* * *

Вдруг: внезапен, черен, вечен –
Из-за моря, из-за гор
Вылетает цепким смерчем
Семикрылый гвоздодер.
Упирается в грудину
И по швам: от сих до сих –
Рвет заклепок две лавины, –
Заржавевших и кривых.
И живой забытый ветер
Набирает высоту,
И летит свистящей плетью,
Наполняя пустоту.
Словно дрелью-самострелом
Птица вгрызлась под сосок,
И, промчавшись через тело,
Сердца выела кусок.
Я бегу за нею с криком:
"Кареглазая, постой!" –
В клюве спелою клубникой
Обернулся сухостой.
И верчусь слепым паяцем,
Не умеющим понять –
То ли с сердцем расставаться,
То ли птицу догонять.

15.11.1998, вечер

СОНАТИНА

Мне сказала: "Хватит прений,
Слушай и не прекословь –
Всем известно: повтореньем
Истоньшается любовь.
Вот тебе и вся наука –
От темна и до темна
Только сладкою разлукой
Продлевается она".
Я подумал: "Эко диво –
Для удара нет щита".
Два безжалостных мотива –
Гармоничная чета.

Ненавижу карусели –
Лучше вальс, чем хоровод:
Разве можно раз в неделю
Представлять любимый рот?
На проселочной дороге
Угодишь в любой занос,
Если станет недотрогой
Чей-то слишком гордый нос.
И уже не хватит духа
Избежать желанных пут,
Если вспомнишь мочку уха
Хоть на несколько минут.
Подбородка скат атласный:
Наважденье – каждый час,
Исцелуешь понапрасну,
Ближе к шее опустясь.
Эти щеки поминутно,
А глаза: гораздо чаще –
Гордой боли, страсти мутной
Переполненные чаши...

А в итоге – очень зримо
Образ вытеснил строку.
Очарован явью мнимой,
Я бросаюсь к огоньку,
Плод манящий и ранимый
Приласкаю, не сорву...
Но, конечно же, любимых
Лучше видеть наяву.
Впиться, вжаться, прилепиться
До заката, до зари,
Чтоб гримасничали лица
И дрожали фонари.
Телом к телу быть присосан
На забытом берегу –
Коромыслом водоноса
Изогнувшимся в дугу.

1999, январь

НЕЧТО ЯПОНСКОЕ

Снег свалился. Снова – крайность.
Есть в зиме один изьян.
Вся вселенная: Хоккайдо –
Царство белых обезьян.
Город плачет, город стонет,
Небо клонится к реке.
Улизнувши от погони,
Обезьяны пьют сакэ.
Ждет погибели сашими –
Рыбы бархатный лоскут:
Обезьяны, став большими,
С удовольствием живут.
Фудзияма пахнет утром,
И росы дымится плед.
Ну а мы, носы напудрив,
Заметем хвостами след.
Над порывами бурана
Светит лунный водоем,
А две снежных обезьяны
Все бормочут о своем.
Словно им укрыться негде,
Строят пальцев бахрому
На зверином диалекте,
Непонятном никому.

февраль-март, 1999

КОНЕЦ СЕЗОНА

Голый лес прекрасен пустотой,
Мелкого снега фатой,
Скальпелем ветра,
Листвы пружинящим фетром
И медью густой.

Темноты подступающей шаль
Подслащает печаль
Свободы от горького бремени,
И уходит со скоростью времени
Двух морщин заострившихся сталь.

На развалинах здания
Наступает пора прощания,
На стекле ветровом
Вытирается рукавом
След твоего дыхания.

Ее, которую я любил,
Пожалей, не губи.
Возврати на круги –
Пусть движенья руки
Снова станут легки.
От самой от себя: сбереги,
Защити от потери и боли,
От тревоги и вольной неволи,
И нежданной напасти в пути...
И конечно – грехи отпусти.

Расставания ремесло
Состоит из нескольких слов,
Приговора, не подлежащего суду,
Мотора на холостом ходу,
Взгляда, брошенного на часы,
И разлитой вечерней росы.

