ПЕРЕХОД

Когда колючкой редколистной
полна оранжевая линза,
и бьет по голени, к седлу
привязанный, шишак горячий,
дружина не стоит не скачет –
тьма. Быть просыпану зерну.

Нет сил, поводья бросить впору.
Прижаться б к роще, лесу, бору,
упасть, не слышать тишину,
сквозь сон в неведомых названьях
речушек различать бряцанье
волны о берег, о волну.

В ночи клубится прах неясный,
даль светит, ладанки искрятся,
и месяца лоснится рог.
Но снова в тьму бредем со слепу,
где тянутся из мрака к свету
лес, пятерня, чертополох.

ИГРА ВОДЫ

Я подношу к глазам тимьян,
дорогой сорванную зелень.
Я слишком долго ждал тебя,
как ждал порой на карусели
заветной очереди, в такт
печальному круженью завязь,
лист подвернувшиеся в прах
кроша. Дыша. Переминаясь.
Я становлюсь тобой, а ты,
протуберанца тонкий волос
смахнув, за жестом прячешь робость,
как синий свет игра воды.

НОВОЕ ВРЕМЯ

Вечор пожаловали гости.
Сегодня я гостям не рад.
Спит сад в оливковой коросте,
и полыхает виноград.

Кузнец играет. Днище лодки
скребет рыбак, рубаху сняв.
На синем склоне одногодки
пускают змея в небеса.

Заря. Как твой загар кусками,
кустами сходит к морю день.
Смолкают соловьи. – Пускай их!
Пусть будет все, как у людей.

Тревожны признаки грядущих
событий. Из лучей венец
сплетается над садом. Пуще
заходится в горах кузнец.

Соседский склон признала осень,
склон тонким золотом прошит.
Осла к горам ведет Иосиф,
Мария с девочкой спешит...

* * *

В лесу, который вырос в высоту,
в которого листве забыли птицы
о небе, невозможно заблудиться,
пока, как капитан, идешь ко дну.
Еще заметен блик волны зеленой-
лиловой – серебристой – голубой.
Еще мелькает небо над тобой,
как белая листва березы – клена,
а ты уже... ты престал дышать.
Оставил тело и плывешь – не бьешься.
Еще раз в лес войдешь и не вернешься,
как лис или драконов синих рать.

ЧЕРНОВИК

С приближением сумерек вдруг проступил рисунок
на лесах – муравы, паутины, пастушьих сумок –
золотой неуверенный трепет персидской вязи
о наложницах, звездах, походах из грязи в князи.

Утром в хмуром лесу заблестят письмена иные,
наплывая на зелень, неровные буквы Имя
исказят, не оставив в лесу ни лисы, ни зайца. –
Золотые развалины в озере отразятся.

Да и те расползутся со временем в назиданье
мудрецам, и останутся галочки, препинанья
знаки – детские хвостики на скороспелом снеге.
Вечер не черканет, и следа не оставит Сергий.

ПЕРВЫЕ АПОСТОЛЫ

На мелководье видно как песок
из-под стопы взвивается и кружит,
и оседает. Терпкий запах стружек,
и сладкие – олифы и досок,
и воска – завораживают. Лодка
скользнула по волне и встала кротко.

Как будто стороной прошла гроза,
потом светает рано и бывало.
Не помню слов, но то, что он сказал,
когда мы весла подняли, запало.
И я все думал, расправляя сеть,
о Пришлеце. И думал поглазеть.

Потом забыл. И ночью, взяв улов
богатый, и не вспомнил бы, Иаков
не помяни о Нем... Как будто знаком
невидимым отмечен. От голов,
склоняющихся в сумраке у края
к волне, струились, чешуей играя,

карасики и окуньки. Малек.
Зачем Он к нам пришел? Что мы для Бога,
коль вправду Он мессия? Как далек
Он должен быть от нас, когда дорога
моя и братьев в море, а не в храм.
Заря росла и приближалась к нам.

* * *

Камин забит гостинцами – и светится трава
карминною зарницею. А тени по углам
каптерки – роют пропасти, заводит песнь котел.
Настраивает лопасти лихой геликоптёр.
Стучат по чашкам пестики, и охры пыль летит,
и розовые крестики пыльцою золотит.
И чаши с тьмой и месяцем и звездами реки
по винтовой по лестнице несут ученики.
Бренчат на гуслях прелести, поют свои курлы,
плывут, как гуси-лебеди, плясуньи-гусляры.
Скамья скрипит под бабками, от сказок слепит свет.
Царица в кресле бархатном улыбку строит мне.
Макну в белила кисточку, махну, коснусь холста –
над горизонтом призрачным к звезде летит звезда,
играют в прятки-салочки, и звонкий слышен смех.
Порхает белой бабочкой декабрьский сладкий снег.
За снегом тьма чердачная, и щель. Но в этот лаз
изогнутый – пока что не проник татарский глаз.

