* * *

Согласно привычным законам природы,
в прошедшем никак не стихают шаги:
бойцы вспоминают былые походы,
будильник, звоня к перемене погоды,
по времени распространяет круги,

и частная жизнь открывается речи,
и я, охранять свои тайны устав,
живу в раздражении, близким перечу,
а прошлое строит случайные встречи
и свой неудобный диктует устав:

то спать не дает, примостясь к изголовью,
то настежь бросает ненужную дверь -
входи, кто горазд, и смотри, на здоровье, -
и вещи, что связаны с первой любовью,
мне некуда - некогда! - спрятать теперь.

* * *

Не бойтесь новостей из-за угла:
близ моря видно всем - Земля кругла.
Потоки речи обтекают страны,
и вот что странно: не шумит в ушах.
Как неудобно, что планета - шар:
бинты сползут почти со всякой раны,
лишь только будет сделан резкий шаг.

И мне не избежать ни маеты,
ни женщины, срывающей бинты.
Земля кругла, и все вернется снова,
и все пройдет. И все прошло не раз,
действительность являлась без прикрас,
и пусть в начале было только слово,
но чья-то боль затрагивала нас.

РИСУНКИ НА СКАЛЕ

Чудак, занимающийся не своею душой, а моею,
увы, никогда уподоблен не будет Матфею,
хотя может быть и печальней того, и что важно, правее,
и вот мой совет: пусть посмотрит рисунки на дикой скале.
Он сможет увидеть охоту, костер и кончину мужчины,
и долгие страшные пляски по поводу этой кончины,
и самый процесс рисованья, увлекший меня без причины, -
вот если бы все эти камни сложить на рабочем столе!

И самый процесс рисованья охоты, костра, погребенья
и, дальше, процесса... Как видно, отменное нужно терпенье,
к душе подбираясь чужой, опускаться ступень за ступенью
и очень бояться ("и самый процесс..."), что смыкается круг.
Сомкнется - при взгляде с высот, а на самом-то деле - едва ли,
с земли хорошо различимы витки бесподобной спирали,
упрямой пружины, чьи кольца пространство души распирали
и не позволяли повторов, и стали заметны не вдруг.

И зрителю надобно сладить с ее впечатляющей силой -
не всякий к скале подойдет, неумелый, смущенный и сирый,
ведь то, что так ясно казалось уже разработанной жилой,
при взгляде подробном всего лишь довольно туманный намек.
И самый процесс рисованья дается не с первого раза,
как те же охота и пляски под ритм первородного джаза,
а впрочем, рисунки - не тайна, достаточно верного глаза,
чтоб наш путешественник в души уверовал, что одинок.

* * *

А мы ведь знаем: что-то ускользает
(я не о том, что жизнь проходит мимо),
блеснет на миг в глазах - но не слеза, нет,
а большее... Наш день расписан, занят,
и спешка - вот напасть - неутолима,

и некогда приглядываться к бликам
(не верим в жемчуг в непотребной куче).
Когда же кто-то посветлеет ликом,
заговорив не так, как все, о близком,
торопим, чтобы повернул покруче,

в привычный круг. На этом повороте
и настигает смутная тревога;
предмет ее совсем еще немного -
и разглядишь, но что-то в нужном роде
опять ушло, и скажешь: слава Богу.

* * *

Вокзал с названием латинским на стене,
морской пейзаж, что остается в стороне,
татуировка на казенной простыне -
привычно связаны с понятием дороги.
И вот занятие - смотреть без мысли вдаль;
чем дальше дом, тем невесомее печаль,
и только времени упущенного жаль -
глотка свободы не дополучить в итоге.

Всегда (не привыкать) недостает глотка!..
Вослед вагону - запоздалый взмах платка
(платки не в моде нынче), и еще горька
миндальная вода в моем стакане,
и нету зеркала - смотреть, что за спиной:
там заколачивают выход запасной,
там - кучка нищих у растерзанной пивной
да складки бронзы на вчерашнем истукане.

* * *

Мне странно жить в осеннем городке
и счет вести цыплятам и удачам.
Я слышал, воздух призрачен? - Прозрачен!
И лист опал. Так славно, налегке
стал взгляд скользить по обнаженным дачам

и открывать то башню, то фонарь,
смешные старомодные затеи.
Мне кажется, сюда попал затем я,
чтоб все расставить, как и было встарь.
Пейзажи, правда, так меня задели,

что верю: воздух призрачен везде
и только ночью (тут пустеет рано)
фигуры пар преображает странно,
подобно отражению в воде.
Наверно, так невиданные страны

живут всегда: в сугубой тишине,
в забавах, для меня безмерно малых.
Так было встарь: сидели чинно в залах
(один - строчил), гуляли при луне...
И тонет мысль в каких-то там началах.

* * *

Я не подстроил, просто вышло так,
что всё свелось к явленью круглой даты;
затем и сторож мой попал впросак.
В пределах мест, достигнутых когда-то,
я рвался встретить собственную тень,
отброшенную в ноябре, день в день,
за четверть века до. И виновато
нашел на тени сор и дребедень.

Игра для взрослых -
век направить вспять
(запретная как бы открылась зона
свои следы так славно узнавать,
когда шаги печатать нет резона.
А в настоящем - грусть оконных рам,
и заколочен летний ресторан
в обозначенье мертвого сезона -
какой так нож с пылинкой дальних стран?

Не возраст же рождает эту грусть -
кому милы в пейзаже перемены?
Он - лишь урок, что помнят наизусть,
он - только ток внутри осенней вены
и наша суть, увы, с недавних пор.
А ветер с моря разметает сор
и принесет, я знаю, непременно,
в обрывках звуков, давний приговор.

ОСЕНЬ НА ВЗМОРЬЕ

Как неточно название - мёртвый сезон:
в небольших городках только жизнь начинать
в эти месяцы есть несомненный резон.
Если дождь зарядит - вот и кепка и зонт,
если снег - есть одежда под стать.

Неприкаянный люд исключен из игры,
улеглось наконец мельтешенье толпы.
Как-то принято ждать от осенней поры
Расставаний в печали - иные дары
Приготовлены здесь, деликатно скупы.

Вместо массы людской - вот идет человек.
Я не помню подобной возможности встреч.
Ускользают и чайка, и занавес вверх,
а на сцене - такой девятнадцатый век,
а со сцены - такая спокойная речь!

