* * *

Небо дышит раскатами ветра,
Смотрит молча сквозь зелень и дым;
Здесь в квартирных, засоренных недрах
Мы живём и обратно глядим.

Кто там светит, фонарь ли за домом,
Иль Божественный свет за углом?
Мы в прекрасно дождливом и новом,
В замечательном мире живём.

Бог не слышит – он спит одиноко –
Он спокоен в пространстве своём,
И спускается по водостокам
Бесконечная нежность дождём.

Спит Джон Донн, спит Иосиф, спит мама,
Тихо-тихо. На небо сквозь дым,
Сквозь (логично) оконную раму
Мы ответно на небо глядим.

* * *

Спустив в ресторанчике всё, что осталось
Свободно дохнуть раскалённой Москвой,
И голод с тоскою, и эту усталость
У первой витрины оставить с толпой.
И так далеко до халявной работы,
Что рвётся, что хочется много писать,
И столько в душе непочатой свободы,
Ребяческой щедрости, что передать
Всё это возможно... не знаю, возможно ль.
Мерещится вечер, квартира и стол,
Напротив огромный разросшийся тополь
И пухом, как краской, залепленный ствол.
Моя англичанка с навязчивым чаем,
С неверным уютом, с отвисшей губой,
Но всё-таки, милая, тайно встречает
Ещё ученицу за дверью смешной.
Забыв про занятия, вижу кусочек
Соседнего дома, дорожку, кусты,
И вкрадчивый ходиков рядом звоночек,
Мелькнув, оседает на серый пустырь.
И в этом спокойствии столько напора
И столько движения скрыто, и мне
Так хочется, чтобы легко и бесспорно
Сбывались стихи на родимой земле,
Так хочется, чтобы в Москве было лето
Пронзительным, тёплым и чтобы дождём
Кончалась жара, чтобы было всё это
И было другое. И можно потом.