ПО ПОВОДУ ЗЕРКАЛ

1.

...И в поле зрения появляется Нечто. Едва различимо.
                    Но приближается, приражается не спеша...
Гладкоповерхностно, благолепно...
                                          Очередное, конечно, зеркало.
Каковое пока темнит. А и вольно же им, зеркалам! -
Иное лгало в глаза, отражая ту,
                                    кто нимфа, владычица, госпожа.
Иное - ту, кто мегера, мымра...
                                                хамило, черты коверкало.
Иное - вовсе не отражая черт, зависая над,
                            общо торча в идеале, ее натуру
                                                  переламывало пополам.

Где оба первые биты. Где за давностью
                                      даже уже и крошево не кровит.
Где, памятуя миф о Нарциссе и зеркале,
            в обольстительной схватке с самой собой
                                                      охорашиваясь убого, -
лишнее Третье, слушай сюда! - каковая Она
                Вашею гладью отражена - так она не Ваша.
И где последнее, отрезая то, что снизу у Дамы Пик,
целиком и полностью отвечает оку за внешний вид
остальной натуры, той, что над этою раною
                                                    улыбается кривобоко:
у блиц-любови на амальгаме оборотня,
                                              не требующего реванша.

2.

И, право же, зеркало, способное уцелеть
в эпилоге бульварной драмы,
                                    где потребна не сласть, а плеть,
дабы две эти анимы, эту диаду Лесбий
                                                      призвать к порядку,
благодарили б обе, когда б не - увы и ах! -
остаться по разные стороны райских врат -
                                                ортодоксальный страх,
если не вовсе без упованья состариться в зеркалах,
поправляя бархотку,
                                    серьгу,
                                                  эгретку.

* * *

...Ну, вот оно! - не зря же рисковала!
на ложе, как на плахе, тосковала! -
живое слово, взятое врасплошь!
Не зря жила, ждала, недоедала,
горячностью мужам надоедала! -
оплачено ж сторицей! проросло ж!

Доворожила все же ж! проскрипело!
как на одре в угаре - прохрипело!
и все нутро свило в бараний рог!
И узнано под этот окрик крови -
что вымечтано в ступоре, на срыве,
что выношено в сумеречном чреве,
на что бельишко крохотное впрок.

Благодарю, о первенец прекрасный! -
от первого шажка до муки крестной
до дурноты заветная душа!
И уж ничем не вытравить услады
топтанья, мыканья - в хвосте пускай - у стада,
где есть овца, сказавшая: не надо! -
молоденькую гадину глуша.

* * *

Раз это - сад (а ты же - это сад,
где в каждой клеточке по дереву сокрыто
и ею бережно обжато и согрето),
то это все - кому живописать?

Кому сказать, как несказанна стать
у той смоковницы, в тебе плодоносящей,
и о душа! - вот эту книгу голосящей
ее листвы - кому перелистать?

Кому содрать умершую кору
с ее ствола, кому пробиться в этой книге
к той изнывающей, немотствующей неге
ее корней - кому же, ну, кому?..

Кому войти в убийственный сезам,
Офелия, - пускай решает сам.

* * *

Девочка Надя,
чего тебе надо?..

...А у Лота - жена.
Да зело солона.
А тут -
благородных девиц институт.
А тута - с ладони, с манжеты, со лба
поди ототри голубые чернила...
Какой там - свобода! - одна стыдоба!
Сидела б ты дома, бельишко б чинила,
растила б детей да пекла б кренделя,
да чаи бы гоняла с довольною мордой,
а мало б тебе - завела б клавикорды,
травила бы Баха да Генделя!
Да попросту, баба, - блажила б, балдела!
Чего ж еще надо - и мать, и жена!
Ан не усидела.
Ведь не усидела?
Ой, не усидела! -
и вот тебе на.
А теперича все. На корню подрубило.
Теперича белыми нитками шита,
которая прежде была не видна.
Сдается, уже и сама-то не рада.
Жена-то чужая - что тать в нощи.
Одна безуслада.
Ищи - не ищи,
где плохо лежало. Не тут-то было.
Теперича вот тебе мука одна.
И одна-то одна - да каковская! мука!
За партой торчи, коль зело деловита.
И чтобы - ни звука.
И чтобы - как надо
аз?-буки-веди любови учила.
Где пропись - корпи, где печать - трепещи.
По швам от натуги в натуре трещи,
слезой изойдись - а терпи, Суламита!
Разверстая бездна бо.
Звезд полна.
А звездам - числа нет.
А бездне - дна.
Никчемная шмара.
Чужая жена.
Красотка зазря.
Не учла, не всучила.
Холопям - не пара,
князьям - не нужна.
Хотела царя -
поделом - получила!
А спросит урок из небесного сна -
какою такою надмирною силой
удержана - бресть по пятам до могилы
одна таковая, достигшая дна, -
косицу мусоля, юна, смущена,
отвечу: твоими молитвами, милый!

