* * *

Я услышала ночью – рядом шумел прибой,
Золотую рыбку держа за своей щекой.
Я услышала шлюпки плеск, хоть спала в степи,
"Степь да степь кругом" спустила меня с цепи.
И забывши о СМИ, о траншах, об МВФ,
Мы, шатаясь от счастья, плыли в греческий блеф.
По алмазу воды, через всю пропонтидскую нить.
Братобойня богов не смогла нас ничем удивить.
Наготу прикрывая, друг друга плавя в горсти.
Братобойня богов не смогла нас с ума свести.
Миновали Дельфы, с террас небритый оракул
В синий кратер небесный что-то свистел и крякал.
Приподнял наши волосы вопль птичий,
Ты курил на корме, приуныл возничий.
Онемевших, бледных, почти раздетых,
Нас продали в рабство за две монеты.

* * *

Донный песок тропинки, кусты гортензий
Тянут к тебе гортани, их любишь сразу.
К синим местам на глобусе нет претензий,
Се перспектива, вдосталь лазури глазу,
Вдосталь молчуний-рыб, безголосых мидий,
Зыбких медуз, других золотых подружек.
Боже, у этих вод горевал Овидий
После дворцовых взбучек, имперских стружек.
Плакался в Рим, жёг последний сердечный уголь,
Холодом маялся, гетов лохматых краем.
Сильные чувства к миру идут на убыль,
В топке незнамо чьей до золы сгорая.

* * *

Зачем ты, являясь к морю, сидишь у реки
Времени, моя в ней ноги, круша мозги,
В поднебесье горбатенький нос задрав,
Много дней ни "мяу", ни "гав".
По сходству с этой рекой, с этой водой
Обрастаешь молчаньем, что тот мужик бородой,
И, покуда со дна всплывают ёж и звезда,
Думаешь: "Да-а-а",
Как прожорливо время, телес табун,
На минутку ушед, исчез средь лодок и шхун,
Сирены рыдают на их последнем пути,
Дельфины катапульти...

* * *

Здесь русалочья гладь ослепляет, здесь
Не мутит от тоски, от секундной стрелки,
Разве что от себя самой, и днесь
Я сижу у лагуны, строчу безделки,
И со дна не рявкнут рапан и краб,
Не найдёт надлом, не свезут на скорой,
Только лавр хрустит, встрепенётся граб,
Я слиняла: фьють, и толкую с флорой.
Меланин коплю, сплю летейский сон,
Одичалых чаек листаю стаю,
Аргонавтов вслух костерит Ясон
Вдалеке, но я по губам читаю.

* * *

Стибренный знак, стихия, вода, вода,
Что мне в ней? Не хватает чутья, перископа, зонда,
Женских мозгов, нарушится ли когда
Хоть на миг геометрия горизонта,
Не попрёт на дыбы, и преступна ль связь
Хаоса с вечностью, та, как сухарь, статична,
И волна поедает волну, давясь,
Что на первый взгляд неэтично,
То блестящим плиссе, то рябым гофре
Прикрывает руины, равнины, гроты
Вертикаль воды, и на "моря" охрипшем "ре"
Надорвались орфеи, спились эроты.

* * *

Пространство – ткань носильная, лежит,
Как платье в облупившемся комоде,
Кто пережил ненастье, тот бежит
На сторону и шашни там заводит
С другим пространством, скинув рюкзачок
И возложив себя на балюстраду
Как вещь, антонимичную параду
Всех тех, кто головой давно уж "чок",
Гетер, пропойц, особенно матрон,
Могутным телесам материковым
Всем своим видом и обличьем плёвым
Непоправимый нанося урон.
Как ветрено морское божество,
Переплетая пальцы, патлы, ранки,
С чешуекрылой пальмою родство
Обрящеши, на зависть куртизанке.