УЛИСС

Напиши о том же... Как обессилев
ты ложишься в теплый песок и, синий
горизонт расслаивая осторожно,
засыпаешь, но видишь одно и то же.

Белогрудый дракон, белый лев и птица,
ни хохлатка, ни голубь и ни синица –
вроде, лебедь, меняющий незаметно
свои форму и цвет, – на заре по ветру.

И корабль плывет и теряет парус.
И корабль сливается с синью, плавясь.
И, устав синеть без конца, про омут
синевы забывая, всплывают – оба.

Чтобы вспыхнуть, зардеться и вскоре кануть
в темноту... В темноте обхватив руками
раскаленную голову, вторишь, кончик
языка отрывая от нёба: Отче!,

восхищаясь бездонностью тьмы и света,
в голове уместившихся, в сердце где-то...
Сам – такая же тьма, но и свет такой же –
толи зерна в земле, толи звезды... Боже!

* * *

За птичками черновика
я повторяю –
пыхтит девица, чуть жива,
цигаркой Salem.
Встал рыжий луч на пустыре,
а в арку дома
плывут из паутины ре-
ставрационной
фасады в пене рококо
и в вязи литер.
В канале белом высоко
витает Питер.
Его свободный, вольный дух
гранитом скован.
Не Невский плеск ласкает слух,
плебейский говор.
Не гул, не колокольный звон
разносит эхо,
базарный шум, словесный сор –
потешки века.
Я повторяю, щурясь на
себя в водице.
Луч рыжий, белая стена.
Как пламя, птица.

* * *

И.Е.

Я всё гляжусь в твои глаза,
а ты смеешься, егоза,
и щуришься на солнца лучик,
в мои нырнувший волоса.

Теперь я рыжий, как и ты,
но узнаю свои черты
в воде стремительной излучин
твоей извилистой реки.

Я всё гляжусь в твои глаза.
Над солнцем клониться лоза,
играют ёршики с лещами.
Волнуется зеленый сад.

Пусть мы состаримся. Пускай!
Морщинам не подвластен рай,
который сад мне обещает,
который пью я через край.

* * *

Туман ушел под траву, а трава
вдруг встала, как узор калейдоскопа.
Блестят стекляшки детского добра,
играют кромкой радужного скола.
На склоне слива признана давно,
лиловый будда – куст у поворота.
Вот занесла крапивница крыло
над озером – и лес стоит багровый.
Три всадника, замедлив бег, горят,
лихие кони яблоки роняют.
Забросившие в омут якоря
два облачка немой рыбак гоняет.
Налился синей кровью влажный глаз,
всей пустотою выпуклого неба
сквозь всполохи разглядывая нас.
А мы молчим. Последний вечер лета.

РЕВЯКИНО

Небо солнце в тучи прячет.
Гнет к земле деревья ветер.
На заброшенную дачу
молодой писатель едет.
            Он разглядывает тучи,
            теребя в ладони спички,
            стоя в тамбуре гремучем
            Ясногорской электрички.
Мятый лист тетради школьной,
карандаш и сор табачный.
У него в кармане желудь
с прошлой вылазки на дачу.
            Он глядит в окно и видит
            взгляд суровый незнакомца.
            Он стекло ладонью вытер,
            сквозь ладонь блеснуло солнце.
Дождь размазал пыль по стеклам.
Зданье цеха у оврага.
У сарая с кошкой тетка
тянет с турника рубаху.
            Дым завис над синей крышей.
            Электричка в поле встала.
            В серый дождь писатель вышел
            и потопал до заставы.

* * *

Изобрази скалистый берег,
или утес, по крайней мере,
волну, несущую отвесно
в охапке кружева невесты.

Упрямый дождик лепит лялю,
как будто веки расщепляют
черезполосицу ресничек –
над пеной рябь чернильных птичек.

Однажды снег пойдет однажды,
и твой рисунок карандашный
с волной скалистой и горою
сплошной белизной укроет.

И выест грифель твой ажурный
дежурный плач по сказке зимней.
Пойдут потеками, пожухнут
хвосты русалочьи и спинки.

И море вправду станет миром.
Волной, которую не видно
накроет нас. И это море
меня, как карандаш, размоет.
И над рисунком не очнусь я.

Я редко думаю о чуде.