В человеческой речи былая нужда
скоро станет казаться немножко смешной.
Впрочем, все мы немножко смешны иногда,
все - немножко грустны, нас ведь ждут поезда,
суета и растерянность в массе сплошной.

ДУБУЛТЫ

Морской пейзаж щадили катастрофы,
сто лет назад он точно был таков;
как мы, им любовался Гончаров
в своих прогулках до Майоренгофа
от Дуббельна. Сто разных пустяков

придуманных, не искажают вида.
Благословен столетний перерыв.
Сюда спешат, всяк для себя открыв
любезное душе. Своя планида
у каждого, вернее, свой обрыв,

но что-то брезжит в воздухе такое,
что всем сродни, определяя круг -
совсем не дело добрых чьих-то рук,
а паутинка, луч, момент покоя,
давнишний голос, долетевший вдруг.

* * *

Как все, я назначаю веку цену
и - в ссоре с ним; поэтому на сцену
спешу, пока темно. Последний зритель
ушел в жильё, куранты бьют отбой.
Чтобы порассуждать с самим собой
о времени, не надобен учитель,
а слушателя завлекать - разбой.

Близ моря полдень был постыдно весел -
приду, когда ряды свободных кресел
сольются ночью, в пене и в печали:
я в ссоре с тем, с кем был накоротке.
Люблю, когда свеча плывет в руке
и теплые округлые печати
скрепляют протоколы на песке.

Ночь сновиденья пишет под копирку.
Открыта сцена - видно, отдан в стирку
тяжелый занавес с летящей чайкой.
Идет волна сочувствия, легка,
с галерки, из глубин, издалека -
отмерит срок ее строки случайной
того же века жесткая рука.

* * *

Когда-нибудь поздно, когда зарядит непогода,
мы все же присядем в прозрачном осеннем саду,
пытаясь понять направления часа и года
и скорость теченья исправить на самом ходу.

Смешно посягать на тяжелую скорость каченья,
гремит за оградой пустой одинокий вагон;
положим свой возраст на разные чаши качелей,,
горячее слово напрасно подбросим в огонь.

Взлетев на качелях, увидим чужие заборы,
затихшие рельсы в тумане сведутся на нет.
К затронутой теме теперь возвратимся нескоро,
случайно столкнувшись в неравном течении лет.

* * *

В детстве внушали, что надо летать без оглядки:
старшие смотрят, чтоб прошлое было в порядке,
им же известней, заведомо, лучшие цели,
им же понятней невесты-царевны краса,
да незаметна дурная в годах полоса,
да невдомек, что качаются вечно качели,
поочередно сверкают вдали полюса.

Поочередно взлетаем над сущею бездной,
маятник меряет время беседы любезной -
чем бы ни кончился в юности выбор невесты,
не обойтись без зимовок на всех полюсах,
где неприятности строго стоят на часах,
предупреждая, что нашей беседе не место
или не время - во всех часовых поясах.

Нынче жалеем, что жизнь пронеслась в беспорядке,
первых любовей находим под снегом - остатки,
сто экспедиций полярных идут на раскопки,
маятник меж полюсами мотает людей;
кто-то виновен в потерях, осколки идей
слишком пристрастны, и я выношу их за скобки.
Как мы летаем? С оглядкой на строй лебедей.

* * *

Эта жизнь - на ладони, как бы налегке...
Не хотелось бы жить в небольшом городке,
в три сезона еще не расцветшем,
с жалким выводком девушек на пятачке,
с непременным его сумасшедшим.

Очень нужен бывает такой персонаж -
подчеркнуть образ мыслей порядочный наш
и опасность иного броженья.
Наша жизнь - произвольных сюжетов монтаж,
но не сумма их, а умноженье.

И, конечно, сюжет о своем чудаке
у дворовых сказительниц на языке,
среди прочих (о кухне, скотине,
о соседском белье, о зеленой тоске),
он - изюминка в общей картине.

Если выкинуть кадр, остальные - не впрок;
сказка - ложь, если в ней не прозрачен намек.
Мой сюжет затерялся в прошедшем.
Остается уехать в глухой городок,
там - прослыть городским сумасшедшим.

* * *

Напрасно томил режиссер понятых в карантине -
ружье на стене не заряжено в первой картине,
а зритель, знакомый с игрой, ожидает развязки,
привычной за годы - поди-ка его ублажи.
Мы тоже вторжение в души встречаем в ножи,
со школы запомнив секрет разбавления краски,
а если честнее - то слишком привыкли ко лжи.

Дается непросто гастрольная наша поездка:
забылся язык - и путевкой зовется повестка,
и только у зеркала правду расскажут морщины,
стесненные в кольца. Кольцо годовое не врет,
не скроет, каким выдавался задуманный год,
и если дурным, то какие известны причины.
А нам еще хочется что-то узнать наперед,

продолжить пока не сомкнувшееся полукружье:
раз в жизни стреляют и неснаряженные ружья
(пожалуй, одно это правило неоспоримо).
Вину бутафора докажет, конечно, допрос,
но дело в аншлаге; на правду - особенный спрос,
как будто впервые актеры играют без грима,
без всякой подсказки предчувствуя гибель всерьез.

* * *

А все ж, сомнений нет,
была волшебной флейта.
Жизнь без нее - скучнее и бедней,
слагается из неподвижных дней,
и кажется уже: весна и лето
на этот раз склонились перед ней.

Конечно, первыми о ней узнали дети:
бежали на ее прозрачный звук
мальчишки - и вставали в тесный круг,
и забывали обо всем на свете.
Так в наши дни искус приходит вдруг -

с портретом Моцарта,
с задумчивым рассказом.
Идут часы, летит с деревьев пух,
я обращаюсь в неуемный слух
(четыре чувства дремлют, с ними - разум),
и трудно выбирать одно из двух:

идти ль под музыку за дальние пределы,
остаться ли под речи взаперти?
А мальчикам обратно не прийти.
И вот уже аллея поредела,
приоткрывая дали на пути.

* * *

Как цепочка из скрепок и спичек,
человек состоит из привычек
и в науке из множества гитик
выбирает домашний устав.
От общения с Богом устав,
из тюрьмы возвращается критик,
изумляясь препонам застав.

Все ему непривычно и внове.
Он - безумен; на выпавшем слове
не подловит его соглядатай,
оттого и обильны слова,
и своя ж узнается едва
в книге с давней, нечестною датой
черновая, как юность, глава.

* * *

Свеча - на праздничном столе,
в воспоминании о детстве,
в воображенье - в пору бедствий
единственный зрачок во мгле,
заплаканная - у иконы,
запретный свет во время оно,
нас высветивший на земле.

