* * *

Либо временно всё это, либо, увы, справедливо.
Сиречь ссылка, где ты забыта, мала, пуглива,

Где от всякой стервы, судьи-сиповки
Имешь что от сырой верёвки,

Выселенье души из кипящего котла,
Азии, коей сгореть дотла,

Перелёт тела от аравийских
Древних чинар до берёз российских.

Камо грядеши? Да поперёк,
Отрывая с треском за клоком клок.

Ужасайся, жалуйся, жгись, южанка,
Ах, бедняжка, неженка, каторжанка!

Пусть шипят о грубой фронде и фальши,
Поезжай дальше, поезжай дальше,

Затеряться, стариться, раствориться,
Выйти вон там, где не то творится,

Петь аллилуйю другому тесту!
Где незлобивый блажит, ищи то место,

Где не прёт различие, лезет сходство,
Ах, сошли восвояси своё превосходство!

Собирай скарб, покидай приют,
Поезжай дальше, пускай прибьют!

* * *

Всё шепчу, причитаю, пишу и плачу.
Церковь не лечит и поп дурачит.

Мрут соотечественники, сходят с ума
Мачеха Россия и я, видать, сама.

Господи, приди кто-нибудь сильный,
Забери, забери из этой косильни,

Из этого вивария, мыловарни-живодёрни,
Забери или вздёрни –

За Рамит ручейный, арчовый, горный, –
Лагерь концентрационный!

Мой Душанбе, беглый, голодный,
Не отпустивший – родный!

За мою Родину, страсть, растраву...
Куда ни кинься: слева и справа.

* * *

Входите тесными вратами!
И мы идём, и топь под нами.

Ты с повреждённой головой,
А я с тобою и с сумой,

Твоя мятежная жена,
Отпетая, как сатана,

Богохульствующая и молящаяся,
Уже дымящаяся,

За тебя вцепившаяся в грудь миру,
На горбе прущая твою лиру,

Враз выцарапывающая глаза.
Ежели кто не за;

Оберегу, разъярённая самка,
Миру – мошенница, тебе – мамка;

Не молитву шлю в небеси: снаряд,
Ибо стучащему да отворят.

* * *

Самозванка, ветрена и гонима,
Мчится судьба моя с визгом мимо,

Шарахается, как от ведьмы клятой,
Попридержи её, Боже святый!

Ни за хвост схватить, ни велеть
Для приличия присмиреть.

Эти тонкие косточки, чёрные глаза,
Хоть под паранджу, хоть на образа!

Не видали такой! зарвавшейся,
Разошедшейся, испугавшейся,

Сиганувшей в чан, где чины и давка?
...Хуже, чем ислам, лучше, чем удавка...

ДИАЛЕКТИКА

Волочу тебя и обломки лир,
Торичеллиев мир и небес сапфир.

В этом храме служка по гроб доски,
Скребу речь, как воск, со всея тоски,

Верещу пташкой: днесь и у одра,
Задарма отдаю словеси и бёдра.

Ох, Фелица, фурия, в слёзках детка,
Карга и конфетка.

Жёнка беглая, злая, вздорная,
Твоя чёрная, непокорная,

Ох, и стылая, ох, саднящая,
То ли мёртвая, то ли спящая

Как Офелия во твоём пруду.
Только зомби на холостом ходу

Злые могут здесь со мной потягаться.
Забери меня, Бог, не дай разбежаться.

СВИДАНИЕ

Как положено в этой земле от века,
Не девка, не баба – черновик человека,

В выходной посещаю изнанку света,
Исчезает лёгкое чувство лета.

Ветер, полощущий складки шёлка,
Лишён легкомыслия, шарма, толка.

Мокрой щетиной в мой макияж
Поцелуй творишь, как Дали пейзаж,

Еже безумны зрачки, что жало.
Я рисковала и проиграла,

Сколь ни сцеловывай соль и бред
С глаз, не воротится Ганимед.

Немощь изгрызла горло и вены,
Плач голосист, а печаль смиренна.

От дрожащих уст, ихней жалобы,
Твердь плывёт в Тартар яко палуба.

Зацеловано иглами в плоть и кровь
То, что любовь,

Паки прочь идёт, опуская вежды,
То, что надежда.

И я ухожу, мну под собой
Растения лютик, борец, волкобой.

* * *

Цыганка, кормящая дитятко своё чумазое,
Почему ты не я, ведьма большеглазая?

На вокзале, что весь заплевали, захезали,
Полоснули глазами, друг друга порезали.