НА БЕРЕГУ

Потянуло с обрыва теплом, и упало
голубое перо на ладонь Иоанна.
Савл на днище сидит перевернутой лодки,
заглядевшись, как невод плетут одногодки.
Загорелые шеи, подвижные руки,
под ногами опилки и устриц скорлупки.

Я подумал, вот мы собрались здесь под вечер.
Среди нас доля добрых, достаточно желчных,
большинство никаких, как повсюду, быть может.
И молчун Назарянин. – Мы разные, Боже!
Но когда его видишь сквозь веток сраженье,
словно с неба глядишься в свое отраженье.

Ощущал ли я что-то похожее в детстве,
прикасаясь к тому, кому не отвертеться, –
и в ответ мне вода родникового мрака
улыбалась тревожно. Ты слышишь, Иаков?
А Иаков под фартук залез с головою.
Из-под снега в меже остро пахнет травою.

Пальмы кровь проливают на утренней сече,
тигром огнеполосым врывается вечер.
Чья-то лодка гниет на прибрежной поляне.
И мальчишки меха из-под бражки гоняют,
бросив невод в кустах. Слышны посвисты ветра.
Мандарин закатился за блюдо щербета.

СЕРГЕЕВСКОЕ

Попал под ливень и продрог,
забрел в сельмаг за постояльцем,
где пробавляются чем бог
пошлет охотники на зайцев.

И вот сижу, погоду жду
под липой с мокрою кукушкой,
просроченный кефир цежу,
жую филипповскую сушку.

Журнал и плавки в рюкзаке,
в траве очисткой дольки дыни
желтеет лямка. Вот тебе
и отдохнул на выходные.

Трясется под дождем бугор,
глухая липа чушь мне мелет,
течет вдоль берега кагор,
к реке рыбак бежит с похмелья.

Бесчисленны тела дождя,
и свойства их изведать сложно.
Ресницы липкие дрожат,
и небо падает в ладошку.

А тело круглое одно –
в утробе я, ствол липы, мира
листва – торопится домой
по упаковке от кефира.

* * *

Я облако всю зиму рисовал...
Кружится снег, под снегом гнется ветка.
В морозный день слоится синева,
дыхание заметней человека.

Я воздуху служу, за слоем слой
даю дышать и облаку и небу.
И неба строй, и облака косой
раздрай то в ширь растут, то вьются в небыль.

Мир на холсте, а на палитре Рим
под варварами. Пестрые руины.
Засохла роза смазанных белил,
застыл без губ глоток ультрамарина.

Как облако связать с землей, с быльем?
Твержу вопрос. В окно гляжу напрасно.
На ветку снег прилег, сложил окно.
Мешаю охру. Растираю красный.

Откуда взялся на холсте закат.
Льняной стежок стал безысходной далью.
Как будто Иоанн агнца заклал,
и облако барашком умирает.

ИЗ ЦИКЛА "12 НАПЕВОВ ТОСАНА"

Черны подмостки по погоде.
Хлеб черен, что слепец посеял.
Стихает гул, мы не выходим,
выходят склон и лес осенний.

Береза в мураве бесцветной
янтарным светом тонет, дышит
под робкие аплодисменты,
которые глухой не слышит.

Волна листву к оврагу сносит,
и клен в лощине догорает.
И каждый год все та же осень,
и каждый год она другая.

Летит листва в почтовый ящик,
мы разбираем почерк, имя.
Мы слышим шум листвы, мы зрячи.
И все же мы слепоглухие.

СПАСИБО МАРГАРЕТ БАРИНГЕР

Пусть это середина декабря.
Зима меж нами вырастила сказку.
Мы соберемся на обед не зря,
горячий суп-пюре, и хлеб, и масло.
Дочь слизывает с хлеба масла слой,
касаясь языком прозрачных пальцев,
лукаво глядя – так – на нас с тобой,
на тень кота. Откуда кот здесь взялся?
Она встает, к замерзшему окну,
идет, дыханьем на стекле цветастом
растапливает черную дыру.
И видим мы снежинку или астру.

ГРАВЮРА

В центральном парке небо делит
Снег на неведомых деревьях
с тропой, которой
уж нет, а Он, слетая с веток
на белый, сам залитый светом –
светло-лиловый –
есть, и, не торопясь, по-барски,
настойкой трав степей татарских
искрясь, Он кружит,
то звездочкам военной части,
то мне с бобылкой иван-чая
за створкой кружев
глядящему заворожено
на бой, в траве Святого Джона
неразличимый,
подмигивает. И не иней
не видно за свеченьем, и не
видать личины.