* * *

Спит предгорье, и Колхида недалече,
Море чешет о брега свои бока,
Подставляют недоразвитые плечи
Кипарисы под седые облака.
Выдь из пены Афродитою грошовой,
Ветер вызволит подол твой на просушку,
Понемногу станешь смуглой, станешь новой,
И из горла вырвет с клёкотом заглушку,
Но ни стона, ни хулы, ни скорбных песен,
Даже гландам загнивающим не больно.
Никому твой женский бред неинтересен,
Понемотствуй у воды. Она довольна.

* * *

Смурное утро, воды как киот
В оправе гор и бумазее тучек,
И медикаментозный идиот,
То, что есть ты, ещё клешнями сучит,
Околевает, корчится, торчит
На венском стуле, точно сталагмит.
Итак, предгорье, дом, второй этаж,
Терраса, демонстрирующая воду,
Хвалёный субтропический пейзаж,
За вычетом посланцев из народу,
Так охмурил тебя, обнял, обвил,
Что ты не умер, только закурил.

Ты и не жил, ты всюду опоздал,
До дырок просмолив себя с изнанки,
Весенние литавры и кимвал
По кумполу гремят, а не по дранке.
Что толку в том, что сызнова болишь,
От потных линз до скрюченных корней,
Не шелохнувшись, не сказавши "кыш",
Перебираешь бисер кораблей,
Что толку в том, что ощутил балкон
Тебя деталью дачной меблировки,
Тем стулом, о который компаньон
Ещё споткнётся, несмотря что ловкий.

* * *

Это в ухо шипит волна
Про свои маневры,
Заграбастав тебя сполна,
Намагнитив нервы.
Так кусал озон мастодонт,
С голодухи маясь,
Так ораторствует и Понт,
На пирс бросаясь,
Арматуры гремящий корм,
Пирс, как бритву,
Теребит триумфатор шторм,
Затевая битву,
Баламутит бурным сачком
Перламутр и прель,
Там, где ты ныряла волчком
В мох, в сапропель,
Зазывает отлив-провал,
Выпивая зрак.
Так волна и девятый вал
Расторгают брак.
Серебрист маринистский рай,
Захлёстывает волшба,
Так спешат босиком за край,
Уверяя: "Судьба".
По солёным водорослям скользя
На содранных четырёх,
Воспламеняются от "нельзя",
Заморозив вздох.
Так, похеривши всё о вере,
Не тешась ходом,
Летят, замышляя по меньшей мере,
Пойти по водам.

* * *

Как ни крути, а время и есть каюк.
В пустые уста оно вкладывает волапюк:
"Жизнь короткая, потерпи немножко",
Дрессирует, муштрует, ставит кругом подножки,
Шипя, как в притихшем кратере карбонил,
Круги нарезая, ты булькаешь в реку Нил
Про то, что могильник смыло, а ты ничего, здорова,
В соплях, посему в завалах пепла сырого,
Держащий точёные уши по ветру фараон,
Потроша эпидермис, ставит тебя на кон,
Не детройтский вонючий коп –
Рамсес, чью мумию крали,
Начинять начинает так, как его царицу не начиняли
Слухом, голосом, зреньем, навешивает прибамбас,
Монокль на глаз, чтобы цапля и рыба хотя бы в фас
Опознали тебя, имярека, сквозь нильское марево водяное,
Превращая безмозглое время в некое коренное.

* * *

Бирюзовая шапка кирхи
Высока, как чалма мечети,
Человеки шаркают резво,
Те же в сущности йети, йети,
Выпивохи поют в корчмах,
Изнывают кровли от зноя,
И пронзает солнце пустой
Этот глобус до мезозоя,
И роняет трели трамвай,
И, зажмурившись, ездоки
Пропускают гринпис-пейзаж
С заскорузлой рябью реки
Перегретой, на плавниках
Ходят рыбы пешком по дну,
Рыболов онемел, как сфинкс,
В лопухах, и клонит ко сну,
И бредёт залётный турист,
Козырёк надвинув на глаз,
Искушённый в уродстве, спит
Его юркий зрачок алмаз,
И пернатые в облаках
Пьют небесное молоко,
Ледяное, как талый снег,
До гостиницы далеко,
И цепляет асфальт каблук,
И скрипит механизм души,
Бесприютность свою, мой друг,
Географии припиши.