Был на касания скуп
Лед шелушившихся губ,
И в автомобильном мешке
Прикоснулась щека к щеке,
И не встретились в последний раз
Траектории сухих глаз.

1999–2000

ДВАДЦАТЬ МИНУТ ДО НИЦЦЫ

I

Шею начистил город-курсант,
Тронула берег задумчивым раком
Тьма, пробежавшая по парусам –
Последняя ночь. Монако.

Фонари сговорились помочь луне,
Только двадцать минут до Ниццы.
Время прощания. Через несколько дней
Сорок станет ближе, чем тридцать.

Середина жизни, как было замечено Данте –
В итоге любые сроки оказываются малы.
Полицейский прощально взмахивает аксельбантом,
Невидимая граница проходит по центру скалы.

II

Двадцать минут до Ниццы –
Дождь начинает резвиться,
Сталкивая колесницу
С серпантина шоссе.
Корчит гримасы и лица,
Манит взлететь, испариться,
И навсегда раствориться
В прибрежных камней полосе.
А может, действительно смыться –
Чтоб позабыть, распроститься
С глазами кофейной корицы,
С греха и поста мастерицей,
Застывшей в стеклянной красе.
Молния вспыхнула блицем –
Надо скорей излечиться,
Как можно быстрее разбиться,
Доехать – и снова влюбиться
В колдунью, воровку, царицу –
Опять не такую, как все.

III

Пальмы, выстроившиеся в ряд,
Отмечают начало пляжного бивня,
Пальмы между собой говорят
Шепотом градин весеннего ливня.

Вот и все. Двадцать минут – и Ницца.
Звезды скользят сквозь небес решето.
Нынешней ночью мне кто-то приснится,
Я даже знаю, кто.

2000, февраль-апрель
Монако-Ницца-Лос-Анжелес-Бостон

* * *

Не последним и не первым
Я касаюсь рукава –
Ты надеешься, наверно,
На какие-то слова.

Волосами-якорями
Набухают узелки,
Время плачет пузырями,
Разрастаются долги.

Чертит звездную дорожку
Глаз раскрытых бирюза –
Ты хотела бы, возможно,
Мне о чем-то рассказать.

Звук барахтается, тонет,
Плачет в мягкой черноте –
Умирающие кони
Не найдут пути к воде.

Фейерверки пышным кругом
Разлетаются в ночи,
Непонятные друг другу,
Мы по-прежнему молчим.

Нам к вину добавил склянку
Усыпляющих чернил
Добрый и бескрылый ангел
Тех, кто в юности любил.

2000–2001

* * *

Что за знакомство! И что за соседство!
Нет от блаженства целебного средства –
Видимо, нам друг от друга не деться –
Словно не хватит обыденных бедствий.

Будто нам мало креста и кургана,
Жгучей зимы, прилетающей рано,
Неисцелимого с детства изъяна,
Ржавых гвоздей и венков из бурьяна.

Мало – душе пребывать в нищете,
И возвращаться домой на щите,
Вечер – в обиде, а ночь – в тесноте,
День – в глухоте, слепоте, немоте.

Снег разрыхляют босые дожди,
Волосы вьются, забыв бигуди,
Но не грусти, а замри – погоди –
Главные беды у нас впереди.

2000–2001

MANHATTAN REVISITED

Время, слово, дело, место
Утром станут безымянны –
Ни малейшего протеста,
Ни единого изьяна.

Забывать? Жалеть? Бояться? –
Тихо ехать по мосту,
Что колонной влажных пальцев
Гладит каждую звезду.

Чья царица всех милее?
Как представить, что приснится
Мост, который не умеет
Расходиться и сходиться?

Так кончаются поэмы:
Парк вдыхает свежий дым,
Озабочен новой темой,
То есть – голосом другим.

Завершат узор на ткани
Предстоящей колыбельной:
Рев мотора, шин шуршанье,
Стон виолончельный.