* * *

Так и вижу ее, эту диву твою, эту ее, счастливицу,
эту твою причуду, Пигмалион, эту грезы твоей
                                                    еще молодую пленницу...
Вот ты уходишь, от ярости спотыкаясь, бог весть куда -
                                          а она-то даже и не противится.
Самoю Музою в шелках у костра прикорнула,
                        а чтобы бежать, догонять - так это вряд ли:
                                                                жеманится, ленится...

Смеет, заметьте, не волноваться, едва ль окликнет
              и даже глазами стрельнуть вослед еще не торопится...
Да и позы-то не переменит, о жаре - чтоб не угасло -
                                                          даже не позаботится...
Дымом окуриваемая, как фимиамом,
                          в истоме царствия Галатея,
                                                совдеповка, будущая сатрапица,
за трапезою любови в преддверьи ее же тризны
                имеющая позабавиться так, что вовеки не позабудется.

Так, что и четверть века тому не помеха, чтобы всю ее -
            от обязательной челочки до декольте и сумочки -
маникюрными ножницами свербило вырезать из этого
              паршивого вашего рая, Левадии, зарисовочки.
Так и вижу дыру на месте ее шелкопряда,
                                чешуйчатокрылой отменно самочки...
Так и сохну - сунуться в эту брешь, отменить
              эту тишь да гладь приморской твоей тусовочки.

* * *

Учил тут давеча волк волчицу -
как от волчьей любови лечиться...
Оно и ладно.
Краснота вон из носу не сочится
да, кажись, и обе целы ключицы -
и то отрадно.

* * *

Такая свистопляска -
никак не отплясаться,
никак не отвертеться -
такая круговерть!
Никак не отцепиться,
никак не отписаться,
чтоб смертию спасаться
Поправшего и смерть.

* * *

Говоришь, о любови земной отныне -
                                  ни слова,  ни помысла, ни строки.
Но все, что в сфере ее былого, - все ее галочки, узелки,
где каждой твари по паре, в утлой лодке твоей тоски,
от летейской волны тобою, похоже, оберегаемо.
Ибо в обе дважды нельзя войти, обе страшны реки,
чьи объятья вначале любому плавателю легки,
да зябки пальчики ласки до боли по коже, да высоки,
тонущему, берега ему...

Посему снизойди, Ваша Светлость, гляди в эти очи,
                                            лови эти руки, пока прилив.
Подбирай эти крохи свободы с Той,
                кто Статная Кукла с Глазами Зимы,
                                                            пока ты еще ничей.
Ибо она - Стюарт, и бессчетно ею пережито палачей,
кому полоснуть - раз плюнуть, и все ж нельзя
                                                                  не обжечь очей
о падающего ожерелия перелив.

Ибо и все мы - ее подобья. И мы потому,
                                                    по сути, всегда - сосуд.
И мы потому весьма изящны снаружи, но лишены нутра.
И очень чувствуем - горячи ли длани,
                                                      что нас ввечеру несут.
И очень видим - ясны ли очи, глядящие в нас с утра.
Ибо и наше странствие в Эльсиноре
                                                      ваших чумных ночей
утомительно, ибо и наши дни -
                                                    это бусины без молитв.
Ибо и вы , Ваша Светлость, - такие же реки
                                      бесстудных прилогов и речей.
Ибо и вы - растения не без страстей,
                                      а короли - не без (увы!) мечей
для инфернальных битв.

* * *

- Мечтам и годам нет возврата.
Не обновлю души моей.
Я вас люблю любовью брата.
А может быть - еще нежней.
Послушайте ж меня без гнева:
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты... -

Аптека.
Улица.
Менты.

Но как нигде в литературе -
черна у вечера вуаль...
- Привет семье.
Оревуар. -
Татьяна Ларина.
В натуре.

* * *

Поскольку это было - это жуть.
И это жаль, поскольку это было.
Мне голос был. И я не перебила.
Что совестно. Что в дочери гожусь.

Что надо - на корню. Что эта боль
в предсердии - напрасна и чревата,
пока твоя инфанта туповата,
твоя подслеповата этуаль.