Все рубли, доллары и дойчмарки
Я насильно всучу тебе, как товарке.

Поворкуем в сторонке, откроем друг в друге
То, чего и под кайфом не вызнать округе.

Я у сладкого чада потискаю ножку,
Ты хрусталиком тронешь златую серёжку.

Тебе двадцать, мне тридцать, учу тебя жить.
Плыть не вдоль, ненавидеть, любить, ворожить.

Врать без устали так, чтобы лопались нервы
У пречистого ангела и у стервы.

Табор терпеть и любовный голод
Мимо и мимо нести, как холод.

МЕДИТАЦИЯ

Всем, кто ушёл в подвал сердцекрушения,
Бог голубиной почтой шлёт утешение.
Гораздо реже Он использует интернет,
Шрифт его тусклый, сервер его – секрет.
По прекрасным сернам, по полевым ланям
Он водит взглядом, как длиннопалой дланью,
По тяжёлым кузнечикам, по тёплым лисенятам
Скользит осиянным любовью взглядом,
Синие виноградники, рисовые сугробы
Осеняет дыханьем, трогает нежным нёбом,
Наши кислые яблоки, аир и корицу
Благословляет, пока нам немного спится,
Восковых стариков, дитятей почти прозрачных
Он спасёт от нас, мучимых, нищих, мрачных,
Даст нам много: топазы, мирру, сапфиры...
Он нас любит, а мы, а мы несчастны и сиры.

APERTO LIBRO

Нет ничего хуже изгнания. Городишко
Чужой приютит, а ты его не полюбишь.
Сердце закроется на задвижку,
Сгубишь, бедное, сгубишь.

Не снобизм – тоска, что сто лет не ново,
Сиротство, возгласы "цыпа, цыпа".
Кончиться и наплодиться б снова,
Не ощущая гнёт генотипа.

Ныне, присно, во веки веков остаток Азии
В каждом атоме воркует и вьётся:
Эрос и огнь. Не чета Аспазии.
Сердце когда-нибудь разорвётся.

Писанина по обе стороны от экватора.
Любовь к ближнему, вложенная в конверт.
Пространство и время, как два аллигатора,
Глотают твою боль на десерт.

2

Не бывать на родине и никогда в Риме.
Меня почти нет, только в ксиве – имя.

Только свята русска матушка речь!
Дети мои мёртвы, муж сумашедш.

На берегу Понта аляповатый храм
Делит путь пополам.

Облаков серебристая форель
Днесь проплывает а-натюрель.

В тихую паству вхожу, как в речку,
За мужа болящего – свечку.

За дочку – две плюс осколки воя
До Стамбула от аналоя.

Смирение – за усопшего сынка,
Спелёнутого в те облака.

Во вратах стою яко камень.
Не гнушайся мя. Амен.

3
МОЛЕНИЕ САПФО

Мы будем жить вечно. Сколько захочется
После войны, мытарств, психлечебниц.
Из сестёр милосердных уйду в пророчицы,
Из когорты наложниц – во стан нахлебниц.

Неопровержимой официальной науке
О душе я ломаю пальцами шею,
Тонкими, как и подобает стряпухе.
Тихий хруст окрест – Гименею.

Сжалься, крепкопенная, верни Келея,
Радужно-престольная Афродита!
Не жене-вахлачке – самой Психее.
Солнце в зените, гнездо не свито.

Драю второпях имперский барак.
Парки, скорбные музы времени,
О, забудьте порог наш, мрак наш, брак,
Будет вам до нашего семени!

Келея жду, царица бессмертная Гера!
Дай плыть ребёнку во плоти моей, как в посуде.
С жаркой молитвой хватит веры
Залатать трещины в сем сосуде.

Молю, о святая богиня Илития,
О калеке Келее – врачуй больную душу!
Ничего не прошу, лишь любовного с миром соития,
Дабы его младенцу сойти на сушу.

4

Древнему морю быть, древнему морю!
Бездне над вечнопоющей родшей водой.
Новая жизнь схлестнулась со мной в заторе.
Не хочу быть убита её пятой.

Эй, серебристая, пеннолодыжная дочь Зевса,
Площадной пылью глаза забило и эпителий,
К тебе, к тебе от звероподобного плебса,
От варвара-мира, его гантелей.

Эй же, кипящая, кипророждённая Афродита!
Тебя пою остывающими губами и кровью,
Дразню тебя, мёртвой трухой набита,
Одели логосом и любовью!

Сердце остыло, кто остудил, сквозняк века?
Научи любить заново, изумрудноглазая Киферея,
Человека и землю, землю и человека
Варвара... эллина, иудея.