ОГАРОК

Обмакивает в кровь печать
и ставит кляксу запеканки
на сон, прикладывает к ранке
лист вишни, учится молчать
Мацуо Таве Тагинаки.
Оставив тушечницу, взгляд
не отрывает от бумаги
и вспоминает небо над
пустынным островом – в пурпурной,
гуляющей по сини тьме
так много света, что звезде
прибиться некуда под утро.
Покуда падает огонь,
без славы погибает войско,
лепнине не хватает воска,
ржёт загнанный на скалы конь.

КУРАКОВО

Колхозной рощи окоём
порвал небес края,
и льёт, и льёт кисель ручьём
в морковные поля.
И если облака принять
за отраженье нас,
то я в траве – ни дать ни взять –
в сраженья гуще князь.
А ты поодаль от меня –
душа. Тебе легко.
Ковыль, душицу и тимьян
тобой заволокло.
Мир, обратясь в небесный бой,
стал бел и неделим.
И мы не шевельнем травой.
И в облако глядим.

* * *

Как дедушка, вечер рассеян,
теряет то реку, до дом,
то в красную летнюю темень
пускает пригорок, с трудом

средь пыли и облак клубучих
ладошкой нащупанный вдруг.
Свернулись, створожились тучи.
И не просыхает пастух,

бредет, спотыкаясь, за стадом,
за Нюшой с листом на боку.
Сбегает от зорьки ограда,
и я за оградой бреду –

лежать на шиповнике мокром,
сливаясь с лиловой листвой
размякшей – из заспанных окон,
на ощупь – упругой, резной.

ПЕРЕПРАВА

Темнеет. Армия спускается к реке.
Молчат солдаты. С ржаньем кони входят в воду.
Сажают кашевара на подводу.
Ползет со стенобоем набекрень
повозка в кашу на прибрежном склоне.
Оставив ношу, встали к колесу
борцы, один размазал по лицу
грязцу. И с шумом в воду входят кони.

Почти темно. Спускаются к реке
животные, бородачи без веры,
язычники бредут, легионеры,
гудят на непонятном языке.
Забыв про дом и быт, про смех и женщин,
мужья уходят в воду и сыны.
Никто не поднимает головы.
Тьма чавкает, гогочет и скрежещет.

Я падаю на спину, как в бою,
запоминаю берег твой высокий,
и полоснувший скулу меч осоки,
и запах тины, и звезду твою.
И яблоки. И радугу дугою.
Мать на лугу. И батя на коне.
Махни рукою мне!
Махни рукою.

* * *

По полосе прибрежной
от нас невдалеке
ты бродишь, как норвежка,
в зеленом свитерке.

Свой завтрак уткам крошишь
и щуришься на мель.
На кнопчатой застежке
малиновый портфель.

Серега "Яву" курит.
Вода бежит светло.
Далекий лес обуглен
бутылочным стеклом.

Ты оглянуться можешь
и, волны заглушив,
вдруг прокричать: Алеша,
давай с тобой дружить!

Я буду молчаливо
носить тебе портфель.
Топтать песок отлива
и щуриться на мель.

Но ты к мосткам уходишь.
И вот ты не видна.
А я сижу всего лишь.
Один, как ты одна.

И вглядываюсь строго
в воды нелепый свет.
Дай закурить, Серега.
И не молчи в ответ!

ДУЭЛЬ

Снежок витал над головою,
покачивался лес порою,
ложилась тень в морщины щёк.
Шел снег. И жал воротничок.

Бродили господа меж ёлок,
в лесу покрикивал ребенок.
Нес ящик кто-то с бородой.
Витал снежок над головой.

К чему-то вспомнилась невеста
слезливая, с ногами в кресло
усевшаяся... Мы одни.
Как старый кот, урчит камин.

Вот девочка идет в ночнушке.
Струится прядь волос за ушком,
шуршат по полу кружева.
Дыханье, шорох, тишина.

Вдруг кто-то перерезал нити,
и, дрогнув, крикнул лес: Сходитесь!
И я, вдыхая снежный гул,
навстречу зареву шагнул.

* * *

В четверг ко мне приехал папа.
Привез в подарок пистолет,
осеннее пальто из драпа
и сверток импортных конфет.

Он поздно вечером приехал,
мы не успели поиграть.
Попили чай с враньем и смехом.
С тоской. И я потопал спать.

Всю ночь я с кухни слышал шепот.
Просящий женский, злой мужской.
От косяка клин света желтый,
не двигаясь, следил за мной.

С утра с вареньем чай мешая,
я прятал слезы в рукаве.
Родная кровь, и кровь чужая.
Пальто и черный пистолет.