И это было: бусины огней,
и города игривые регистры,
и ночь нежна. Ну и, понятно, в ней
рога трубят и танки наши быстры.

А вот уже предательство - некстати.
Поскольку это было - сто из ста.
И не под каблучком у Нефертити,
но иночески истина чиста.

Проклюнется, нутро перевернет -
и тотчас же отпрянет, отрезвляя.
Не то что эту жизнь сводя на нет -
намека на нее не оставляя.

ЭНТОМОЛОГИЧ.

1.

Феерия среди шипов и роз.
Тоталитарный торч в миниатюре.
Буколика у истины в кювете.
Пора любви, ее парад-алле.

Уже с душком пленительной потери.
Подите прочь, у бабочки психоз!
О травы! О сладчайшие соцветья!
О сны! Верните
                          бабочку
                                            игле!

2.

Ужо, свеща! - на крылышко величья
позариться - и гибели обречь.
И выстоять во лжи благообличья.
Но язычок
                    о бабочку
                                          обжечь.

И это все. Уже железно, леди.
Good-bye. - И перейти под образа.
И там истаевать, уже не глядя
в ее павлиньи,
                            в ужасе,
                                            глаза.

Good-bye. - Уже не бабочка - натура
аутодафе. Но и огарок, а не он.
Опрятная его миниатюра.
Ее сюрная,
                      мертвая
                                        миньон.

3.

...Она играла, бабочка, с огнем.
Не берегла даруемое с миром.
Она тогда брала его измором.
Она тогда не думала о нем.

Она тянула лямочку отрадно.
Она вязала петельку легко.
Да вот, увы, не Ваша Ариадна.
А потому медлительно и трудно
вошло в ее игольное ушко

и странно, неслиянно полоснуло
по ободку внутри ее вранья,
но - чиркнуло, но - явно полыхнуло
во тьме кромешной:
                                    "Душенька моя!.."

* * *

...Где то, что было - опера Гуно.
Трагедия шекспирова. Кино.
И где тебе, Офелия, вольно,
да говоря - без мазы - откровенно.

В итоге - суицид, речное дно.
(Причем, учти: актеру все давно
едино, а у зрителя темно
в глазах, а умирание мгновенно).

Где то, что есть, - грешно, обречено.
Волнительно. Ненужно. Незабвенно.
Непоправимо. Необыкновенно.
Где будь что будет - именно оно.

АНТИНОМИЧ.

Две дверцы - ворваться с мороза.
Где после - сезам и сезам.
Но увяла трюизм, а мимоза -
свежа и видна по глазам.

Две комнаты. Два пиетета.
Где каждая - чаша весов.
Но та - уже Ваша, а эта -
с душою еще на засов.

Но та уже мертвеннолика,
берущее жало прияв,
а эта - еще Анжелика.
А эта - еще до краев.

Ну и ту - припугнуть Аваддоном,
А с этой - вестимо, go home.
И новая - вот она - донор.
И прежняя - вон она -
                                        холм.

* * *

Пленница познанья,
ягода в степи!
В муке запинанья
Бога потерпи!

В.Щадрин

Уноси свои седины,
Бог с тобою, брат мой клык!

М.Цветаева

- Что ж тебе неймется,
дева, волчье лыко! -
Розовые десны
некому вязать?
- Некому, Незримый.
Умаялся, умыкал.
Шерстку попригладить.
Язвы зализать.

А и Ты, Незнамый,
Присный одесную,
ржавую снаружи,
паче же - исподь, -
и Ты меня, отраву,
ягоду лесную,
не остави кроме,
потерпи, Господь!

ПОД ЗАНАВЕС

1.

Уходя, уходил, не врал.
Видно, воля была стальной.
На пожарище за спиной
даже издали не взирал.

Был и на руку, видно, скор.
Из-под носа весну увел.
Что до музыки - перекур.
Не до музыки, Иувал.

2.

Смолкла скрипица, не взыщи.
А футляр - не туда попал.
Все, что пело в ее нощи, -
это ставень в окне скрипел.

Да свистал по щелям сквозняк.
Да бряцал на двери замок.
Не названивал. Не возник.
Перемыкался. Перемог.

3.

Где приклеилось - отодрал.
Где противилось - обуздал.
Поприжало - переиграл.
Жалко, с датою опоздал.

Вся конкретика типажа
порастрескалась к январю.
Да и струны поела ржа.
Сдохла скрипица, говорю.