МАГДАЛИНА

1

Генисаретское озеро ярко блещет,
Блудница, как рыба, в руках трепещет
Дикого рыбаря иль римского жеребца.
Пот стекает с лица.

Сколь ни ханжествуй, настанет минута
Для всякого мужа, будет дева согнута,
Та или эта, рабыня или торговка,
Извивается бровка.

Кожей персиковой чудо как хороша,
Эпикуреец, скажи, зачем ей душа.
Славной и нервной девице с перцем,
Побезмолвствуем сердцем.

И, вращаема скотником, претором и жрецом,
С заблудившимся в поднебесье лицом,
Любит, любит белые облака,
Только их пока.

2

Мария из Магдалы разделывает рыбу,
Шесть больших корзинок за три ассара.
Мария из Магдалы шепчет спасибо
Богине Исиде, черна от загара,

Споласкивает руки, закат уж близко,
Ждёт её, милашку, детина ражий
В зарослях поющего тамариска,
Думает Мария: нет меня гаже,

Но утром появляется пришлец с толпою.
Марию из Магдалы целует в уста
Продажные, и заслоняет собою, -
Тот, Кого однажды снимут с креста.

3

Как сообщает Лютер, станет она жена.
Веки рептилии вниз навеки опустит.
И Мария Матерь вспыхнет, раздражена
На Марию блудную, но уже не отпустит.

Заспешат они вместе, то пешие, то верхом
На тощем ослике, трудясь о Небесном Сыне,
И преломят хлеб, и уснут под одним шатром
На песке кусающем, на чавкающей глине.

Две Марии дивные, к ним, чудным,
Прибьются парии, нищенствующие паразитки...
По колено в навозе бредут ко Отцу за Ним
Язычницы, новообращённые, прозелитки.

РАПСОДИИ

1

Лёгких денег, лёгкой любви, лёгкой страны
Нет, как и лёгкой жизни, они не нужны?

Талант мера веса, судьба мера добра и зла,
Даны, чтоб держать на манер морского узла.

В сатрапии вечности за тебя давным-давно всё продумано.
Далече не скрыться, не выйти в Оптиной за игумена.

В доме чужом, в тёплой комнатной мгле,
Не сидеть у камина – вариться в безумном своём котле.

Быть сестрой милосердья, черстветь и черстветь, как хлеб,
Только б, батюшки светы, сердце не съел вертеп.

Не уплыть по глади бумаги на тот континент,
В Свет Новейший, где есть кого спрашивать: quid mihi fiet?

2

Минарет водонапорной башни,
Девка-деревня с городом крутит шашни.

Улицы, ведущие в никуда, без асфальта.
По ТВ зазывают в круиз на Мальту.

Дальше Москвы мало кто хаживал,
За мною тоже Рим не ухаживал,

И предел ойкумены тут, за амбаром,
Где с усталым лицом, с ходовым товаром

Загорает в рытвинах барахолка,
И моя траектория постосколка

Выводит смотреть на судьбу челночника,
Парадиз, Содом, долгое стойбище у источника.

3

К тридцати научилась молиться, столь
Я чужую хотела утишить боль.

Подвизалась кухаркой, нянькой, Асклепием,
Болела любовью и раболепием,

Как любая русская, но никого не вскормила грудью я.
Рабство речи равняла с металлом твово орудия.

Молчала, как ужаснувшаяся, лишь зимой
Выла в густой сквозняк, в свист ледяной.

Вспоминала родину: взрывы, стингеры, танки.
На сердце зализывала рваные ранки.

И душа позабыла, чего хотела,
Даже землю, где мается оно тело.

4

Как тот тихий омут, сама по себе, одна
Со спесивой начинкой, пою недостаток дна,
Избываю зимы, ветра, человеков,
Лихорадку былого, свист из его отсеков.
И глазею ввысь, чей густой купорос
Предлагает то, что не ищет спрос,

Но имеет сходство с пейзажем горним
Горным, где, сорвана, но не с корнем,
С той поры могу обернуться птицей,
Да земля скрежещет на ржавой спице,
Степь и степь кругом, ея бледный хлам:
Поле, пыль, ковыль, – забирай, отдам.

* * *

Я забыла всё, что учила в вузе.
Ну, и слава богу, при нашем грузе.

Лишь Серебряный век отскакивает от зубов.
Мой учитель уехал в Хайфу и был таков.

Помню и чту через прорву горящих земель,
Мой мучитель-учитель, тебя, поверь!