2001, февраль

* * *

Холод небо вычистил метлой –
Быть метеорологам в убытке.
Воздух сшит пронзительной иглой
И шершавой серебристой ниткой.
В бесконечность ринувшись назад,
Никого комета не обманет.
Над планетой льется звездопад –
Дождь из одинаковых желаний.
За себя, но прежде – за тебя
Я штрихи мгновенные считаю,
Что мелькнут и тут же пропадают,
Непослушно горло теребя.
Небу все царапины равны
И желанья наши безразличны,
Что с земной, конечно, стороны,
Грустно пусть немного, но привычно.
Светлой тенью брызгает окно.
Сонно обращается планета.
Все уже загадано давно,
Но я жду по-прежнему ответа.

написано 31.12.01 – 6.01.02,
задумано на звездопад поздней осенью 2001

* * *

Мне снилась женщина одна.
Похожая на лист осенний.
Хоть мысль Божья в том видна –
Не разберу ее сплетенья.
Мне снилась женщина. Тогда
Она была ничуть не лучше.
Ее улыбку без труда
Я выжимал, как сок из груши.
Есть доступ у того лица
В мою затихшую обитель –
Ведь сон тяжел у беглеца,
И с ним приходит посетитель.
Застыл немой в сознаньи знак
И тянет цепь воспоминанья,
В тоскливый, топкий год-червяк
Он назначает мне свиданье.
Любовь меняется с тобой,
Она тем горче, чем ты старше.
Путь приукрашивая свой,
Мы кроссы превращаем в марши.
И доблести свои себе
Втолковываем непрестанно,
И в неуверенной мольбе
Хотим защиты от обмана.
И разрешения надежд
Живем мы в вечном ожиданье.
Мне снилась женщина. Из вежд
Ее лилось непониманье.
И после, с тщаньем знатока,
Все ловишь звуки у колодца.
Мне снилась женщина. Пока
Я не умру – она смеется.

1989–2002

* * *

Меня любила девочка
Уже не первый год.
Казалось это мелочью –
Но вот засыпан ход.
Пропущено мгновение,
И посреди дорог
Ее прикосновения
Я уловить не смог.
Но более не хлопну я
Дверями бытия,
Ее строкой трехстопною
Спасу от смерти я.
Заткну словесной ветошью
Расселину огня... –
Вот только жалко девочку,
Любившую меня.

1990–2002

* * *

Я ни на что не претендую,
И ни о чем вас не молю –
Я ваши пальчики целую,
И взгляды редкие ловлю.
Гораздо легче оставаться
В неплотно склеенных строках,
Чем бесполезно волноваться
О невозможных пустяках.
Головоломные затеи
Я расскажу карандашу –
Но ни о чем не сожалею,
И ни о чем вас не прошу.

1990–2002

* * *

В хлеву сияла темнота,
Снаружи видная сквозь щели,
И запотевшая слюда
Ласкала отблеск колыбели.
И путеводная свеча
Вела измученных скитальцев.
Ребенок гукал и фырчал,
И мир навеки поменялся.

6.01.2002

* * *

Нет печали, даже малой –
Что "потом", "тогда", "теперь"?..
Лишь усталости подвалы
Распахнули плавно дверь.
И никто никем не брошен
На замерзшую кровать –
Хорошо, прощаясь с прошлым,
Ни о чем не тосковать.
И припев из песни дальней,
Как последнее письмо,
Все доносит: "I don't love you,
I don't love you anymore".