4.

Ты не жди от нее рулад.
И струн? не рви сгоряча.
Видно, взять ее в оборот, -
не обучено скрипача.

Вон, и Питерское шоссе,
да с той самой с чумной весны,
зеленеет тебе на все
на четыре на сторон?.

5.

Ну а чтобы музыка сфер
да до самых до похорон
не гремела бы, например,
да со всех с четырех сторон,

да оттолева день-деньской
не сквозило б - заткни дыру.
И не надобно никакой
польки-бабочки на ветру.

* * *

...И надо ли, mon dieu, - цела ли голова,
когда внутри вранья ее хорошей мины,
как бы в бадье белье, полощутся сперва
пошлейшие слова - "романтика измены",

а речь о детворе - чтоб шапка на воре,
а далее - вполне классическая слежка,
кусание локтей в трехкомнатной дыре,
с иголочки стрема, истерика с излишка,

а то, что там шумит от маковки до пят
о блудной об овце, о белом о халате, -
так это ж Ниагарский, други, водопад!
И храмина пуста. И нет на ней креста.
Но маковка - цела.
Гуляй, доброжелатель.

* * *

Вольно ж тебе ошую
Спасителя брести,
а вешаться на шею -
кому не донести.

Кому и личной ноши
не выволочь вовек.
Невидима понеже.
Кто смертный человек.

Вольно ж тебе цепляться -
кому не ты жена.
Негоже распаляться.
Не больно-то нужна.

И в это не вникая,
в итоге как-нибудь,
как всякая такая,
оброненною быть.

И ежели не дура -
толкнуть потом в печать
про то литература,
чтоб в школах изучать.

А ежели не шаришь -
облаткою шурша.
О, девочка на шаре!
Офелия!
Душа!..

ОФЕЛИЯ - ГАМЛЕТУ

1.

...С главой обритой, под особо строгим,
иль по миру, с протянутой рукою,
иль даже так: с трещоткой шутовскою,
в весьма дурной косьбе под старину, -
все это - please!
                            Но именно такою,
непоправимо, стропотно, со многим
усердием влекомою рекою,
отчаянно идущею ко дну,
ведущею с мурлом десятирогим
заведомо неравную войну, -
не покидай
                    Офелию
                                      одну
на поруганье
                          прилогам  убогим!..

2.

Тебе,
кто так уже
одинок,
что даже твердь рулит из-под ног,

тебе,
кто так уже
обречен,
что даже сам уже ни при чем,

тебе,
кто так это
повернешь,
что даже пальцем не шевельнешь, -

из пустоты
                    воровская
                                        весть:
как ты -
                вторая  такая
                                          есть!..

* * *

Нынче трудный у тебя, душа, друг.
Не тревожь его пустыни, не тронь.
О, потщись - и не протягивай рук!
Не снести ему, нельзя, - сквозь огонь!..

И наградою во сны - не войти.
Паче сна ж еще противится явь.
О, потщись - и высоты не поставь!
И не медли у него на пути!..

То в тебе, душа, чудит Аморрей.
То тебе, душа, родня - Вавилон.
Не солги сама себе: это он!
И химеры на груди - не пригрей!

Это, ведьмино, дурное - не впрок.
Это Божье, не твое, - человек.
Нынче трудный у тебя, душа, друг.
Трудный друг,
трудный век.

* * *

...Знаю: вот этот ад -
ослушанья итог...
Но ежели в том аду -
чужая душа - чертог!..

Знаю: вот эта жуть -
во избежанье зол...
Но ежели посреди
чертога того - престол!..

Знаю: вот это так.
Но ежели, как встарь,
тебя сретает, восстав
с престола того - Царь!..

А лик - у Царя! А взор!
А глас - у Царя! А стать!..
А этот волшебный вздор:
"Владычицею воссядь!"

Знаю, Господи, - несть
стропотнее жены.
Юже не во что бить:
все жилы обнажены...

Знаю, Господи, - путь
узок, тесны врата
во Царствие Чистоты,
во Царствие Живота,

в Небо Твоих Невест...
Но только уже невмочь -
с вечери - да на крест,
в Гефсиманскую ночь...

Но ежели - ни души, -
кроме нее одной,
в этой земной глуши,
в этой тюрьме земной!..

Но ежели - ни души!..
Но ежели - никого!..
Господи, разреши
Мне Гамлета моего!

* * *

...А было - вандемьер.
Нечетное число.
Безвестное кафе,
неясная причина -
без устали глядеть
в оконное стекло.
И женщину влекло
к тому, кто был мужчина.