Нечастый гость - живой огонь.
Кто в наши дни поймет отвагу
свечою освещать бумагу,
а боле - поднести ладонь?
Строка зажжется в темных далях -
не превзойден уменьем Палех
(на черном - храм, жар-птица, конь).

А та (мело, мело) свеча
Непостижимее метели!
Спасем друг друга:
в самом деле,
что за болезнь - рубить с плеча?
Быть может, лишь при зыбком свете,
свечу затеплив в кабинете
для верных поисков ключа:

* * *

Запечатан в бутылке оторванный наспех листок.
Самому безразлично, к кому обратиться с призывом
откровенным, сумбурным, где нет ничего между строк,
кроме жажды какой-нибудь жизни. И гибельный срок
начинает идти с уносящим посылку отливом.

Там в короткой строке слышен вопль о спасении душ -
кто возьмет на себя то, что смертным пока не под силу?
Даже тот, кто в другом несомненно удачлив и дюж,
здесь спасует, затем, что нельзя бесконечно все ту ж
изнурять, для него до сих пор безотказную, жилу.

Пропадут наши души. Спасателей - нет мастеров;
кто-то старый горазд, да ведь скажут, что дело нечисто:
есть ли души - вопрос, а в судах повидали костров.
Если даже над тайной спасенья поднимут покров,
то и это не впрок сиротливой душе атеиста.

* * *

Трудно заметить, как время сжигает мосты;
книги стареют - желтеют под вечер листы,
краска становится неосязаемой пылью
и оттого не всегда узнаются слова -
то же, что как-то еще сохраняет молва
в воздухе нынешнем, вряд ли является былью;
так и на память тихонько теряем права.

Правда, что рукопись не поддается огню -
хватит охотников нас изводить на корню;
в воздухе свежем слова не подвержены тленью:
книги сгорают, а наша судьба непроста.
Память, по счастию, не остается чиста:
кем-то записана хроника Богоявленья,
кто-то взволнован нетронутым видом листа.

* * *

Учителю снится неверность ночных катакомб,
дневная дорога как будто исчезла в проране,
сюжет детектива мельчает на сером экране,
учитель в потемках с постели встает босиком
и шарит на полке фонарь, припасенный заране.

Учитель в рубашке идет напрямик через двор
(вприпрыжку, затем, что танцует, похоже, от печки),
сбиваясь с нелегкой тропинки, спускается к речке.
Разбуженный класс, почему-то сдержав разговор,
гуськом семенит, захватив по тонюсенькой свечке.

Неважной цепочкой по склону текут огоньки,
и даже газетчик лихой не обмолвился б: "лава".
А все же никто не спросил,
что за путь - вдоль реки,
идут среди ночи, прошедшему дню вопреки,
и верят учителю - значит, прошедшая слава

со школы начальной еще не забылась никем,
и так же неясен исполненный план сумасброда -
ему подчинился без веры бы лишь манекен,
а тут и Иуда нашелся; к тому ж, в тайнике
для черного дня есть заклятья особого рода.

Но старая вера до первого спора прочна,
потом расползется - не в моде добротные вещи;
учитель напрасно взывает, весомо и веще.
Как будто нарочно упрятана в тучи луна,
и старые карты учебника выглядят ветше,

как если б в дороге дневной их разглядывал класс -
округа меняется, многое в книгах неверно.
Лишение славы должно узнаваться наверно -
иные предметы проходятся в школе сейчас.
Иные предметы подчас возникают из скверны.

ПОДДАВКИ

Игру в поддавки неудобно назвать настоящей игрою,
как пьесою - пьесу, в которой нарочно не сыщешь героя,
и если случалось ввязаться в такую затею, не скрою,
фортуна, скучая, в те дни изменяла во всем остальном.
И это-то было удобно: сказать на измену - измена;
удача занудно верна лишь в ковбойском кино супермену,
а в нашей размеренной жизни сдаешь рубежи непременно,
забыв о себе, сочиненном -
безжалостном, ловком, стальном.

Оправданность наших уступок - не лучшая тема для спора,
бывало, игра начиналась, чтобы не обидеть партнера -
свобода отказа не стоит, увы, ни полушки, коль скоро
обидно прелестен противник. Прощаешь ему и корысть,
себе оставляя на долю лишь право начального хода
и право печального хода да имя победного рода,
в былые года без уступок прошедшего пламя и воду.
А, впрочем, измена - орешек,
который непросто разгрызть;

недаром в семейных преданьях находятся белые пятна,
недаром иные легенды вчера толковались превратно,
а черные дыры пробелов вбирали в себя безвозвратно
возможные в прошлом успехи в сражениях средней руки
и все повороты фортуны, и кухни старинной секреты...
Наивные наши вопросы на кухне иной подогреты,
а если есть спорное слово в классической пьесе, так это
догадка о том, что герои - такие ж, как мы, игроки.

* * *

Наш разговор, быть может, даст плоды -
сейчас дай Бог наметиться побегам;
вести его - великие труды:
важна прямолинейность борозды -
шаг в сторону считается побегом.

Мы осторожно пробуем слова -
факт попаданья можно выдать взглядом.
По тонкой нити ты идешь сперва,
затем в романе - новая глава...
И страшно видеть, что творится рядом.

* * *

Забытые цветы скучнеют на столе,
забывшего цветы не отразить в стекле,
забытое перо не помнит о крыле,
забытые слова витают между нами,
и, в общем, все равно, когда придет ответ.
Девчонке невдомек, что ей несли букет,
но если нет потерь, то и печали нет,
а радости нет-нет да светят временами.

Забытые стихи мельчают в суете,
и кто там - о любви? Нет смысла - в пустоте...
Единственный букет - на мраморной плите,
его сюда принес неузнанный прохожий,
и впору тут затеплить язычок свечи,
а то и преломить, как в марте, куличи...
Принесшего цветы попробуй, уличи:
с цветами или без
идем - и все похожи.

* * *

Когда смущает злоба дня
и я обороняюсь для
того, чтобы не множить горя,
день не уходит стороной,
не потрясает стариной,
и нужно в каждом разговоре
предвидеть поворот дурной.

Когда ж я равен сам себе,
уже никто в моей судьбе
не в силах переставить вехи,
и достигает высших сфер
мой голос, словно монгольфьер;
от страха я смыкаю веки -
но милосерден изувер.