2003

ХАБАНЕРА–2002

О, Кармен, берегись мужчины,
Ведь мужчина, как известно – плут.
Все фальшивы его личины,
А в руке не цветок, но кнут.
Пусть избегнул и фобий, и маний,
Состоятелен и головаст.
Лишь доверься ему – обманет,
Обведет, оберет, продаст.
Вольной волей или злым приказом,
Зимней ночью на морозный двор
Выгоняя, оборвет алмазы –
Ведь впридачу он еще и вор.
Утром пыточным зажжёт жаровню,
Кнут из проволоки пустит вскачь –
Неудавшийся любовник,
Но старательный палач.
Цепи тяжесть и объятий скрежет,
Запах душный и мотив чужой.
И насытившись, тебя зарежет
Некрасивым и тупым ножом.
От разорванных вен белея
И от гордости виясь дугой,
Ты еще пожелать успеешь,
Чтоб зарезал тебя другой.
По причине ли, без причины
Стала горькой твоя юдоль?
Ах, Кармен, берегись мужчины –
От мужчины лишь обман и боль.

ПЕРЕД ДУЭЛЬЮ

Мой Дон Жуан, постой, замри.
Задумайся, помедли, испугайся.
Там впереди... Не смерть. Смерть – это после.
Сперва должно случиться интермеццо.
И роль твоя в нем очень незавидна.

Ты поначалу можешь исполнять
Любовника. Ведь реплики и жесты
Тебе вполне известны. И лет пять,
А может – и пятнадцать, ты сумеешь.
Не перепутать их. И развлечешь
Немало нежных истомленных дам,
Им заменив поклонников постылых.
И незадачливых мужей, что королем
Отправлены сжигать бунтовщиков
В снега Голландии: и варварской, и дикой.

Потом, состарившись, ты станешь командором
(Ведь орденов в Испании немало)
И будешь чинно выступать, идя к обедне,
Под взглядом пересмешников соседских.
И локоть чувствовать супруги обнаженный –
Его касанье будет чуть слабее,
Когда твое сокровище изволит
Кивать своим возможным ухажерам,
Тебя вгоняя в ревность – и такую,
Что к вечеру ты будешь заикаться.

А впрочем, может, ты разбогатеешь –
В том случае, коль важная матрона
(Иль несколько матрон) твои услуги
Сумеют оценить и оплатить.
Тогда ты сможешь честно-благородно,
Поторговавшись с сутенершей-мамой
И папе оплатив его любовниц,
О стоимости дочки сговориться,
Купить себе невесту, как все люди –
И с гордостью смотреть по сторонам.

Ведь амплуа мужское не безбрежно:
Любовник, командор и содержатель.
И женщине желательны все трое.
Но содержатель все-таки надежней.
Поэтому противника не бойся –
Он худшей доли принести не сможет.
И лучшей тоже, ибо там, в аду,
Ни горше и ни слаще – там все так же.
Все повторяется бесперерывно,
И скукоту бессмертную наводит.

А ежели ты в схватке уцелеешь –
То и отлично. Ты же, милый друг,
Совсем неравнодушен к той брюнетке.
Да, к тонкокостной. Вот и насладись.
В конце концов, мы все живем однажды.

Но только помни: ей бы лучше было,
Когда б вы оба с треском провалились.
А ей остались: слава и богатство.
И в будущем – возможность приобресть
Любовника попроще, помоложе
(Ее он, вероятно, разорит, и будет бить
Подвыпивши. Потом до богадельни
Она дойдет...) – Но, полно, Дон Жуан!
Об этом не мечтай – поскольку месть,
Пусть мысленная, все же недостойна.

Ты лучше пожелай ей просто счастья,
Пробежки босиком перед рассветом,
И птичьей бескорыстной серенады.
(Музыка все-таки любви получше будет
И поприятнее). Но, чу! Я слышу топот.
Соперник за углом твой. Ты – готов?
Настало время вам душить друг дружку.

Ты думаешь, она не знает? Она знает.
Боится неизвестности? Трепещет?
Всё – правда. Изготовила сценарий
На оба случая? И это тоже верно.
Но главное – ей страшно любопытно,
Какой из вас фехтует попроворней?
И кто кого в конце концов зарежет?