И стлался полумрак.
И длился монолог.
И разрывала рот
вселенская зевота.
Кровоточило слово
"люблю", и человек,
сказавший это, глаз
не отводил от фото.

На нем была не та,
которая вот-вот
дослушает его
и промолчит, но - кто-то...
В кафе погасят свет.
И он оплатит счет.
И он проводит ту,
которая на фото.

РЕПЛИКА ИЗ ЗАЛА

Не дури, не беси, Катерина,
прототип и послушай сюда:
это вряд ли реальная сцена,
где в пруду бултыхается тина.
Это даже не кинокартина,
где менжуется кинозвезда.

Это в доску дежурная драма.
С тривиальным названьем "Гроза".
Соответственно, мазы - ни грамма, -
чтобы целая светская дама
замочила сама себя тама,
где солгали
                      уста да глаза.

* * *

Вольно ж - из огня да в полымя,
в угоду чужим богам
стуча каблучками полыми,
таская по кабакам

безумье свое бездомное,
в бокале слезу топя...
Риторика - дело темное.
Тут, кстати, и без тебя

достаточно объегорено
воспитаннейших юниц:
все та же, к примеру, Ларина,
Офелия, наконец...

И ты не бери за правило
нотации при луне.
И сколько б тебе ни трафило,
читай - словеса одне.

И сколько б души ни нежили,
читай - решето, вода.
И где не прошло, и ежели
не выгорело, и когда

то самое, несказанное,
у самых у райских врат,
оказывается, заново
отказывается врать -

не медли в амурной придури,
вникая в ее изыск.
И бойся пещись о риторе.
На все на четыре вытури -
и все. И расслабься вдрызг.

* * *

Спят усталые игрушки.
Где царю - не до подружки.
Замарашки, завирушки,
лапушки вчерашней.
Где сама его бежала,
ибо времечко прижало
и слегка опережало
золушкины шашни.

Где цейтнот уже фатальный.
И в душе ея кристальной
в направленьи царской спальной -
никаких экспансий.
И кому какое дело -
для чего дитя надело
вместо туфельки хрустальной -
сапожок испанский!..

* * *

В итоге это - нуль.
Но было. Это было:
обманка, жерминаль...
И все ж - pourquoi б не pas?..
И скользкая стезя,
где в парочку сшибало.
И где швыряло врозь -
охотничья тропа.

И было: вояжи
сомнительного свойства.
Валяя дурака.
Пуская удила.
Крутые виражи..
Бульварные геройства.
Короче говоря,
рисковые дела.

И было - o-la-la!
Сминало понемногу
ея папье-маше.
Трясло ея эфир.
Решительно вело
к дурному эпилогу
затворницу внутри
графини де ля Фер.

И было - черт-те что.
Рыдала королева.
Расклад, увы, не тот,
где допито клико.
В крови блажит апрель
фландрийского розлива.
Comtesse была резва.
Черница - боязлива.
Смеркается. Кому
В бордель - оно налево.
Направо, chevalier, -
в игольное ушко.

* * *

Ах, любовь, - какие шутки!..
                  . . .
Ах, Самара, городок!..

...А любовь - это вот что: это то, что, быть может,
что еще не совсем... - оттого и тревожит,
и пока еще исподволь точит и гложет,
и пока еще пашет, и пока еще врет...
И, понятное дело, - на обе уложит.
Ведь не зря же блажит и не зря же корежит,
и на нуль это дело и делит и множит,
нимфоманию шьет и на мушку берет.
А в итоге - пойдет и себя же заложит.
И черту подведет, и счета подытожит.
И за вредность еще чаевые сдерет.
И прощально помашет. И - полный вперед.

А потом - это вот что: это прямо умора.
Это слева - Содом, это справа - Гоморра.
Это даже похлеще ночного кошмара,
где дитя адюльтера - в напряге крутом.
Это явная паника сводного хора:
Элали, Лорелея, Лаура, Ленора...
И сама ты - химера, и царица - Самара...
И толпою - вакханки, и весталки - гуртом...
И заходится в храпе эдгарова шмара,
припадая к широкой груди санитара...
И в итоге - уютный районный дурдом.
Идеже полный покой.
Терапия трудом.