Уехал папа без вопросов.
Махнул рукой, бывай, сынок!
Его окурок папиросы
средь жженых спичек одинок.

СТАНСЫ

Летит листва. Сдается сквер без боя.
Сутулится прохожий на ветру.
Грустит на подоконнике алоэ,
которому былицы я плету.

Не удается мне сказать всей правды.
По кадрам подростковое кино.
Веранда. Скатерть. Солнечные пятна.
Теперь – листва, алоэ и окно.

Как мальчуган, оставленный на дамбе
во время шторма, слышу, как дышу.
Бреду с тобой за перелесок дальний,
топчу осот, спускаюсь к камышу.

По складкам тюль беру в свои объятья.
Сквозь твой октябрь мне дарит цвет окно,
цвет выцветшего ситцевого платья,
которое носила ты давно.

* * *

Горит огонь – камин, свеча, светильник.
Внутри огонь, снаружи снег дрожит.
Лександр Сергеич растрепал седины,
качнулся в кресле, книгу отложил.

Легко вдовцу в Белёве. Света пятна,
как сливы, скачут, ветку обломив.
Алёна чай заваривает с мятой
и чайною посудою гремит.

Легко читать роман, легко от хмеля,
как жил поэт и рукописи жег,
как, потеряв удачу на дуэли,
в Белёве сгнил за карточный должок.

Легко в окно разглядывать сугробы,
фигуры за замерзшею рекой,
деревья, словно веточки укропа,
когда февраль, а на душе легко.

Кисель овсяный ложкою мешая,
Лександр Сергеич думает свое,
и маленькая жизнь и жизнь большая,
как нити, завязались в узелок.

И вот живешь ты здесь в глуши вселенской,
и глушь тебе такая по нутру,
поскольку бог живет за занавеской,
и он поэта будит по утру.

* * *

В забытом парке падает листва.
Осенний кросс опять сдают мальчишки.
Местами шелушится береста
на синем небе, небе синем слишком.

С душою в рябчик пьяница встает
и топает к березам, чтоб назвать их –
доступными. Попали в переплет
угадыватель, делатель, читатель.

Над лужей дуб грозу свою занес.
Ведро. К стволу приставленные грабли.
И тычет в отмель свой разбухший нос
из бюллетеня сложенный кораблик.

ХУДОЖНИК ВЛАДИМИР ЯКОВЛЕВ

Утро пахнет листвой,
каплей крови из ранки.
Лес своей кривизной
выползает из рамки,

весь он полон утрат,
он сплошная разруха,
как лиловый квадрат
без зеленого круга.

Как сухое белье
на ветру под откосом...
Выпить теплый бульон,
закурить папиросу.

Дым плывет через лес
и ложится колечком
на озерный надрез,
на бороздку. А вечер

прячет в лес волчью пасть,
потому что так грустно...
На кушетку упасть
и к стене повернуться.

ТАРУСА

Куст малины малинов
и тяжел через край.
Здравствуй, Рильке Марина,
мелколиственный рай.
Здравствуй липа рябая,
дуб зарей подпален.
Как подраненный Райнер,
покосившийся клен.

Самовар под навесом,
лопухи, молочай.
Здравствуй дачная местность,
с дикой мятою чай.
Грядки репы под вязом,
зеленей полоса,
помидоры в подвязках
и лужок из овса.

Отлетает от спички
бледно-желтый цветок.
Громыхнет электричка,
прогудит тяжело.
Кто ее пожалеет?
Дым ползет не спеша.
Ели в новых шинелях
дышат горечью шпал.

Я не слышу твой голос,
одинокий поэт –
в сонных сумерках образ
с папироской в руке.
В синеве не вечерней
зеленеет река.
На отшибе качели
плачут без седока.

БУДДА ЗЕЛЕНОЙ РЕКИ

Плывем по теченью, как речка захочет.
Ни звука. И лодка, как кисточки кончик –
вибрируют ивы, пять горных вершин,
и белое облако рожицу корчит,
и вместе с волною за нами бежит.

Как ласточек линии, синий на желтом.
Медлительны рыбы, чтоб я не нашел их,
но вижу, как падают блики их вниз.
И падает веер из белого шелка
прохладный, как тронутый вечером лист.

Сады голубы. Светло-сини, как иней,
деревья, что движутся к волнам с повинной.
Но кажется в северной части реки
плакучие ивы лишь наполовину
небесную голубизну обрели,

клубок их ветвей розовеет нелепо.
Качнулся огонь над кострищем без пепла,
И двинулся вечер над тихой водой –
сам зеркало речки, сам зеркало неба.
Сам память о невозвращенье домой.