Сделавший прививку от пошлости и халтуры,
Вечный пастух этой литературы!

Не зазря терзал меня, глядел в глаза,
Из твоей личинки я выползла, как глупая стрекоза.

Во своём пристанище, говорят, таксист?
Отплачу, оплачу, благо плач голосист.

Прости, что дурачилась, не записывала лекции:
Влились прямо в кровушку, как инъекции,

Прости, что забыла трудное отчество,
За фронду, за дрянной рай одиночества,

За Азию, вставшую поперёк эха, как кость,
За изгнание, за горькую нашу горсть,

За жизнь, вколоченную в словесность.
Люблю через уйму лет за честность.

* * *

Я бы ждала тебя на берегу
До будущих веков, пока смогу,

И пёсьими глазами на галеры
Таращилась, ждала до новой эры.

Я бы творцу не отдала билета
До апокалипсиса, до иного света.

Где не мертво, не бедственно, не нудно.
Я б уводила за собою судна –

Сладкоголосо пела бы сиреной
И мертвецам перегрызала вены;

Моллюском, пеной, тиною, планктоном,
Доказана, подтверждена Платоном,

Я бы ждала – химерою воды,
Покуда не набрёл на берег ты.

ЛЮБОВЬ

Знаю, как азбуку: всяк мой путь
Приводит к тебе на грудь.
На песке, на камене, на болоте,
Пред Господом Богом – к твоея плоти!
По лицам львоярым, по зерцалам зыбким
Иду припадать к твоим рёбрам хлипким.
Так боярыня Морозова надвигалась на дровни.
Так положено мертвецу или ровне.

СТАНСЫ БОЛЯЩЕМУ

Твоя жизнь – спусковой механизм, где душа-заика
Под прицелом грядущего спит, вот и вся музыка.

Моя жизнь – мольба и кликушество, жданье беды,
Где не могут помочь ни люди, ни Бог, ни ты.

Нет нам манны и милости, Леты, лафы и столицы,
Только с гольных небес осыпаются чёрные птицы.

Херувима нет, храма, охраны, Глафиры-отрады,
Только всякия ужасы, недуги, оны тирады.

Нет нам родины, Согды, оазиса, мира, планеты,
Только двор в психбольнице, где всё, что возможно, отпето.

Слякоть слов эскулапа, осиновый кол – от чужбины
Приговор и привет, посылаемый многажды в спины.

Ртути в венах, хичкоковских игр, боли, морока столько
Чересчур было б Данту, верна и вещественна только

Я, растратчица лет, твой последний, увы, сателлит.
И целую, целую, целую туда, где болит.

* * *

Сердце пристёгиваю на булавку.
Это похоже на мясную лавку.

Куда я несу опалённое горем,
Нутро над этим житейским морем,

Свой декабризм, блеф, балаган,
Блажь и браваду; век-уркаган

Фомкой забитый мой глас, как гроб,
Вскрыл, и теперича речь взахлёб.

Плач, издалече слова и стон,
Спесь, серебряный камертон,

Из каморки, где длинные выи-свечи,
Куда свои острые вынесу плечи?

Свой одиозный падеж именительный –
В какой смирительный?

Свой адюльтер, котёл кипящих чертей,
Ни на что негодных мужчин-вождей

Куда? Последний вал свой шторм.
Мёртвых детей, отданных на прокорм

Земле, которой давно не нужна
И я, что сама война.

Куда уношу по разбитым шпалам
Душу свою, кабалу, опалу?

* * *

1

Враз сошлись, враз разлучились.
А боснийские сербы враз причастились.

Бесится сердце, казнит, клокочет,
Больше не хочет

Стольного града с Тверской-Ямской
Колониальной и воровской,

Проданной в розницу и продажной,
Важной, куражной.

2

Где же, где в этой Москве купола?
Ох, зазря ты умерла, я спала!

Народились мы зазря, млад и стар,
В обесцененныя лавки товар,

Что до свечечки в ночи поминальной
Сей столице ледяной, криминальной,

Помешавшейся на купле и валюте
Что до русской распоясавшейся сути?

3

Пойду выйду прочь, сяду нищей в сквер,
Пусть облает меня голубой бультерьер,

Пусть прохожие мне ни гроша не дадут,
Между нами редут.

От своей судьбы, гульбы, высоты.
Поимею в кольцах персты,

И тяжёлых слов золотой металл
Тем раздариваю, кто читал.

4

Что ты там частишь, говоришь.
Мой двоюродный крепыш, нувориш?