* * *

Анонимы заводят моторы в такую рань,
Что балконы напротив прячут свою герань,
А в готическом сне окна дребезжит стекло,
Забирается свет в глаза, что твоё сверло.
Вещный мир не жалует рук, как колючки роз,
Гофман, грёзы, витальный сон, привозной невроз.
Если ждёт чего, то свежих расейских розг
В незнакомом месте, в тоске пробуждаясь, мозг,
Запахнув халат, блуждая, как та овца,
Обнаружь трельяж, а позже черты лица,
Шевелись, яга, живей малюй марафет,
Но в душе уже, амен, места живого нет.
И хотя ты с виду легка и ещё ого,
Но в груди пригорела злоба, как молоко,
И одна как перст ты с ней, никого, нигде
В дольнем воздухе, в плоской до слёз воде.

* * *

Студенты грызут гранит, бюргеры хлещут пиво,
Мокнет архитектура, выморочно красива,
Небо над черепицей, ратуша вдалеке,
Тонет квартал голландский в облаке-молоке.
После Кубаней мутных, Ей и других баланд
Что тебе это блюдце битое, Хавельланд,
Что тебе лес Цецилии, ветреный парк Шарлотты,
Вымокший, как кисейная барышня, ни на йоту
К ним уже не приблизиться – тайны-абракадабры.
После твоей России-дна не разжать жабры,
Их воздуся хрустальные, сладкие их растения,
После твоей России, ссадины, средостенья,
Лёгшей на шею шёлком, сажею на подглазья,
После твоей любови с именем мёрзлым Азия –
Все Немезиды – шельмы, фавны все – ловеласы.
Что от твоей обёртки не оторвать и с мясом?

* * *

Эта трасса, покрытая панцирем, нотабене,
Никуда не ведёт, ни в божий храм, ни к едрене,
Не насилует глаз, не лжёт, не кидает в дрожь,
Её панцирь не стешет мокрый рашпиль подошв,
И, стара, как ящер, пеших своих в траншеи
Не швыряет с устатку (хрящики, души, шеи).
Хорошо по ней в дождь двигать совсем одной,
Недобитой своей суровой большой страной,
На ходу чеканя оду, стансы, эпиталаму,
Позабыть своё имя, отчество, папу, маму,
Страшный сон, рефрен, поменять тональность,
Потерять, как девственность, силу, страсть, инфернальность,
Выпускать пары, как в последний раз, расплёскивать месть,
А на кой такое отечество, Ваша честь...
С феминисткой наклюкаться, с толстым дитятей в прятки
Разыгравшись, пыхтеть: ОК, всё в полном порядке.

* * *

Ты, горбунья и нищенка, в дальних краях за антик
Не сойдёшь, но густую чушь недалече порол романтик
Так давно, что местные, в общем, ни в зуб, ни слова,
Посему населенье практически всё здорово
И приветливо, разве какой-никакой отшельник
Предаётся угрюмству и здорово пьёт в сочельник
И тоскует незнамо зачем, о стеклярус звезды
Уколовшись глазами без толстых линз, без узды,
Но, спровадивши рацио, он не впадает в раж
И не сходит с ума, бережёт что-нибудь, цветы, кота, антураж,
Флору, фауну, просто часть суши, божественные дворцы,
Что в пути пилигримам кажут свои торцы.
Так, со счётом зеро, побеждает житейская сторона,
Обжигает мороз, отворяя окно, льётся пинта вина,
Просыпается кот, ворчит, очи его полны
Электричества с той стороны Луны.