Так много алчущих войны,
что остальные не вольны
пренебрегать дневной погодой
и носят дивные зонты,
плащи зловещей красоты,
не поспевают вскачь за модой -
и день изводит их черты.

* * *

Нам жить на Земле поспокойней могло быть, чем где-то,
где в небо два солнца пустили из жадности к свету,
ведь мы наблюдали на физике: сблизив два шара,
учитель хотел, чтобы искра пробилась, змеясь, -
и, подозревая меж сферами тайную связь,
пугались учебной тревоги и молнии шалой
(случись то на улице, в небе, - попадали б в грязь).

Сближенье шаров, очевидно, чревато разрядом,
и страшно попасть одному в промежуток, раз рядом
накоплена сила в клубках чужеродных извилин,
которую не распознать в самомненье своем.
Тем более страшно попасть в промежуток - вдвоем,
когда ты подруге помочь, как ни бейся, бессилен,
и трудно поверить, что ты в этот раз ни при чем.

Бывает планета при свете вечернем убога,
но солнца второго никто не попросит у Бога:
любители света сегодня, увы, - однолюбы,
и зря тяжелеют от силы чудесной шары.
Напрасно, двоясь, полыхают чужие миры
и трубы гремят на последнем вокзале, и трубы...
а мы на двоих обойдемся свечой, до поры.

* * *

Игрушка Люмьеров явила особенный кадр:
носильщик несет чемоданы - декабрь - дебаркадер
не меньше собора в Милане. Секрет мирозданья
вот-вот будет выдан движением тени в стекле
(так тайна рассказа трепещет в листке на столе).
В потемках вокзала предвидится зал ожиданья,
набитый людьми, проводящими время в тепле.

Все - ждут.
Среди прочих заметны влюбленные пары:
одно из условий любви - нарастая по пара-
болическим правилам, быть без истории вовсе;
любовь не выносит оставленных в зеркале лиц.
И лучшее - ждать. И любовники падают ниц,
пальто подстелив.
Время тонет в искусственном ворсе,
утратив надежду скользнуть на равнины страниц.

Все - ждут.
Кто убог, кто обижен - ждут новых пришествий,
и ждут понятые средь белого дня происшествий,
и ждут назначения пенсии взрослые люди,
иные - работы, какую бы славно начать,
и ждут сочинители - книгу подпишут в печать,
и дамы, боясь сквозняков, рассчитали, что будет
когда-нибудь время, в котором забудут печаль.

А мы - не пугаемся старости, те, кто снаружи,
поэтому - вдруг умираем, как птицы от стужи:
летели - и камнем. Расставят за нас запятые,
ведь кто-нибудь ждет, что стеклом изойдет потолок.
И если, бесформенный, брошен на площадь платок,
тогда вырастают заждавшиеся понятые,
впустив на мгновение в двери свободы глоток.

* * *

Что-то было похожее прежде, в теченье веков
повторялось не раз - летописцы работали даром,
потому что примером нельзя убедить чудаков -
им бы выдумать что-нибудь вроде очков,
а не то понесутся верхом на сраженье с радаром.

Ветряные радары листают сквозные крыла,
их легко заподозрить в служенье не нашему богу:
от волненья при встрече легко закусить удила...
Те ж - врасплох, врассыпную, в чем мать родила -
не успеют ударить в железку, зовя на подмогу.

От земли оторвется затерянный в небе пилот,
не заметив распада невидимой в воздухе нити.
Тяжко помнить о тех, кто случайно попал в переплет;
за виновных не бойтесь, наемный поэт воспоет
их благие деянья. Но истину - глубже храните.

* * *

Все, чем богат, раздавай по капризу любому -
твердые капли стучат по стеклу лобовому,
время идет все равно, объясняя, как проза,
тайную суть заскорузлых интриг на земле;
что-то еще остается в остывшей золе,
спутница тянется к югу, где теплится бронза,
вяло внимая речам о грехе и о зле.

Время избранников метит, рисуя морщины;
можно придумать часы и другие машины,
но не обгонишь попутной с тобою минуты -
что для машины понятия зла и добра?
С бронзой и золотом юга роднились вчера
(кстати, сейчас они тоже полезны кому-то),
но при возможности движемся в край серебра.

Ветер старается вещи сорвать с антресоли,
мчится пейзаж, диалог иссякает без соли
(правда, ее-то в избытке в серебряном море -
на берегу завершу свой рассказ о добре).
В эти края хорошо попадать в ноябре,
чтобы кристаллы сверкали острей в разговоре,
чтобы и руки остались потом в серебре.

* * *

Придорожные знаки ведут к тридевятой земле,
тридесятое царство прославят, наверно, газеты -
но соврать не дадут, и увижу в возвратном стекле,
что часы не спешат, не всегда достоверны приметы
и отставшую сплетню сорока несет на крыле.

Урожденный рассказчик, живу, в арифметике слаб -
верстовые столбы рассыпаются в сбившемся счете.
В неизведанных землях работа пойдет ли на лад
или, может быть, там позабуду совсем о работе,
ни молочной реке, ни кисельным подходам не рад?

Там меня с поцелуями ждет, не дождется толпа -
и уже возникает вопрос выживания в сказке.
Голубая мечта, как любовь молодая, слепа,
и напрасно сгущают иные художники краски,
чтоб терялась в картине обратная, к дому, тропа.

ПОКУШЕНИЕ

Это редкое счастье, когда, вдохновляя езду,
Бог, сидящий на правом сиденье, отводит беду:
в современных машинах водитель всегда на виду,
как на мушке, и вовсе не верит в присутствие Бога,
словно тот близорук в небесах, ослепленный луной,
пулеметную очередь видя как дождь проливной,
и один на один остаются шоферы с виной:
до небес далеко, а реальны - закон и дорога,

и сидящая справа подруга отводит глаза -
невдомек, что у встречной машины легки тормоза,
а противник расчетлив и ходит, понятно, с туза,
и надежда на козырь не то что мала, а нелепа,
оттого и ответчик допущен теперь на порог -
убеждает, что надобно скромных держаться дорог.
Только если на правом сиденье присутствует Бог,
кто же будет чужим поучениям следовать слепо?