Что ты там купил ещё за баксы,
Окромя моего стержня, моей кляксы?

Ты продай меня на Запад подороже,
Можно в розницу и оптом, но построже,

Как серебряный лом ты меня продай,
Можно даже в Китай!

* * *

Вкруг раздор, теребящий мир, но не стеревший
Пока, посмотрю вперёд ещё немного,
Мне тридцать, зрачок, от слёз посеревший,
Высекал искры в поисках Бога.

Крошился. Краешек благодати:
Накрыть бедную голову тяжёлой подушкой
И долго-долго не вставать с кровати,
Не красить ресницы, на скуле не ставить мушку,

Не ходить на службу, забыть туда дорогу,
Молчать; читать себе "Илиаду".
В тишине и простыни так от Бога
Много, что смерти уже не надо.

* * *

Городок, весь в спелых подсолнухах, в осенней истоме,
Липнущей к лицу паутине и солнце ленном,
Где кувыркаюсь от смерти к дрёме,
Тихо чирикаю о нетленном,

К дебильности твоих притязаний, к облезлым полатям,
Не любя, супротив воли, я привыкаю;
Душа предаётся детям и ятям,
Пикнуть не смеет, как крепостная,

Копошится в прошлом, примеряет остаток века,
Носит в недрах ненависть, околоток студит.
Втайне только одного человека
Любит и судит.

* * *

Осень провинцию обкладывает.
Кручу маринады.
Письма стопочкой складываю
Из рая, из ада.

Назвалась пророчицей,
А сама просто кухарка.
Ничего душе не хочется,
Только горько и жарко.

* * *

Я думаю о том, что завтра умирать,
Что на моих руках незлобивый поэт.
Его печальный взгляд хочу не замарать
Об этот белый свет.
Об эту злость и грязь: ни грамма не оставлю,
Ни цепи, ни кольца, ни скомканной страницы.
В чужую землю я сама себя заставлю
Не лечь, а провалиться.

Хочу, чтоб от меня лишь дым один остался,
Юдоль свою спалю, развею, разотру.
Любимый мой дабы живущим не достался –
В могилу заберу.

* * *

Что могу сказать я этому государству?
Хочется выйти и хлопнуть дверью.
Остаётся веровать в божье царство.
Набирать в уме его нонпарелью.

Не лезть в политику, не читать газеты,
Тем паче самой не строчить. Я просто
Лирик любовный: даю советы
Как побыстрее достичь погоста.

* * *

Мы не прём стадом, не падаем градом,
Срываемся по одной редко. Дура природа
Наобещает рай, а как посмотришь рядом,
Совсем другая человеческая порода.

Ни в один мегаполис, аул, кишлак
Никак не вписываешься – сплошная драма,
Дышишь, как фиш, сжимаешься, как в кулак,
Верещишь: "Мама".

Будто народившись вчерась – никаких инстинктов;
Корпишь, корчишься среди непонятой круговерти.
Пойдёшь куда – чёрное чрево лабиринтов,
А воротишься – инстинкт смерти.

* * *

Ничего не предсказываю, ни зги не вижу. Злоба.
Серебро на перстах почернело. Робкий мой ропот
Влип пылинкой в кулисы. За всех узколобых
Я сегодня молилась, что, в общем, опыт.

Свирепое было столетие. Как же теперь?
Почва сыта человечиной. Растут акации.
Ревут, переругиваются ангел и зверь
В сердце и просят эвакуации.

ЭЛЕГИЯ

Электричества нет, славно и при свече.
Чем дальше живёшь, тем яркие вещи скучней.
Фрикативное "г" отвратит от речи вообче,
Особенно если долго варишься в ней.

На отшибе селенья четыре твои стены
Берегут от натиска речи, толпы, природы.
Прислонись к батарее мускулами спины,
Там играет вода чугунный мотив свободы.

Умножай свой жар, как то: персональный ад,
Где рожденье и смерть, словно скошенный кий и луза,
"Да катись", "качусь", – какой длины променад –
Ничего не значит, талдычит муза.

* * *

Очи жертвы иконе кажу и свече.
Суламифью сплю на мужском плече.

Ветхозаветный веду свой дом
Через этот огромный и грозный содом,

Ох, веду беду свою, спотыкаюсь,
Не умираю и не отрекаюсь.

Лащусь и льну обездоленным телом,
Ох, доведу её до предела!

Экая невидаль в Тмутаракани
Жизнь и судьбу приравнивать к ране,

Экая... кровля, юдоль-корыто
Коркой морозной давно покрыто.