* * *

На вторжение новой зимы, на штурм её и войска,
Посылаю тебе телеграмму, седая моя тоска,
Сообщаю: в дремучих моих палестинах дело труба,
То третирует тремор, то просто дрожит губа,
Муза в рот набрала воды, молчит, ни гу-гу,
И наместник метит пустить её на рагу,
Он радив, как Авгий, он влюблён, как мясник,
В наше стадо, тсс, прикуси язык.
А вчерась приключилась авария, свет погас,
И на фарш впопыхах отправился сам Пегас,
Он устал, как вол, заработал шизы и грыжу,
Я горюю, грежу, сквозь липкую влагу вижу
Грязный хлев, горячий навоз, скорый конец,
Приоткрыв, как устрица створки, etc.

* * *

Кто взбивает перину на небе, и вот
Мы ползём все в пуху и немного в бреду,
Я ничья санкюлотка, ты мой санкюлот,
По случайной земле, по сопливому льду,
Мимо жирных помоек в свои никуда,
Мимо псов буржуинов, бомжей и наяд,
Ну зачем нас, напрасных, зануда вода
Отражает, и пот превращается в град?
Ну зачем щегольская звездуля горит
Надо всем, что силком забирается в нас,
Застревая внутри, как обритый бандит,
Досконально отщёлканный в профиль и в фас.

* * *

Гауптвахта, хилое логово, комнатёнка,
Где свистит, как в хижине глупого поросёнка,
Где в раздоры и распри не разодрать объятья,
Где для сердца так мало тепла, а для тела платья,
Но твой звук, взведённый не папой с мамой,
Бьёт в десятку, его не замай.
Городок, сон дебила, кладбище в середине,
Хоть выстукивай SOS, огрызайся на "эй, на льдине",
Хоть сотри хрусталик о то, как чайки летают,
По-над свалкой крича, хрычи вовсю голодают,
Хоть свихнись, в местных газетах шлюхи
Утверждают, что это слухи.
Патриа, счастья шмат, доля седьмая суши,
Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй глуше и глуше,
Каждый день в мозжечке военный переворот,
Исторической родины бред, трикстер твой, твой народ.
Не убечь, не уплыть, не взлететь, кажется, не уйтить.
Остаётся любить.

ТОСКА

От тебя ничего не останется, дым колечком,
горький окурок, на грани фола словечко,
бейты, фрашки, его тоска по твоим коленкам, понюшка кофе,
этот стан полевой, где боролись за вымпел профи,
очищая зёрна от плевел, от бреда репы, от кофе турки
в населённом пункте Нигде, как сострили соседи турки
на карте, купленной за трёшницу в "Роспечати",
в том краю, где жила ты давно и навроде кстати, –
ничего от него нема, окромя этой дряхлой карты,
ни е-мэйл адресов, ни лайнера, ни плацкарты.
Кто о нас рассудил, так в яранге старая чукча:
есть дрезина и будя, оно и верней и лучче.
Ну, чего ты ревёшь по той европейке Мэри,
у которой попинс? Круша своим станом двери,
как в девичестве, экстренно, втихомолку
исчезаешь, чтоб грохнуться с верхней полки.

КОСМОС

Глинозём со структурой сухой халвы,
поселенье на нём, мэрия и сберкасса
с околоземной ночной кормы
напоминают фейс Фантомаса.
"Я на связи, Земля," – докладывает пилот,
пялясь на наш Бродвей, площади посевные,
но потом замирает, разинув рот,
не отвечая на позывные.
Бригадиру грезится лишь намолот овса,
он терзает кровать, ворочаясь, как шаман.
Теорема Ферма, с другого её конца
та же жизнь, но менее крупный план.

ПОЧВА

Заунывный ветер, степь, Чехонте, редкие крыши,
за десяток лет разберутся с любым, с любой.
Барсуки, кроты и хорьки – я слышу –
заполняют собою культурный слой.
В пустоте земель, в темнице курганов
выгрызают обратную перспективу до днища:
ни меотов там, ни, на крайний случай, баранов,
никакого милого городища.
Полный провал, аут, ужас пустотный!
Некуда мокрым носом уткнуться.
По воздушной подушке ползаешь, потный,
впереди себя вытянув руце.
И пока, пыхтя, ты по почве, по небу шаришь,
музу, если такая тут водится, муча,
на соседском подворье поддатый пареш
славно мурлычет "Бессамемучо".

