бродил. Я видел Петроград,
где ангелы отогревались чаем.
Вокруг шумел ликующий народ.
Толпились люди, нас не замечая.

Я по Неве бродил в сиреневом пальто
с непринужденным видом отщепенца.
Ступая по лазоревой плите,
я ощущал ее кристальный панцирь.

Я по Неве бродил. Блистательный бульвар!
Одним гранитом ограничен,
вперед, насколько глаз одолевал,
он простирался, не иначе!

Я по Неве бродил. Вокруг шумел народ,
и черная вода стояла в лунках.
Тогда распался хрупкий Петроград,
и я узрел в мерцающих обломках

(я по Неве бродил) огромный снежный дом,
я уловил в растущем плеске
простое, неотвязное динь-дон,
трезвон подледной рыбьей пляски.