* * *

Слово "родина" вновь разрывает гортань.
Злая жизнь; заскорузлая певчая ткань.

Допотопное иго, глубинный настой,
Не прижиться нигде, невозможно домой.

Бросить всё и уехать: избитый мотив,
Не хула, не утеха, а императив.

Позади пепелище, и старый надсад
Уже пышно цветёт в существительном "ад",

В коем жаришься, пришлая, то бишь чужая
Средь рехнувшегося караван-сарая...

* * *

Крапива, полынь, постоялый двор,
Зренья с синим небом густой раствор,

Потому в груди дрогнут черепки.
Рухнет птица ниц – поклевать с руки.

Приголубь недолго, пора идти
Со своей волынкой глаголати.

* * *

Смурной городок, дебил и злодей,
На посошок не жалей, налей

Самодельного зелья за мой разгул,
Да за хлад, за глад, аки блеск акул,

За прогулки беглой и злой души,
Хочь плач, хочь пляши!

Сколь ни тискал, злец, сколь ни вил секиру,
Не на ту нарвался: пошла по миру,

Возопил глагол, да не видит око,
Забрела, еретица, ой, далёко!

Ову деву адову и Дебору
Ты ль держал на привязи у забора?

Ты ль хамил, охаивал и мытарил,
Ссорил и старил?

Оставляя виршам лень да лишки,
Мыла, ирод, долго твои горшки!

Не далась покудова, впредь не дамся,
Пригублю отравы да вон подамся

В тридевять земель, далеко-далёко,
Где гулял глагол да не смело око.

* * *

Ох, погромна, груба, ещё бы.
Мор снаружи, внутри трущобы.

Что в Расее моей, что в Азьи
Столкновения – стрелы сглазьи.

Видишь, гасну я, видишь, стыну,
Обогрей ты меня, пустынну,

Полони ты меня, горючу,
Раздираему, рьяну, злючу

Да играючу из-под палки
То с огнём, то с геенной в салки,

Эти жмурки да эти прятки
Рвут мне сердце, кромсают пятки,

До горючих слёз, до озноба,
Ох, люби ты меня, зазноба!

Я и стойкая, я и бойкая.
...Да своя жена – полынь горькая.

Ох, приелася, надокучила,
То ли ластилась, то ли мучила.

А чужая жена – лебёдушка,
Вся-то сладкая, как из мёдушка,

Вся-то светлая, вся-то сытая.
Заслони ты меня, убитую.

* * *

Распекай меня, свёкор, распекай.
За родство, в хрущёвский сарай

Запертое, за злую жисть
В терему горемычном, чисть!

...И недужная, и негожая,
И на племя твоё непохожая,

До мозгов костей сумасбродная,
И ретивая, и неродная,

Полоумная, ополчённая,
В азиатской ступке толчёная,

И ни водочки, ни закусочки
Да от сношеньки-трясогузочки,

Токмо книги в ряд и очки на юг.
Надевай хомут, запрягай. Как в плуг!

Токмо злыя взоры молчальницы
Да над чадом твоим печальницы!

Токмо лютыя помыслы поводыря...
Не кручинься, старый, зазря!

* * *

Изболевшись, избыв, задохнувшись,
От невстреч, несвиданий свихнувшись,

Из любовного глада и жажды
Я явлюсь в это место однажды,

И от аэропорта до края
Я пройду и проеду, сгорая,

Жалкой гостьей, голодной гиеной
До того пятачка с Авиценной,

А потом побреду киблаями,
Закоулками их и краями,

Сторонясь пустыря и намаза,
Эха зычного, гласа и глаза,

Мимо шва магистрали и школы,
Что, как в морге, и мёртвы и голы,

Вдоль чинар, мимо горькой арчи,
Где душа зазвенит, как ключи,

Порываясь в отобранный дом
Под густым перекрёстным огнём.

И не гнуться ей и не бояться,
Поелику пора распрощаться.

В иссушённыя жабры и поры
Не вобрать это небо и горы,

Не вместить этот гул полигона,
Этот ров, где воюет Маммона.

...У меня ни ножа, ни кинжала.
Я сюда из любви приезжала.

ЦЕНТУРИИ
Стихи к Ирине

Скоро старую люстру под корень срежут.
Разорят мой дом, запакуют вещи.
Упадёт звезда, извлекая скрежет
Из немых высот. Не случись бы хлестче

Тех событий, дряхлое чьё рядно
Окрутило мир, взволокло на крест.
На квадратных метрах – глотать вино
Будто Бог не спас... за отъезд.