Снуют камышей золотые полоски.
Кувшинки тяжелые с каплями воска
уходят от лодки, что вздрогнула вдруг
и в отмель песчаную тычется носом,
чтоб скрипнуть и набок свалиться без слуг.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Ты ходишь через сквер из школы
дорогой самой длинной, лишь
бы встретить здесь меня. Не скоро,
но ты со мной заговоришь.

Замедлишь шаг и просто время
узнаешь, робость поборов.
Несется северным оленем
по напряженным венам кровь.

И вяз трясет листвою серой,
и лавочки стоят кругом,
и слушают пенсионеры
друг друга в шуме городском.

И также тряс олень листвою,
и девочки крошился мел,
и музыкою городскою
был очарован пионер,

когда тебя вчера я встретил.
Насвистывая танго, друг
петляет на велосипеде
гранита с Пушкиным вокруг.

* * *

Дождь разгладил обертку конфетки.
Воздух чист. Потемнело крыльцо.
Ненароком задетая ветка
заштрихует свое деревцо.

Духовей сушит волны на крыше.
Стало легче житьё без надежд,
попритихли сердечные мышцы.
Выйди в сад. Влажной вишни поешь.

Снова ласточки. Хлопнули ставни.
Слива свемовской пленкой рябит.
Сколько прожил, никак не состарюсь.
Мальчик вышел гулять, не старик.

Как сквозь лупу гляжу, как кормиться,
выгибая крутую дугу,
скачут круглые гули с карниза
мне в ладонь на моё гуль-гуль-гуль.

НЕЗАКОНЧЕННЫЙ СОНЕТ

Ирине

На дачных сотках сад горит узором елочным.
Рядится в свет веранда. Жуча в небо пялится.
Нарезан хлеб, ты перемешиваешь овощи.
Кусочек перца выпадает из салатницы.

Пойдем гулять. Кривую Мрежь в ее излучине
мы перейдем по самодельным белым мостикам.
И если будет на мостках доска скрипучая,
то ты наступишь на нее, и птицу осени

спугнешь. Прислушаемся. Тихо. Песня кончилась.
Но отголоски песни ветер не уносит прочь.
Густеют сумерки. Ты кутаешься в красное,
в мой старый свитер для походов мамой связанный.

КРЫМ

Накидка с облачной подкладкой
в палатке создает уют.
Кентавры бродят полем маков,
цветные яблоки жуют.

Наружу выглянешь, и правда,
по медленной волне огонь
бежит, цветы порхают в травах,
и бродит человекоконь.

Алее он на поле рыжем,
чем море и шумливый лавр.
И перекатывают мышцы
и луг, и море, и кентавр,

и лавр с рассыпавшейся крышей.
И только облако одно
молчит над нами неподвижно
со мной застывшим заодно.

БАСИЛОВА

За мной скрипя "не выйдешь если",
у Господа крошился мел
когда, мечтая о болезни,
в пустом замызганном подъезде
я на трубе ладони грел.

Я думал – с горлом воспаленным
пусть слягу я, сквозь жар и дрожь
снежинки смахивая с клена.
Ведь ты придешь ко мне, Алена,
и апельсины принесешь.

Я буду черствый, буду грубый
с таблеткой горькою во рту.
Печальный снег идет на убыль.
Стою, облизываю губы.
Уходит день, и ни гу-гу.

Не вспомнишь ты о человеке,
и мне пора идти домой.
Когда ты поднимала веки
на новогодней дискотеке
на танце медленном со мной,

а я бубнил: Алена, слушай, –
бежала музыка от нас.
Тянулась прядь волос за ушко,
и запах твой обезоружил
меня. И я не прятал глаз.

Темнеет. Богу снега мало,
Он крошит на влюбленных всех.
В твоем окне сияет лампа,
меня разыскивает мама,
а я жую холодный снег.

У БАБУШКИ В ДЕРЕВНЕ '77

Под ногами трава,
небо над головою
с белым облаком боя –
русичи, татарва.

Баба Маня. О ней
вспомнит доча с получки.
Слышен плач чьей-то внучки,
и кузнечик в траве.

Завалился под куст
бывший наш председатель,
не горяч и не хладен
и исторгнут из уст.

Пахарь Пашка гребет,
как моряк по Омеге,
по полям на телеге.
С козьей ножкой дед Петр

щурит глаз вдалеке
рвется облак бумажный.
Ветер гонит затяжку
от забора к реке,

над зеленой волной
разрывает колечко.
Пара облак на речке
наблюдает за мной.