ЗОНА

Меняется странно знакомый пейзаж за чертой карантина,
там рельсы нелепо окрашены охрой с добавкой кармина;
бурьян и цветы между шпалами - редкая нынче картина,
все меньше теперь остается дорог, что ведут никуда,
печальных при самой пронзительной летней погоде.
Теперь созерцание и неподвижность как будто не в моде,
дороги старинные путников дальше, чем прежде, уводят -
гремят и блистают и в хмурую осень, сверля города,

сверлят и блистают в земле, где еще катастрофы не знали
и люди пока не ушли из округи и верят едва ли,
что именно здесь декорации быта исчезнут в провале,
и гиблое место начнут поезда обходить стороной.
Меняется странно пейзаж за какой-то неясной чертою,
там рельсы заброшенной ветки желтеют с такой быстротою,
как листья, ненужные дереву (помнить, однако же, стоит,
что соки ствола продолжают в цистерне бродить наливной).

Под деревом девушка может читать свою Красную книгу,
но ей не понять (заучив описание нужного мига)
того потрясения разума, скорого общего сдвига,
что в баллах по Рихтеру вряд ли светила оценят при нас.
Какие слова прочитать, чтобы выскочить ночью из дома,
ребенка схватив в одеяле и в небе не видя фантома?..
Составы - в одном направлении сгинули, болью ведомы.
Дорога покрылась цветами, каких и не видывал глаз.

* * *

Давно забыта суматошность лета,
вернется, нет ли - как-то все равно;
теперь - покой, а лишнее - отпето.
В огромном доме лишь мое окно
одно горит задолго до рассвета.

Меня тревожит быстротечность срока,
с ней не в ладу вчерашний счет удач,
затем, что время тратится без прока.
Вот и вчера я слышал женский плач
и был смущен наглядностью урока.

* * *

И вот что некстати: промчалась комета Галлея,
ее фотографии нет ни в одной галерее -
работа еще далека от витания в небе,
и важно, что теплая осень подходит к концу.
Покуривать трубку мне было бы очень к лицу.
Но вот что некстати сегодня: забота о хлебе,
когда час за часом неделя идет по кольцу,

а сам добровольно себя заточаешь в квадрате,
в котором уж точно привычные вещи некстати.
И сам я некстати на фоне подвижного люда,
который себе из всего извлекает резон -
его-то на море не выманить в мертвый сезон,
когда одиночество тихо сквозит отовсюду
и так откровенно подчеркнут пером горизонт.

Но каждая мелочь, известно по фильмам, - улика,
устроено мудро на свете, что всякое лыко
годится в строку, попадая в хорошие руки.
Зажившейся осенью мелочи очень в цене,
и только некстати никто не подходит ко мне,
боясь занести городские скоромные звуки,
хотя я зеленую лампу держу на столе.

* * *

Иду за зеркалом в соседний магазин -
куплю такое, что лицо преувеличит.
В нем каждый штрих, пусть он совсем неотразим,
значенье обретет. Ну что ж, вообразим,
что в зеркале предстанет сумма, а не вычет.

Там - сумма всех поступков за года
и помыслов, пока не воплощенных в деле:
все мерно, день за днем, не медля никогда,
накладывались, каждый - точно борозда,
на отражение, имея тьму в пределе.

Я с ними всеми был хотя б в лицо знаком,
а тут, уехав наспех на работу к морю,
оставил зеркало - живу, как под замком,
на ощупь бреюсь и в сердцах кляну закон
природы, помогавшей этакому горю.

В трудах накопленного прошлого не жаль
одним глупцам, легко живущим без накала.
Нить бытия, на грех, закручена в спираль:
глядишь на свой же след, а постигаешь - даль,
подумывая всё начать сначала.

ДРУГОЙ ВЗГЛЯД

Здесь, кажется, нельзя читать с листа:
нагая суть последнего куста,
песчинки под ногами, каждый атом
узнаю тотчас, возвратясь к пенатам -
и все-таки в знакомые места
опять вступаю: с фотоаппаратом.

Вчерашних снимков залежи в столе:
вид из окна, прекрасный блик в стекле,
старинный дом, перроны электрички,
опавших листьев ветхие странички,
кафе и берег - то в своей земле,
с чем связывают нежность и привычки.

На этот раз меняю объектив,
его на ту ж натуру обратив,
на те же дюны, станцию и дачи -
и тот же мир отображен иначе,
хотя вчерашний сохранен мотив.
Признаться, я боялся неудачи,

но дело в том, что стал тесней простор,
смягчились тени с некоторых пор,
придвинулись к ногам черта прибоя
и горизонта чудо голубое,
а главное, о чем весь разговор,
и люди стали ближе меж собою.

* * *

Из рода моего никто не жил в саду,
в диковинных цветах, как в книгах, понимая,
к тому же - на юру, к тому же - на виду...
И если я теперь у входа в сад сойду
на незнакомом мне глухом витке трамвая,

то сразу чужака признают сторожа -
кто попадал в беду, не смоет отпечатка,
а, может даже, им особо дорожа,
охране бросит смех, бесспорный, как перчатка.
Невидима, лежит во времени межа.

Недружелюбный взгляд почувствую спиной -
лакейская вражда тяжка, неизлечима, -
но женщина теперь пойдет (в саду!) со мной;
я объясню ей, чем хорош пейзаж земной,
и знаю, что уйду, и неважна причина.

* * *

За облака цеплялся напрасный шпиль, остер,
а наклони - он глянец былой содрал и с луж бы,
и подразумевался витраж - как бы костер, -
ведь был известен с детства пейзаж: река, костел
(сравнимый с обелиском, давно не знавший службы).

Пусть утекла сквозь годы без счета пра-вода,
ушли иные люди, в высокое не веря,
мы с древними камнями прощались навсегда,
но тонкой струйкой жизни, внезапно, провода
возникли у костела и проползли под двери.

О времени, пространстве и о повадках муз
вступили в спор студенты осеннего семестра
(у паперти сбивался нечаянный союз),
и, сваливая с кровель молчанья давний груз,
просачивался в щели нездешний звук оркестра.

"Там - запись", - охлаждает туристов добрый гид,
а в воздухе витает концертных залов зависть.
И неизвестен зодчий, ничем не знаменит,
и музыка Вивальди всего не объяснит,
но чем-то позже станет сегодняшняя завязь?

СТАРАЯ МУЗЫКА

В старинных гравюрах не частый сюжет - музыкант в интерьере;
каких-то не стало портретов - неведомы наши потери:
Сочувствовать, кажется, можно непонятой жизни Сальери:
не самое скверное было - остаться в прекрасной тени;
а хуже - другое: бывало, сомненья ворочались глухо,
работу ума не теснила работа изящного слуха,
пусть точному знанию формул нет места в имении духа,
с какой непонятной любовью их в этот предел ни тяни.