2

В этом котле вместо слёз или света
Мёртвый хрусталик полощет битум.
Я доживаю последнее лето,
Жестокосердное, как постскриптум.

И, развезя перебранку с музой,
Маюсь, ропща на азийский климат.
– Я никогда не была обузой,
Едем, голуба, быть может, примут.

3

Время печали, той, что не утолишь,
Заполучив вокзалы, трассы и тропы,
Только родные взгляду огрызки крыш
И подшофе – тридесятый эрзац Европы.

Проканителившись с ним, сгорим.
Каин на это кадрит клеврета.
На чужом континенте не выест грим
Горький дым над большим глинобитным гетто.

4

Грешный город, пасущий в своих пустотах
Тени грядущего, бывшего, вихри пыли...
Глядя на карту мира, там, в миннесотах,
Я ищу тебя, ибо здесь мы жили
В тривиальном прошлом, где мало смысла,
Но шалит избыток любви и пыла.
То, что было болью, однажды скисло.
Говорю о том, что давно забыла.
Я пила вино на отшибе вселенной за
Свободу и непричастность к чёрному пиру.
Хэппи-энд. Но, к богу задрав глаза
Видно только месяц, как ту секиру.

5

Празднуй, инерция, всуе свою победу!
Память, как запустенье, вся в паутине.
Я в позапрошлое время со скрипом еду,
Льну к мертвецам, что и надо, аминь, руине.

Я из фатальной дали пишу приватно,
Что жила на Востоке, по горло была несчастна,
Навсегда исчезла, но тщусь обратно
И к глобальной бойне, и к жизни частной.

Я осталась в живых, но зовёт плато
(О идея эдема, откуда пнули).
Если что и возможно представить, то
Азиатский дворик терзают пули.

6

Амбразура экрана, новости по ТV
В той части эпохи, где мелкая дрожь и мгла
Демонстрируют родину на крови,
Злую, как бьющая в глаз игла.
Но, вжимаясь в стул, не смягчить удар.
Мозг заезжен, сызнова брызжет смерть.
Бог вращает этот отпетый шар
Так, что пятна вряд ли с себя стереть.

1993

ЭМИГРАЦИЯ

Реликтовые русские женщины уезжают.
Поэты остаются и жалят

Прямиком в забинтованные сердца.
И нет сему счёта, и нет конца.

И стонут их души, и где-то их дети.
Константинополь – во всём белом свете!

Его рой скорбей и жаровня жалоб.
Нету горше трюмов и площе палуб.

Нет постылей порта, черней тоски
До (в чужом краю) гробовой доски.

Незащищённей твово запястья,
И разбойней горя и пуще счастья.

Византии сласть, злость кутежа
Поимей, как яд, на конце ножа!

Воспевай, испей глубину клейма.
Отведи, Господь, не своди с ума.

* * *

В дебрях губернии только сквозняк на закате
Кровь отворяет, моет, понеже, маясь,
Душа чистит пёрышки. С губ срываясь,
Звук застревает в небесной вате.

Мысль о себе есть щепотка кокетства плюс
Обречённость. Гладкий металл снаряда
Ил застелил на дне. Посему не надо
Слов утешенья в ушной моллюск.

Торжество пустоты, именины существованья
В залежи. Жизнь как акт из-под палки
Дар напрасный, но в сфере свалки
Нет приюта и нет изгнанья.

* * *

Помнишь, любимый мой, как я просила
Самого чёрного хлеба и мыла,
Самой бессонной лучины и склеры?
– Слишком красива для истинной веры,

Слишком стремительна, – ты мне поведал.
Кронос отечества нами обедал,
Вот мы и стали дурны и болимы.
Самое время, любимый, для схимы.

БЕЗРАБОТИЦА

Вот теперь я много умею!
Эксгумирую труп – заложу камею
Той процентщице, что ухайдокал Родя,
А чрез век с лишком обдурил Мавроди.
Мир стоял на китах, теперь на кобрах.
Смердяков катается в моих рёбрах,
Я убью, как он – лакей! эпилептик,
Если днесь не куплю тебе нейролептик,
Если днесь не скормлю тебе млека, хлеба,
Не сведу туда, где есть только небо,
И в лучах всего не смочу слезами...
Но Господь не примет такой экзамен.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спи, неспящий, ничего не болит.
Серым пеплом занесло твой Аид.
Самый первый, самый дерзкий снежок
Соскочил с небес и ножки обжёг.
Занедужила земля, жар и бред,
Скоро хворый, скоро серый рассвет.
Как в мертвецкой спит бедняцкий район,
Будто опием, тщетой опоён.
Спит коварный вдалеке англичан,
Антикварный обнимая топчан.
Как Рахметов, но с хулой в челюстях,
На заржавленных борцы спят гвоздях.
Впали в спячку и друзья и враги,
Спи, неспящий, не насилуй мозги.
Спят сиделки и учителки спят,
И военные буржуйки дымят.
Тихо-тихо вьётся серый дымок.
Неужели не отроет нас Бог...