* * *

Хлопочет дочка ради красоты.
В оконной раме небо цвета мыши,
и дождь пятнит железные листы.
Грохочет крыша.
Прогулки после хочется вздремнуть,
сквозь дождик представляя, как послушно
за нами утром повторяя путь,
потрескивает лед на тонких лужах.
А вечером сливовым на свету
от фонарей качающихся дочке
так хочется увидеть синеву
и воздуха холодного комочки.
Баюкает Мария голыша
за занавеской с крестиками ига.
Слезится семизвездие Стожар
над детской не игрушечной улыбкой.

* * *

Зашагать на стройплощадку мимо почты,
засмотревшись по дороге, как восточный
ветерок с листвою гонит на рассвете
вдоль бордюра целлофановый пакетик.

Закурить без фильтра у стены кирпичной,
совладав с на миг погас-воскресшей спичкой.
Клен в окне бликует, с липы опаленной
пламя скачет на забор, на ветки клена.

Помечтай еще о городке на море,
о цветах каштана в сквере "Лукоморье",
где богатыри в траве и желт Кащея череп,
где старик сажает внука на качели.

Будь как все с бельмом цветным во взоре синем –
в небе радугой сияет парусина,
и тебя в строю со знаменем пожарным
поведет на в горы пионервожатый.

УЛИЦА ЖУКОВСКОГО

Сияет тополь каждый вечер,
когда один бредешь до дома
решетки мимо – чет и нечет.
Бредешь, разглядываешь тополь.

С листвой, с коричневою кроной,
оранжевый, голубоватый,
он карликовый и огромный,
как в шторках фотоаппарата.

Шумит монах в наряде женском
свои тревожные бемоли:
Преодолей несовершенство
путем страдания и боли.

Чист в дерматиновом портфеле
листок тетрадки трехгрошовой.
Прекрасен мир на самом деле,
Как тополь у старинной школы.

ХАРИНО

Выклевывает хлеб из сора
у качки кочет золотой.
Какое-то забыл я слово.
Деревня... Вечер... Дух святой...
Зевнет собака, хрустнет хрящик,
пейзанка на уме себе
узрит, как в сумерках горячих
качнется серая сирень.
Блеснет луна охапкой сена,
засвечен синью, ослеплен,
колесами велосипеда
мелькнет в ограде почтальон.
Он нас разбудит утром рано, –
Вам почта, я не буду ждать, –
и вынув ножик из тумана,
свистульку примется строгать.

БЕЛЫЙ САД

Наша жизнь, как огонек моей каптерки,
подождивит, снег повалит – нечем крыть.
И пускай порой внутрях у нас потемки,
что напрасно вавилоны разводить.

С понедельника к котлу подсядешь – жарко,
включишь радио, о выборах одно.
Как Муслиму не запеть своё Фанданго?
Мама миа, мама миа, Фигаро!

Угораешь до субботы, как пожарный,
свет поуркивает, валит снег в тиши.
В воскресение с женою жаришь шаньки,
и на выставке с Крапивницким сидишь.

В мятой туче хитрый месяц шевелится,
и шевелится береза, как свеча.
Теплый воздух в темноте шуршит пшеницей,
и малиною изба освещена.

За картиною опять о грустном разном.
Снова входим в беспокойство без вина.
Грусть зальем, одолевают Карибасы,
и рассудок покидает берега.

Ни к чему нам бередить давнишни раны.
Обращусь к окну морозному с крестом
покосившейся от жизни старой рамы.
Ночь. Изба накрылась дымом, как хвостом.

* * *

Осень. Резь в глазах от клёнов красных.
Нет проблем с дождливостью и грязью.
Тени с веток, как с ресниц, текут.
И, сутулясь, бродит неврастеник
в парке вправду выжженном, осеннем,
натыкаясь каждый раз на пруд.

Облака плывут по тертым джинсам.
Синий цвет за лето не прижился,
шелухою сходит с рваных волн.
Серый пруд и лужи бредят морем.
Бродят пацаны листвой, безвольно
забивая свой десятый гол.

Набело выводим зиму мелом,
золотая осень одолела.
Почеркай свой старый черновик.
Сквозь очки со стеклами – от ветра
влажными – удачную примету
разгляди. Синица чик-чирик.

ЯСНАЯ ПОЛЯНА

В усадьбе нашей выпьешь чаю,
и подмечай, как старый Тит
в кустах телегу починяет
или сергибусом хрустит.

Как барин в дождь под крышей зябнет,
как на качелях по плечу
Степану облака с гусями.
Мальчишка. Даром, что барчук.

Картуз накинув, в поле выйдешь,
клубится воздух над тобой.
Светлы просохшие калмыжки
на черной пахоте сырой.