2002

EIN MARCHEN AUS ALTEN ZEITEN, DAS KOMMT MIR NICHT AUS DEM SINN
или Парафраз на тему Генриха Гейне

Картину мне странную снова
Являет предутрений мрак –
Что волею бога речного
Спасется беспечный моряк.
И омутом недоразжеван,
Седою волной ослеплен,
У темного брега чужого
На мель выбирается он.

И ночь, и другую проводит,
На гальке бессильно застыв...
Но как-то при ясной погоде
Он слышит знакомый мотив.
Так часто случайный прохожий
Ломает тюремный засов –
Такой же, как раньше, и все же
Иной в нем содержится зов.

И словно разбуженный горном
Наш рыцарь встает налегке,
И целыми днями упорно
Деревья волочит к реке.
Плавучую вновь колымагу
Толкает на чистую гладь,
И веслами мягкую влагу
Настойчиво треплет опять.

Не видя бескрайней равнины
И тени просторных полян,
Несется моряк на стремнину,
Желаньем одним обуян.
Он камни бы выучил плавать,
Чтоб пены откупорив сейф,
Войти в незнакомую заводь –
Горы снегоблещущей шлейф.

Глаза прикрывая рукою,
Он прямо на солнце глядит –
И вот наконец над рекою
Уставился в небо гранит.
Лежит на вершине утеса
Царица окрестных красот,
И мнимым спокойствием плеса
Покрыто безумие вод.

И рыцарь, забыв про усталость,
Торопит движенье челна –
Все ближе подводные скалы,
Все злее играет волна.
Удар! – и корма раскололась,
Трещит утопающий плот...
Но как же прекрасен тот голос,
Что новую песню ведет!

Пусть снова начнется охота –
Ведь может воспрянуть и труп,
Когда обещает хоть что-то
Улыбка изменчивых губ.

2003

ПОРТРЕТЫ

                  ...Молодость прошла.
Твое лицо в такой простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.

Кто ищет, тот чего-нибудь обрящет –
Портрет любимой держишь на столе.
А по прошествии всего немногих лет
Снимаешь и кладешь в надежный ящик.
Сей акт сакральный, я замечу впрочем,
Проходит удивительно легко:
Как в кофе наливаешь молоко –
Естественно и утренне. Что очень
Сначала поражает. А затем,
Давно забытым поглощен покоем,
Ты кофе выпиваешь. Чашку моешь.
И начинаешь свой обычный день.

И это всё? Пожалуй. Только позже
Лишь год иль двадцать месяцев спустя,
Под вечер как-то очутясь в гостях,
Вдруг видишь: там в углу... Она похожа
На тот давно потерянный портрет.
Кивнешь размеренно и выйдешь на балкон.
"Да разве с нею я бывал знаком? –
В себя вглядишься. – Боже, сколько лет!
Не может быть! Наверно, я напутал:
Пиджак блестящий. Перстень в три карата –
Конечно, она в том не виновата...
Но талия?! – Значительно раздута".

Теперь вот – всё. Ты возвращаешься домой
С ничуть не худшей дамою иной
Привычками и драпировкой спальни,
И интонацией любовной молотьбы
Несхожей с прежней. И другой ее судьбы
Предвестник верный – знак зодиакальный.

И мнёшь её: упорно, безглагольно –
Она тебе достойно отвечает,
А ты и рад. И утром чашку чая
В постель приносишь – а она довольна.
И тихо ложечкой водя туда-сюда,
В твое лицо глядит без всякого стыда.

С плечом бретельки вечная игра –
Запнутся пальцы, что-то поправляя.
Она прекрасна. "Ты прекрасна, дорогая!" –
Ей тоже кто-то встретился вчера.

Нас часто отбеляет дочерна
Глоток воспоминания холодный.
И вы обречены. Или свободны? –
Пока не допит чай, – она тебе верна.

1996–2003

БАЛЛАДА О ВЫНУЖДЕННОЙ ПЕРЕСАДКЕ

В аэропорте Хитроу
Пот льется литрами,
Западные люди –
Когда их отверблюдят,
Сразу становятся дикими,
Полнят воздух криками
И всамделишными истериками:
Не видел бы – не поверил бы.