* * *

Дитя, выпав из люльки, вдруг поползло,
С четверенек встало, взбрыкнуло, инфант террибль,
Блестяще освоило военное ремесло,
Крутилось в горниле времён, как курица гриль,
Бедное, приспосабливалось убивать
Без дрожи в коленках, росло, трудилось, как вол.
Нагородило богов, но любило Мать –
Богиню, рыдало, сморкалось, выло в её подол,
Мистерии сбагрило прочь, вздохнуло, и вот
Стало мужем зрелым с черепом загорелым,
Но всё будто мается, необъяснимо ждёт
На лысое темя сухую ладонь Кибелы.

* * *

Ты, кто, теша себя,
Из воска, стекла, гвоздей
Лепил меня, не любя,
Вернись и разбей.
Ты ушёл навсегда,
Создатель, я тварь твоя,
Смотри, сочится вода
Из камня, и это я,
Ты не знал, ты забыл,
Мастер метаморфоз,
Предначертатель крыл
Там, где плыл сколиоз,
Зла зане не хотел,
Испустил камень стон,
Вот над чем ты корпел,
Бедный Пигмалион,
С постамента содрал,
Вдогон не вручив костыль,
То, над чем ты шептал,
Шевелила пыль.
Ты лишил своих чар,
Отпустив в добрый час
Сражаться среди сучар
Галатеин каркас,
Ты сбыл меня с рук
Нагишом – семерым ветрам,
Стоеросовый сук
Приравнивая к дарам.
Ты ушёл, ты устал,
Далече не смог засечь, –
То, над чем волхвовал,
Обронило речь
Гремучую, чтоб ожгло:
Теург, нет, творец,
Вернись обломать кайло
О камень-сырец!

* * *

Я вспоминаю то, что было давно.
Чем далече прошлое, тем дороже.
Тухлая жизнь, грызня рабов, социальное дно
Нарывают, милый, под серой кожей.

Я молчащей падалью тихо кану,
Унесу с собой, очищая место,
Смерть любови, зубовный скрежет, сплошную рану,
А к тебе другая придёт невеста.

* * *

Не буди меня, бой, не буди,
Колобродит дьявол в груди.
Мир и Рим стоят на крови.
Не спасай меня – не криви!
Поседевший гладя пробор,
Не вторгайся в сон и затвор!
Тяготятся тобой и мной
Град небесный и град земной.

О немота, распад и тлен!..
Пей же "Пепси" – вырастешь мэн,
Сладких девок вгонишь во джип,
Уломаешь, умчишь в Магриб.
Да взрастёт поросячье сало
Их телес, чтоб тебя шатало!
Вспыхнут глазки во сто карат.
Шариат тебе, шариат!

* * *

Уходит вынянченный Иуда.
Ну-ткась, летай, ныряй, посуда.
Не мелочиться нам гравитозно.
Нежничать не с кем, отныне – розно!
Старые, гордые, как бедуины,
К ногтю, к ногтю, мои руины!
Письменный стол, сон и кормёжка,
Ныне объявлена вам делёжка.
Льдины телесные и худобы
В разные ныне хлопочут гробы.
Ни те могилы, ни те чайханы
Не перемирят руки и раны.

* * *

Гляди, и я совсем руина,
Ты приходил меня разрушить,
И задохнувшаяся глина
Дичей, растресканней и глуше,
И хрип не долетит, не голос,
До тех, кто в "люди" зашифрован.
Я так давно в земле по пояс,
Что воздух мной разочарован.

* * *

Где ты, энергия заблуждений?
После пустых радений-борений,
Взглядов бараньих в ворота неба.
Юность и молодость были, Геба?
Прагматиками ошиканная душа
Не действует ни шиша,
Так, костерок полиэтилена,
Ветер столетий, где Митилена,
Пылкая Сафо: чувства-скалы?
Жалкие, жадные поедалы
Оперы мыльной, жижицы мыльницы,
Прочь же от лиры, прочь и от лирницы!