Теперь-то мы знаем наверно, как мало спасают любови,
гораздо дороже бывает весомое действо любое
и даже решение формул, на вкус и на взгляд лобовое, -
вот если б из нот откровений легко было строить ряды!
Куда ж со своею любовью деваться и с Божией искрой? -
последнюю, впрочем, упрячут в какой-то коробочке быстрой,
и прежде чем скажешь умельцу: "Линейки для записи выстрой," -
посыплются нотные знаки в предчувствии близкой беды.

Куда же при этом - с любовью? Давно не летают амуры,
которым законное место в виньетке старинной гравюры,
печатаем ноты, как должно, наверно, печатать купюры,
и все-таки старая музыка где-то звучит вдалеке.
Ты алгебры новый учебник отложишь, жалея об этом,
придешь наконец - не ко мне, а как будто за дельным советом;
я лампу зажгу и открою страницу со странным портретом:
знакомая нам обстановка и Моцарт в седом парике.

ПРИСУТСТВИЕ

Странный феномен - присутствие женщины в доме,
в спальне без мебели, без обитателей, кроме
выданных зеркалом, не упомянутых в томе,
где собеседников можно найти имена.
Можно, к тому ж, говорить о присутствии духа -
полный набор междометий рассыплется сухо.
И на пророка бывает, как видно, проруха,
если близки непростые для нас времена.

Странный феномен - лишение женщиной воли;
жалок наш ум, не играющий более роли
при попадании в женское жесткое поле
прежде, чем свидимся даже: бежим на ловца
запертым домом, по гулким ночным анфиладам.
Кто-то присутствие выдал нечаянным взглядом.
Странное дело - Вселенную чувствовать рядом,
если смущен пустяком - отраженьем лица.       

* * *

Минувшее, оно же где-то есть -
в соседней комнате, на улице, на даче,
и от него еще возможна весть:
бесследно не уходят неудачи,
добро не пропадает без отдачи,
а некогда потерянную честь
поднимет кто-нибудь - нельзя ж иначе.

Не отвратить и завтрашнего дня:
подводят кадры, снятые на пленку,
что не боится тлена - ни огня,
ни сырости; показанным вдогонку
замечу: время рвется там, где тонко -
не перед прошлым. Объясню, повременя,
что слова "было" нет: "всегда" - и только.

И первая любовь не умерла,
живет с последней ближе, чем с сестрою.
В обеих женщинах (коль нет числа -
во всех) одна черта, в одном настрое,
была любима, видно, и не скрою,
что женщина была - одна. Дела
судьбы своей чудны порою.

* * *

Орган воскресной соблазняет мессой,
а осень так прохожих распугала,
что якорем лежит у моря грусть.
Любимая летает стюардессой -
похоже, что на выставках Шагала
картины заучила наизусть.

В ее открытках я не видел фальши,
но были же пустые разговоры,
слова прощаний сведшие на нет.
Я у морской черты - куда уж дальше?
Становятся возможными повторы,
когда исчерпан полностью сюжет.

* * *

В светлой раме окна - полюбуемся видом -
напоказ освещен мой теперешний идол,
золотая сосна, невозможной рукою
извлеченная, вся, из куска целиком -
талисман, что с собой не прихватишь тайком;
я привязан к нему - он хранитель покоя,
он хранитель любви - и тебе незнаком.

По утрам он выходит ко мне их тумана.
Жаль, негоже делить пополам талисманы:
будет всяк при своем, раз не делятся доли -
так какой ты взяла бы на жизненный срок,
мне хотелось бы знать? Любопытство - порок,
и затем остается единственной в роли
золотая сосна с белым морем у ног.

* * *

В нашем не очень-то строгом порядке порою
тянет отвлечься от нужного дела, не скрою;
так и пребудет, пока не найдется героя,
чтобы на нем задержать разбежавшийся глаз,
чтобы в пустыне издать подобающий глас -
он же уйдет в неожиданном месте из строя,
слишком привыкнув во всем обходиться без нас.

Впрочем, все то же нетрудно представить иначе:
чтоб отыграться на нем за свои неудачи,
чтоб усадить за решение старой задачи...
Он - покусится на ваши жилье или хлам;
тяжесть удвоишь, судьбу поделив пополам,
всю уступая герою, умножишь, тем паче.
Так и размысли, что лучше: ярмо или срам,

так - опасайся невидимой грани стриптиза,
так - балансируй на зыбкой полоске карниза,
в зеркало глядя, придумай свою Мону Лизу,
чтобы лукавство верней сохранить на века.
Было бы время, и если послушна рука,
то, чем богат, раздавай, не противься капризу -
лишь не подаришь восторга от черновика.

* * *

Худеет стенной календарь, ежедневно билет отрываю
(кондуктор еще охраняет набитое чрево трамвая)
и, память себе отравляя, смотрю в невозможные годы,
когда не хватало терпенья прилежно вести дневники.
Но в прошлом сливаются рельсы, попутчики все - двойники,
и времени первых открытий текут бесполезные воды
сквозь пальцы и частые сети, законам иным вопреки.

Стенанья и скрипы вагона затронут здоровую жилку,
узнаю в воде отражение - детский надрыв - пассажирку
давнишних времен, а в вагоне - все те ж теснота и обида;
как в школьные годы, к ней трудно пробиться в дыму, в толчее.
В стекле отраженье - икона, но тень на давнишнем челе
спускает зеваку на землю, он нервен и шутит для вида,
как будто ему оставаться теперь одному на земле.

* * *

Одинокий растерянно бродит по свету,
грош цена моему, мимоходом, совету,
я и сам задержаться ни с кем не умею,
даже если совсем не торопят дела;
как ребенок, забытый в вершине угла,
одинокий, подобно бумажному змею,
и глядит с высоты, и не делает зла.

В ранней школе все пели в старательном хоре,
но и змеи парили над кромкою моря.
На прогулках за нами следили портреты -
с голубой высоты славно видно окрест;
глубину высоты не опишешь в присест,
растеряешься в ней: разве можно - про это?
Самолет без подмоги проносит свой крест.

Я, со змеем, бессилен прийти на подмогу.
Одинокий случайно прибьется к порогу.
Не хочу, чтоб меня искушали толпою,
обойду стороною случайный порог:
что быть может за дверью - диван да пирог? -
не приманка для взрослых. Блаженство тупое
им не впрок. Одиночество - нет, не порок.