Тоже не люблю, когда меня так мусолят,
Желаю из Англии – на волю.
В душе моей – закваска капиталистская,
Жаждет она (душа) какого-нибудь Бисмарка.
От возникшей британофобии даже неловко,
Вот что значит – забастовка.

Ох, уж это демократии логово –
Надоело. Хочу – немногого:
Не Италии с тамошнею лазанью, –
А совместно с паэльей испробовать Испанию,
Обозреть Дикого Берега панораму
И в объятия заключить прекрасную даму.

Решение принимается вмиг,
И я еду в аэропорт Гэтвик –
То есть, не тратя времени на произнесение лишних реплик,
Я еду в аэропорт Гэтвик.

А дама-то там – одна,
Как и я, вторые сутки без сна,
Гуляет по Барселоне,
Наш отпуск совместный хоронит...
И вообще, она такая красивая,
Что не думать о ней у меня силы нет.
Вот я и думаю –
А мне кто-то рукою негрубою,
Чтобы чувств моих укротить восстание,
Протягивает билет в Испанию.

Но с большой закавыкой:
А) Двенадцать часов с любимой у меня кто-то заныкал;
Б) Хорошо хоть – не пить касторку,
А просто лететь на Майорку.
И только в конце для фасону
Меня могут пустить в Барселону,
Но лишь – в ошалении будучи
И исключительно после полуночи.

И вот я сижу в ресторане,
Дегустирую жидкость в стакане –
То есть: пью пиво
В состоянии полусчастливом,
И омлет питательный ем.
Хотя не знаю совсем:
Жизнь покатится криво иль прямо? –
И главное: где ж эта дама?
И в барселонском аэропорту
Прильнёт ли к моему рту?

Гэтвик, 19 июля 2003

АНДАЛУССКОЕ ВИДЕНИЕ

Дон Диего де Мендоса, преотважный кабальеро,
Правил брегом Гвадианы на красавце жеребце.
Ехал славный дон Диего на нешуточную битву –
Отнимать у хитрых мавров укрепленный алькасар.
Вдруг на склоне каменистом, в напряженьи долгой скачки
Воспарил пред доном Дьего сам Кастилии оплот:
Покровитель храбрых грандов и крестьян эстремадурских,
Проповедников толедских и сеньора короля.

И увидев, как в сияньи, грозно-ярком, желто-красном
Возвышается над миром сам апостол пресвятой,
Повалился поскорее на колени дон Диего
И с молитвою такою обратился горячо.

"О святой апостол Яго, обитатель Компостелы,
Вдохновитель и водитель всех кастильских бранных дел!
Недостойного помилуй, не разгневайся за просьбу,
Ниспошли благословенье, помоги и удостой!
Чтобы замок неприступный для сеньора-государя
И к Господней вящей славе я сумел отвоевать,
Устрашить надменных мавров и приблизить день нескорый
Их конечного изгнанья из Испании родной!"

"Отчего ж?.. – апостол молвит, – будет у тебя победа.
И еще тебе открою: не пройдет трех сотен лет
Как последний князь арабский поднесет ключи от града
Королям Кастильи славной, от рыданий сам не свой,
Повернется и уедет, провожаемый проклятьем
Тех, чью землю не сумел он отстоять и защитить.
То-то будет ликованье по Испании прекрасной
И молебнов благодарность, и восторгов перезвон".

Бьет земной поклон идальго. Поцелуем непритворным
Орошает каменистый гвадианский дикий брег.
"О, бескрайнее блаженство! Беспримернейшее счастье –
Знать, что вере и отчизне лишь победы суждены!"
"И еще могу поведать, – продолжает речь апостол, –
Что Кастилии пределы разлетятся за моря.
От Неаполя до Брюгге, от Брюсселя до Танжера,
В итальянские долины, марокканские пески.
Даже земли, что доселе неизведанны и скрыты,
Где нога христианина не ступала никогда,
Все в свою заключит руку мощь Испании всесильной,
И зайти не сможет солнце над владеньями ее".