ОГОНЬ

За твоей спиной громоздится всего так много
из того, что вообще могло приключиться с нами,
что и ты ввечеру, заперев берлогу,
как бурлацкую песню, заводишь пламя
тесной духовки, рублёвой свечки, чёрного глаза
моего и, жмурясь в ночи от его смешливого блеска,
выдаёшь, что РАО ЕЭС – большая зараза.
Незатейливей нет в темноте бурлеска.
Подивись, кислород! В горячих твоих проломах
нас совсем заморочил огонь, его сполохи, блики...
На задворках мира, в этих-то домах
забирает сон не лица, но лики.

ВОДА

В чужом краю не избежать тоски
(тьфу, снова!). Медуница, бересклет...
В негнущееся мясо, как в тиски,
Закован твой стремительный скелет.
Опричъ всего так хочется домой,
А может быть – к живительной воде
Рвануть отсель дорогой столбовой
Туда, куда и все горазды, где,
Взобравшись на гору, пытливый путник зрит
Кастальский ключ, Олимпию, ой-ёй!
Ставрида по стеклу воды стучит
Холодным лбом, горящей чешуёй.
Несметная стеклянная руда,
По черепицам крыш свершая "кап"
За шиворот приблудшему сюда,
Найдёт камин и высушит твой драп,
И тот огонь найдёт, и те дрова,
У коих ты, обломок ойкумен,
Храпишь, пока башкастая сова
Тебе желает снов и перемен.

ЗЕМЛЯ

Земля, она как мать, она с нуля.
Невиданный закат её окрасил
в багрянец, позлатил и тополя,
но ты на огороде гондурасил,
шепча куда-то вглубь "их либе дих",
жуков заморским новшеством тираня,
весь как-то разлохматился, затих,
и птичка ромбовидная, горланя,
с далёких церетелевских высот
беспомощным скользнувши окуляром,
сочла тебя за лук, м.б., осот,
покрытый фиолетовым загаром.
Земля же в старомодном шушуне,
залатанном и горьком одеяньи,
пока ты пятой точкой при Луне
сиял, – была божественным созданьем.

ВОЗДУХ

До энной высоты в пять тыщ кэмэ
не то что око, коршун не вспорхнёт,
зернистый воздух, сильный, как акмэ,
заржавленные жабры не прорвёт,
свистящий лёд, породистый снежок
тайфунчиком игручим не взлетит...
А тело спит, как старый вещмешок,
и высота его не навестит.
Так, впрочем, и живёшь, что тело то
и дело спит, скуля по высоте.
Балдеет ниже плинтуса плато,
гуляют по нему совсем не те.
Прокисший клейстер пробуешь на зуб:
ну разве это воздуха глоток!
И лишь затем хватаешь ледоруб,
чтоб дух отвесть, а не столбить флагшток.

РОДИНА

Вот заводит лопасти Ту и тихонько едет,
угнетая бетон, и в нём смолкают медведи,
прилипая к сёдлам, чувствуя зуд и жженье
в том телесном отсеке, где их тайга без движенья
засыхает в молекулах, корчится в катионах,
в дремучих местах партизанит, стонет в затонах.
Тяжеленный велик, кой-как шасси отрывая,
изображает в небе шалтай-болтая.
Стюардесса, являясь с мешочком рвотным,
помогает этим тихим животным,
что сидят, как пни, в огромной сигаре,
со стыда отвернув друг от друга хари.
Дремлет лётчик с его хернёй электронной
за нескорой дорогой к другой полоске бетонной,
на которой прибывшим – рты б расцепить,
прежде чем на четыре встать и завыть.