* * *

У зимнего моря слоняется пеший рыбак.
Облаянный чайкой, он друг беспризорных собак,
которых не терпит курортный ухоженный город.
Нелепа фигура с ненужной газетой в руке,
вагоны из детства на стрелках стучат вдалеке,
и в зал ожидания гонят тоска или холод,
но берег весь день сохраняет следы на песке.

Для наших прогулок близ моря довольно земли,
пускай отдохнут от веселых времен корабли,
а для отступления близость железной дороги
важна и достаточна, правда, обратный билет
истрепан в кармане, негоден за давностью лет,
и зимние чайки взлетают в понятной тревоге,
когда человек, возвращаясь, ступает в свой след.

КАФЕ "АРАБИКА"

У моря другого, у теплого моря стараются греки,
чтоб всякий вошедший пустил свои корни в кофейне навеки -
их с детства учили заваривать черный размолотый порох,
а нам преподали когда-то, что дым не живет без огня.
Нежданные страсти на юге легко разгораются в спорах,
и есть своя прелесть, наверно, в сражениях вздорных и скорых,
но дым, загустевший в кофейне, туда не пускает меня.

У здешнего моря течет по гостинице запах лаванды,
пришедший на лодке никак не похож на туза контрабанды,
ведь годы и версты прошли, и затеи - иные любимы;
лишь черного пороха бочка хранится в кафе неспроста.
Пускай говорят, что в округе издревле живут нелюдимы,
но пахнет не порохом осень, и, почты верней голубиной,
слетают догадки о прошлом на светлую площадь листа.

И я - завсегдатай у стойки, где варится кофе без дыма
и рушатся в мельнице зерна, как вещие черные дыры:
пространство и время беседы сливаются без перехода,
и можно уже не трудиться, чтоб выбрать начало верней, -
последние новости с моря, озябнув, несут пешеходы;
пристрастному взгляду открыты прозрачные козни погоды
и свежее хитросплетенье прозрачных и цепких корней.

* * *

Так и не встретимся, будешь стоять на пороге,
чтобы биограф сочувствовал нам в эпилоге -
наши дороги иссякли, не встретившись в точке,
вот и глядишь на прохожих, считая года:
каждый уходит из жизни твоей навсегда,
вот и глядишь на часы, сочиняя отсрочки,
вот и следишь, как течет вдоль дороги вода.

Можно, конечно, наивно идти на подлоги -
знаю примеры, - но навыков нет, и в итоге
так и не встретимся. Много дверей в коридоре,
не угадать, где стоишь, прислонясь к косяку.
Столько невстреч происходит на нашем веку,
что и с тобою, себя утешаю, - не горе.
Горе - привычка потери сводить к пустяку.

* * *

Печальны тромбоны, не взявшие нужного тона,
грустны тромбонисты, в руках - канцелярские скрепки,
безудержны стекла пустого от старости дома,
чей скромный чертеж - на странице забытого тома,
и все это - повод к распитию горьких и крепких.

Но что-то живет в оставляемых нами жилищах:
в иных - не нашедший достойного выхода ветер
и крест на полу, нарисованный полной лунищей,
в других же - случайно опавшие в комнатах нищих
тяжелые мысли о том, что творится на свете,

и ситцевый шелест, и время, прошедшее мимо,
былое присутствие (к слову, имеющий уши
легко постигает безумный подтекст пантомимы)
любимых. Постройки снесут, и, живущее мнимо,
пройдет - то, к чему по привычке лежат наши души.

* * *

Стремление к симметрии - ошибка?
Несимметрична в зеркале улыбка,
бессмысленно подправленная гримом,
хотя и симметричны зеркала.
В любую даль вглядись из-за угла -
и вот она во всем пространстве зримом
совсем не та, что до сих пор была.

Не жди от жизни чуда повторенья:
вмешается не Бог, так сила тренья -
сместит часы, и к месту давней встречи
та девушка сегодня не придет;
в любую даль гляди, за поворот:
просторы те ж - те времена далече.
Она и не узнала б: ты - не тот.

* * *

Таков удел: всю жизнь копать колодец.
А тем, кто сердцем слаб или - уродец,
к тому ж нетерпелив, урок не по плечу.
Другим не занимать старанье и отвагу,
к исходу дней неведомую влагу
добудут - воду, кровь или мочу,
а то, в насмешку - мутненькую брагу.

И многие лелеют в душах смуту;
Всё - в прах, коль усомнишься на минуту.
Добра желают гости дорогие,
мол, не дойти до нужного пласта
и, знать, напрасный труд и нищета:
Быть иль не быть - пускай решат другие,
но нам решать - способность иль тщета.

ФОТОАТЕЛЬЕ

Как место одно лишь годится для вещи в хорошей квартире,
так, можно представить, и всякому сущему в видимом мире
намечены время и место, и кубок, под занавес, в пире;
попытка вмешаться из зала, на взгляд драматурга, смешна.
Но все ж декорации ставит фотограф, создатель портрета,
клиента навеки связав с содержаньем чужого предмета,
а тот до какой-то поры снисходительно смотрит на это -
такие, как сказано, нравы, такие теперь времена.

Знакомых людей мы теперь представляем на фоне пейзажа,
неведомых мест, где они не бывали ни разу и даже
не поняли толком картинки в пустом ателье, ведь она же
была за спиною, как будто, и свет ослеплял неспроста.
А им, присмотревшись к себе, станет важно увидеть натуру -
и вот покупают билет и какую-то аппаратуру,
и щелкают споро затвором и меру презрев, и цензуру,
и видят впервые на снимках вчерашней поездки места.

Фотограф в провинции знает свое назначение туго:
вот житель в чужой бескозырке и сбоку, под ручку, подруга,
другой - затерялся, счастливый, под тучными пальмами юга -
но как им потом разобраться в пространствах его ремесла?
Непросто теперь разобраться в пространстве и времени нашем,
себя отделяя от фона, где мы размышляем и пашем,
нельзя же из прорези круглой увидеть, где задник не крашен,
что поздно, что нового нужно теперь дожидаться числа.

* * *

Казалось бы, избавься от оков -
и все свершишь, и просветлеет память.
Я - скован был и глух, и был таков,
а голоса из светлых облаков
взывают, но еще не могут ранить

меня по эту сторону черты:
как струи ветра, обтекают звуки.
Не скоро лечатся от глухоты --
врач, исцелися сам, пока чисты
не помыслы твои - хотя бы руки.