В исступлении забился от восторга дон Диего:
"Что за доля! Что за слава! Что за радостный удел!
Только что же дальше, отче? Твоего раба нескромным
Не сочти, молю, поведай – неужели рай земной?"
"А спустя еще немного, – благовествует апостол,
Своих подданных в неверьи заподозрят короли.
И начнут им резать жилы да выдергивать суставы,
И раскаявшихся вешать, а упорных – на костер".

Чуть запнулся дон Диего: "Ересь – страшная зараза.
Пусть лекарство и жестоко, все ж ужаснее болезнь".
"Да, – ответствует апостол, – чтоб неправедных повывесть,
Инструмент весьма надежный короли учередят.
Всяк узнавший, что соседу посреди сиесты длинной
Еретические мысли приходили в полусне,
Сможет этим важным знаньем поделиться в одночасье,
Донесение отправив без особого труда.
Вмиг отступника-соседа повлекут на суд суровый,
Оделив того дарами, кто о вере ревновал.
Если ж в скромности забудет он свое проставить имя,
То еретика наследство все короне отойдет".

Приподнялся дон Диего: "Мнится мне, что это – слишком!
Вера, коль крепка и чиста, борет ересь без труда".
"И тогда ж, – неумолима речь апостола Сант-Яго, –
Стран досель непокоренных возжелают короли.
Но жестоко будут биты, раз за разом, век за веком,
И утратят все владенья, что копили-берегли.
Вслед за чем сама Испанья разобьётся на два стана,
И в сражениях жестоких обескровится совсем".

Ошарашен и потерян, ловит воздух дон Диего.
"А потом? – всего лишь может он промолвить: – А потом?"
"По твоей великой вере, – так апостол отвечает, –
Сможешь сам увидеть, рыцарь, все, что хочешь увидать".

Покачнулся дон Диего – очень странная картина:
Нет воды в Гвадалкивире, а в Севилье – короля!
Вместо маленькой деревни в середине плоскогорья
Возвышается из камня необъятный шумный град.
По кордовским переулкам сплошь гуляют иноземцы,
И желают непременно синагогу осмотреть.
Чуть ли не в любой деревне есть и церковь и арена,
Есть подмостки и харчевни, башня, рынок и фонтан.
По дорогам беспрерывным мчатся дивные повозки,
Ну а в них сидят испанцы, каждый сам себе сеньор.
Рядом с ними в мягких креслах размещаются сеньоры
И, дымя арабским зельем, повеления дают.
А на юге – непотребство: в море славном Средиземном
Без стыда и без разбора все ныряют нагишом.
И еще узрел такое пораженный дон Диего,
Что мы в целях благозвучья порешили пропустить.

"Ну, так что? – апостол молвит, – едешь с маврами-то биться?
Или, может, передумал? Иль еще вопросы есть?"
Поклонился дон Диего: "Нет, достаточно знамений –
Мне до смертного до часа их умом не охватить.
Человеческих и Божьих столько я узрел деяний
И чудес, что превосходят разумение мое,
Небывалое – свершенным, невозможное – возможным,
И узнал, что станет горьким исполнение мечты.
Но я понял, что в грядущем не одни лишь будут войны,
Ведь иначе б не взлетали колокольни в небеса.
Не одним лишь упованьем мы живем, а упоеньем –
Не словами, а делами искупаются грехи.

И еще – мне показалось, эти самые... испанцы
Что на солнце без стесненья распластались голышом,
Были с виду подовольней, чем преславные идальго
Что на службе королевской не жалеют живота.
Цвет лица у всех здоровый, и детьми никто не беден,
Ну а в душу к ним, пожалуй, мне заглядывать не след.
Пусть они живут, как знают, пусть с кем надо, с тем воюют,
И Испании исторью продолжают, как хотят.