ЗАГРАНИЦА

В небесной канцелярии ничего не бывает сдуру,
щёлкают клавиши: трудится агентура.
Голубь плещется, ночной табак сладко цветёт,
булыжная мостовая на все четыре ведёт.
Солнце дрейфует, янки гудят с надсадом,
вольтерьянство с утра воркует с распадом,
блещут озёра, наречья журчат в аллеях,
твоя мумия бродит, ссутулившись, в эмпиреях,
курит, сохнет, наносит визиты рыбам и уткам,
потерявши счёт золотым векам, васильковым суткам,
дремлет в гротах, обмирает по площадям,
доверяя немногим – зайцам, белкам, чертям,
в цитаделях клумб оставляет на свой помин
ослепительно-жёлтый цвет, киноварь, кармин.

ПРИРОДА

Никуда ты не делся, натуралист!
Студенистый глаз на небесный лист,
как улитку, вскинул, и он пополз
бороздить, исследовать этот холст,
и, пока ты вспахивал синеву,
трава приняла тебя за траву,
обняла за шею, впилась в ступни,
курослеп, лопух, репейник, они
измочалят не хуже, чем тот сабвей,
но ни "цыть", ни "гэть" говорить не смей,
ведь они жалеют тебя давно...
Но молчишь ты, как спортснаряд "бревно".

ЛАНДШАФТ

Это не та поверхность, что снится,
с нею не слиться, с неё не смыться,
плоскость хреновей, чем треугольник,
вызнал невольник.

В поисках верха, горной махины
вертят балдой посередь равнины,
линзы надраив, встав на пуанты
дезадаптанты.

весь из себя, хали-гали, смелый,
ихнего роду кадр очумелый
кажет пейзажу дулю большую
одесную и ошую.

Непримиримый, словно подросток,
навзничь закинув шеи отросток, –
ловит, как шар, упорхнувший фетр
он, геометр.

НЕБО

Вдоль реки проплывает пешая кура,
по тропинке чмокают её боты,
не елозь бельмом, не протри ей шкуру,
перепел жирный на шестисотом,
ну а ты, трава, за икры не хапай,
ледяной чулок не потерпит штопки,
по ветвям, по воздуху – тихой сапой,
как велел Шагал после третьей стопки.

И она летает, его зазноба.
Вот такая, увы, оказалась дура.
Ни ребёнка у ней, ни дома, ни гроба,
лишь из гаубиц метит в неё пехтура,
не маячит ей ни собачья старость,
ни забвенье. Тамошний воротила,
как последний лох, излучает жалость,
задирая к небу череп гориллы.

РАБОТА

Доколе ты, своим страданьем полный,
мычал в эфир, что стельная Маланья,
усталый Ангел, весь как из попкорна,
томился на небесном заседаньи,
разглядывал ли ногти скуки ради,
позёвывал, вздыхал, чесался, злился,
перелопатив эверест тетрадей,
от ужаса на наш большак свалился.
А тут село с его потьмой, угарцем,
косноязычьем, дуростью во лбине.
Какой-то хряк любил детей и старцев,
но Ангела освежевал в овине.

ПАМЯТЬ

Та комната, в которой ты жила,
в чьём выросла бесхитростном углу,
забыла, бедная, что и тебя сняла
с поверхности, как стереоиглу.
Запамятовал твой километраж
(до дымных тамбуров, до мародёрских шхун),
что лучший во вселенной горный кряж
вас в окнах пас заместо звёзд и лун.
Он и сейчас, должно, торчит в окне,
каракуль снежный сдвинув набочок,
и тем сильней взвивается в цене,
чем дальше удаляется зрачок, –
твой чёрный дурачина, моджахед,
куда его "шарк-шарк" опять переть.
Плывут, как грампластинка, тьма и свет,
мелькает смерть.

СМЕРТЬ

Когда ты будешь жить без меня,
падая в пустоту,
когда понаедет моя родня,
разведёт суету,
поплачет, поплачет,
да в землю спрячет...
Нe давай меня здесь зарывать, ет-тит!
и мёртвую мутит от халвы.
дебоширь, покуда нанятый Тит
читает псалмы!
Выбей мне землю – ровню,
горы... каменоломню...