Терплю до поворота колеса;
кого-то узнаю в далеком хоре,
и с каждым днем крепчают голоса,
мужской и женский, это - полюса,
а шар - не охватить, такое горе!

* * *

За час до отхода останется сущая пропасть
несделанных дел и никем не написанных писем,
а с ними - тоска по еще не облетанным высям
несчастных любовей, и это банально и - пропасть,
и этот не прожитый час наперед ненавистен

за то, что всего не успеть до удара курантов,
который отмерит отрезок от шпалы до шпалы;
лицо машиниста скрывается в облаке пара,
за час до отъезда решаются судьбы талантов,
врагов и влюбленных и даже влюбляются пары,

за час до отхода сдвигают отставшие стрелки,
и нам невдомек: часовой изменяется пояс,
и стрелочник волен спасаться побегом на полюс,
он будет оправдан,
а мне - исправлять недоделки,
и так никогда, никогда не отправится поезд.

* * *

Накалилась толпа, ожидавшая в воздухе спертом,
в нашей поздней игре отменили последний запрет:
изменяется все, вероятно - и правила спорта,
люд спешит на турниры, заполнены аэропорты,
и никто не берет для страховки обратный билет.

Так на зрелости лет обращаемся к древним приметам -
игроки суеверны, а память позора свежа,
стоит лишь возомнить, как она принесется с приветом.
Мы под Богом одним притерпелись к судьбе, и при этом
норовим устоять на отточенной кромке ножа.

Накалилась толпа, ожидая снижения правил;
обещанья свободы, и те разжигают азарт -
а отставка судьи, что дворцовой командою правил,
а обещанный приз в дорогой ювелирной оправе,
а другие посулы - неужто не путают карт?

ПЕНА

Неузнанные - подаем узнаваемым тайные знаки,
в семье нет труда затеряться, тем более - в толпах инаких.
В горячих котлах открывается взгляду невнятная накипь,
которая - клочья и пена, как нам объясняет словарь.
И пена, и клочья волнуются в вареве всякой столицы.
На стендах полиции - фото; почти одинаковы лица,
и можно теперь, перед зеркалом встав, лишний раз удивиться,
что кто-то, устав от кипенья, в котором иссяк календарь,

не вывел, что пена и клочья, и снимка отдельные части,
и некто в твоем зазеркалье подобны хотя бы по масти,
и тут же не кинулся город спасать от великой напасти
затем, что впервые в картину сложились чужие черты.
Ему невдомек, что для фото черты размывались годами,
что серая накипь годится лишь в зимнюю ночь для гаданья
и, снятая даже, осядет, не узнана, меж городами,
а снимки, не связаны с этим, до нужной дойдут черноты.

Обидно, что с накипью можно смешаться в котле постепенно,
теряться неузнанным в гуще - награда страшней, чем измена:
тогда вся работа насмарку, и только лишь клочья и пена
и при мировых катаклизмах пребудут у всех на виду.
Но славно, что можно, что просто остаться неузнанным в гуще -
уже безо всякой помехи работать честнее и пуще,
пусть рядом певец и торговец сойдутся, мудрец и непьющий,
а срок истечет - и найдутся
итоги - представить суду.

* * *

Вечный пейзаж не дает живописцу покоя -
сколько же можно одною и той же рукою
маслом писать горизонт и холодное море?
Тонкою тушью рисую все ту же черту,
что начинается где-то в мазутном порту,
а продолжается в чистом соленом просторе -
некий рубеж, за которым ищу пустоту.

Чаша, лежащая - до,
наполняется новым,
всякое утро - своим отношеньем к основам,
тайна же в том, что, по мнению неучей, море
вовсе лица не меняет - вода и вода;
взгляд, посторонний для вольной стихии, всегда,
сам - безучастный, приносит лишь горькое горе,
также и - морю, в него поселяя суда.

Если же верить художника чистому взгляду,
чуждо морям кораблей безобразное стадо -
он бы оставил лишь чаек, дорвавшись до власти.
В чистом стекле отражаются связи времен.
В строгом источнике черпает тот, кто умен
или дошел до черты, избегая напасти,
или в отцовской семье как поэт заклеймен.

* * *

Нередко слышу флейту за окном
и барабаном ставший метроном:
там инвалид - ему стакан налейте -
играет проходящему полку.
И так всегда: под дудку, по гудку...
А я б хотел, чтоб девушка на флейте
играла, разгоняя грусть-тоску.

Покуда полк наивно входит в раж,
на кухне у меня висит пейзаж
с купальщицей в туманной перспективе.
А наши речи где-то позади,
мы грусть-тоску пригрели на груди;
былые письма теплятся в архиве,
но как вокруг да близко ни ходи,

вернется несогласие опять:
та, смутная, не стала бы играть
на духовом печальном инструменте -
она жила в другие времена,
на дудочке играла не она,
и я не верю записи на ленте,
когда такая музыка слышна.

* * *

Вернуться на берег, где дети пускают небесные змеи,
туда, где пространные речи вести сам с собою посмею
без риска прослыть сумасшедшим
(но скучно бывает без риска,
и риск несомненный -
прослыть эмигрантом в приморском краю)?..
Готовясь к отъезду, просторные мысли помельче крою,
а прочие сборы излишни:
до моря так просто, так близко
доехать, лишь надо у кассы часок помаячить в строю.

Вернуться на берег?..
Я строю подробные дальние планы,
как будто ко мне подступает бродяжье кусачее пламя,
а дом - промолчу, потому что меня выживает из дома
печальная зависть к приезжим, из коих любой одинок.
...где дети пускают воздушные змеи?
Там прежний песок
уютно накрыла невинного снега истома,
а грешное море январь переделал в корявый каток.

Вести сам с собою посмею пространные вольные речи,
надеясь до истин дойти, подозрениям старым переча,
а дома приходится даже глагол обрывать на приставке
и трудно сплести мало-мальски приличную связную цепь;
в построенных планах сплетаются накрепко
средства и цель,
толкает азарт в одинокой игре увеличивать ставки,
уже не боясь ожиданье удач отразить на лице.

Вернуться?
Неплохо б приехать на море, как детстве, впервые.
Небесные змеи гуляли б с детьми, словно сторожевые
собаки; известия сверху стекали бы в руки по нитям -
мы так до войны познавали высокого ветра слои.
Сегодня лелеем неверные воспоминанья свои,
по новым дорожкам навстречу былому несет по наитью,
и кстати - воздушные змеи и долгие речи сии.