Их дела Господь рассудит, тех – простит, иных накажет.
Ну а мне наверно все же надо мавра поборать.
Только быть в бою с ним честным, а в победе – благородным,
Как нас учит цвет Кастильи Сид Руй Диас де Бивар.
Если ж вдруг король Испаньи те заветы да нарушит,
То его несчастье будет и беда – да и вина.
Я ж свой путь пройти обязан, свой кирпичик невеликий
В стену здания Кастильи безупречно положить.

Только так скажу теперь я: не желай ты мне победы,
О, апостол пресвятейший, Компостелы властелин!
Помоги мне в бранном деле честь нетронутой оставить,
Ведь в глазах Господних милость только честному дана.
Потому как, честь утратив, ты лишишься и победы
Но любое пораженье честь сумеет оправдать".
"Будь по-твоему", – апостол, улыбнувшись, отвечает.
И растаяло виденье ровно в тот же самый миг.

Покачнулся дон Диего, но, однако, удержался,
На коня вскочил немедля, взял копье наперевес.
Придвигался он все ближе к землям вражеским, коварным,
Где немного оплошаешь – и простишься с головой.

Но не столько боя жаждал, сколько думал дон Диего
Об апостола рассказе, о своих ему словах.
О чудеснейшем явленьи, о грядущего приходе,
Провидения загадке и о сущности вещей.
Говорил с собою всадник: "Что важней победы? – Подвиг.
Ведь плоды своих деяний нам увидеть не дано.
Мы – соринки, мы – песчинки, мы – создания Господни,
И вольны своею волей воспарить или упасть!"

Так скакал по Андалусьи дон Диего де Мендоса,
Вечно к подвигу готовый, вечно мыслями томим.
Преотважный кабальеро и прославленный идальго,
Всей Кастилии надежда, всей Испании краса.

Барахас – Бостон, 2004

ПОСЛЕДНИЙ РАССВЕТ

Труб вавилонских пронзительный выкрик
Стены взрезает, как плуг в борозде.
Высох источник. Оливы поникли.
Город в осаде. Город в беде.

Царь, словно рыба на воздухе, бьется,
Режет глаза ему трубный раскат.
Неподалеку в тюремном колодце
Льет по стене грязевой водопад.

Скипетра стук – натянулись веревки,
В факельном свете – худой человек.
Ямы сиделец походкой неловкой
К трону идет и глядит из-под век.

"Будет спасенье?" – царь шепчет. Упрямо
Узник качает в ответ головой.
"Гибель – и граду, и роду, и храму.
Станет народ наш сухою травой".

"Но ведь когда приходил ассириец,
Вместо того чтобы клясть и хулить,
К Богу Исайя воззвал прозорливец,
Ты же не пробуешь нас отмолить".

"Воли Господней я только посредник, –
Пленника речь, как могучий самшит:
Царь нечестивый, несчастный, последний! –
Но в завершение голос дрожит:

Все же не дай по велению сброда
Мне задохнуться в навозной грязи!"
"Ты не царем арестован – народом.
Так что не бойся. Не жди. Не проси.

Ты ведь предатель. Чуть что – по закону
Рядом с тобой окажусь в тот же миг".
Скипетра взмах – и, веревкой влекомый,
К яме обратно уходит старик.

Горн вавилонский играет победно.
Вышний то гнев или вечный урок?
Тысячелетья прошли незаметно.
Враг у ворот и в колодце пророк.

2006

* * *

Чашки весов заморозил холод,
Ярды растягивая на метры,
Вздернул на дыбу ошпаренный город
И отхлестал запоздалым ветром.

Вдруг возникает кем-то даримое
И застывает, коснувшись виска,
Необоснованное и не мнимое
Чувство, что перемена близка.

Навсегда к этой ночи приклеились
Ощущение многокрылости,
Благодарность за своевременность
И прошение о милости.

А на память осталось вложено
В уста онемелые слово сие –
Человек доказательство бытия Божия
Получает через собственное бытие.

Весеннее равноденствие, 2002