Томись, удилище закинув,
вздыхай, как верная жена.
Домой вернешься, кличь Акима,
чтоб самовары разжигал.

Пока в сенях шумят посудой,
укутайся в тяжелый плед.
Пусть заговаривает зубы
тебе непризнанный поэт.

ПРИСЕДАНИЯ ХВОСТА

Вот жил-тужил алтына возле
и, как внучок без каши, день
за днем переводил. Потерся,
как камушек в живой воде.

Жирел и в кружевах невестой
светился, до беды охоч.
Да вот щепа за сердце влезла,
и враз я стал убог и тощ.

И пыху поубавив, понял,
чего порой понять не мог.
Путь потерял, ан Бог напомнил,
на то в нас грех, на то он Бог.

Лужок под кашкой помнит небо.
Кремняет в роще. Новый день
придет, в саду посею репу,
чтоб жить в морозы без затей.

* * *

Мне речку видно с высоты,
тебе – тупик и цех в окно.
Я выпью кофею, а ты
от злой коровы молоко.

В открытой книге каракуль
и небылишные слова.
Дождливый окунь льнет к окну,
и ухает в ночи сова.

И после дождика рука
выводит буквы для души.
Вот зааминело в лугах,
и высыпали мураши.

Ну, здравствуй, питерская дурь!
Прильну ли, закрутив косяк –
приспеть душе чего – к окну?
Живот боится смерти всяк.

* * *

Когда сентябрьский день обидчив,
прозрачный лист летит к окну,
умчаться б к черту на кулички,
где кочет ходит по двору.
Хрустят тысячелистник трубчат
и безымянная трава,
когда ты вслед за тощей тучей
бредешь с ведром от родника.
Заглянешь за опенком в погреб,
закусишь, выйдешь на порог.
Гармошку сложишь Беломора,
достанешь спичек погремок.
Пыхнешь, дымок на месте встанет,
и рядом засинеют вдруг
вязанка дров, сарай и сани.
Промозгло... Плащик запахнув,
шагай к реке сквозь дебри сада,
по лугу, что вихраст и сед,
и первых заморозков запах
потянется тебе вослед.

* * *

Фонарь горит, и мельтешенье душ.
Задолго до рассвета много снега.
Нашарив тапки, двигаюсь под душ.
Шумлю водой. Встречаю человека.
Он заправляет лезвием станок
и полосу по скуле прорезает
от пенного виска наискосок.
Вода горит, и кафель светом залит.
На чистой коже волосок торчит,
порез у рта вот-вот закровоточит.
Забвение у зеркала, почти
клиническое. Бормотанье строчек.
Из бормотанья сложится строфа,
когда бетон на стройплощадку двинет,
и к трем строкам, заученным с утра
придут фигуры речи бригадира.

БОЛДИНО

Пока в деревне я немую,
будь, осень, осенью моей,
накинь косынку голубую,
затертый лапсердак надень.

Печальной почтальоншей Анной
с дрожащим в сумке карасем
в почтовый ящик деревянный
кинь треугольное письмо.

С похмельной боли золотую
плотвичку разгляди в кустах.
Приблизившись ко мне вплотную
дыхни огнем из уст в уста.

Скажи мне – будь в ладу с собою,
я с головой уйду в забой.
Из-за просевшего забора
махни косынкой голубой.

ОБГЛОДАННАЯ КОСТЬ

В зеленом томе с книжной полки
гравюры и каля-маля.
Князь Глеб во снах не ведал толку,
Степан-царь знал и сон и явь,
царь знал, что рвется там, где тонко.
Будь проницателен, как он.
Не будет у тебя ни дома,
ни снежных крестиков в окно.
Ни плача мамы в первом классе.
Отец заглядывает в дверь.
На хлеб намазывает масло
и сыпет перец на пельмень.
Шипеть яичнице на луже,
томиться вербе по теплу,
когда себя ты обнаружишь,
к сосульке руку протянув.

* * *

Мы ловили авто у развилки
и катили к Балтийской воде,
где у волн разгибаются спинки,
и деревья сгибаются где.

Возвращались ночною порою
в град, задумавшийся ни о чем,
где на Планерной пахнет листвою,
запах пива на Невском ночном.

На последнем сиденье маршрутки
убегающие фонари
наблюдали, назад обернувшись.
И у зеркала берег реки.

По деревьев оранжевым кронам
птицы в листьях клонились ко сну.
Милый ботик на шпиле огромном
быть похожим мечтал на звезду.

Утром шум в батареях будил нас,
мы с трудом покидали кровать.
Шли туману сдаваться на милость
и граблями листву собирать.