* * *

Я - вены вскрыть! Я - действовать хочу!
Я - вызвать Оболенского! Я - выжить!
Я - выбиться из этой колеи
убийственной! Я - рваться перестать
на части! Я - урыть проклятый глюк,
навытяжку стоящий над душою,
бессовестно маячащий в очах,
решительно играющий на нервах
у Бовари, играющей с огнем
в аду неутоленных вожделений!
Я - завязать! Я - более не быть
тридцатилетней шваброй бесноватой,
не чающей обресть иного рая,
иного триумфального сезама,
чем эти вояжи за бормотой
под моросящим дождичком московским,
всегда на пионерском расстояньи,
да этот о тщете всего земного
фривольный треп под винными парами,
да эта дрожь паршивая в коленках
при самом кратком соприкосновеньи
с тридцатилетней
                                тряпкой половой!

* * *

...Красиво замочив ее мечты,
ей чутко пожелав спокойной ночи
(good night, май лав! - отбойные гудки),
он вдруг исчез, как исчезает все
изящное, излюбленное, злое...
А ты кури, Офелия, табак.
А ты глотай, Офелия, пилюли.
А ты лежи, Офелия, на дне
реки, лагуны, заводи, запруды,
дворовой лужи, моря-окияна, -
тебе оно - без разницы. Гуд найт.
Он Вас любил. Увы, уже не может.
Отголосила роща золотая.
Быть иль не быть - рисуется вопрос.

ОФЕЛИЯ - ГАМЛЕТУ

Ходики схорони.
Замочи телефон.
Чем-нибудь долбани,
чтоб не сиял, в плафон.

В телек туфлёй влепи.
Радио отруби.
И царственно возопи:
"Ту би, б.., ор нот ту би!"

И если найдешь ответ -
обмой это тет-а-тет
с той, что пошла ко дну.
И отойди ко сну.

СКАЗОЧКА О РЫБАЧКЕ И РЫБКЕ

Изволь, болезный, излови,
блесною ротик изорви,
на развеселом бережку
от упоенья жмурясь.
Дерзай, возлюбленный! сдери
всю чешую, по шву вспори,
у разбитного костерка
от счастья напевая.

Давай, закидывай крючок! -
чтоб, догрызая плавничок,
обсасывая хвостик,
роскошно вылепленным ртом
сквозь зубы выцедить потом:
"Костлявая, зараза!"

И, закругляя блиц-вояж
и отправляя в саквояж
новехонькие снасти,
на фоне хляби голубой
едва ль дозреть, как мы с тобой
повязаны отныне.

Как я внутри тебя не мру,
беспечного мальчонки,
а вру в чумном твоем пиру,
щадя твои печенки.

Как я уж больше - не плотва,
не килька, не селедка,
а маеты твоей братва,
среды твоей середка.

И посему - как я тебе
признательна в итоге
за сей пикантный пикничок,
за сей уик-энд убогий.

* * *

Как это обойти, фигулина, слеза
материи, пузырь, плавучая шиза,
а там ужо внутри набито мишуры,
натыкано костей, намотано волокон!
Как это обойти, как это пережить,
консерва иваси, чешуйчатая жуть,
отколева ужо наметано икры,
раз молод рыбачок, и глазки с поволокой!

Как это пережить, двуглазая тщета,
читай - вот это рта отсутствие у рта,
вот это - говоря о паре - ни черта,
вот это - voila! - и мы уже снаружи,
вот это - мы уже не здесь, au revoir! -
в аквариум окна, в твой рыбий будуар,
сквозь все твои нули, сквозь кожицу-муар -
в твои сюрные недра, грешные до дрожи!..

Как это обойти, как это пережить,
раз рыбке с рыбачком положено дружить?

* * *

Где не рыбою в воде
(золотая середина) -
ты иди, моя ундина -
быть юродивою где.

Не в болоте о еде
длить орущую по-жабьи,
но берущую за жабры
в угрожающей среде.

Эту жизнь. А лучше - жуть.
Это - сырость уважать.
Это - видишь ли, жила.
Водохлебка. Водокачка.
А возьми, что было - кочка, -
дальше ада - тяжела.

Ты попробуй упасти
душу, жаждою томима.
И не с миссией, а мимо
воды многи обойти.

Чтоб, желая обрести,
и глотка ее лишала,
сколько влаги б ни лежало
по пустыне на пути.

А где река - перебеги
по соломинке с мольбою.
Ну а хрустнет под тобою -
напиши, само собою,
по воде ее круги.
А берега - побереги.

* * *

Ты окстись и не трогай руками
то, что выпестовано веками,
сердобольным отцежено сестрам
затяжною Троянской войной.

Разве - там, где потрафила дева,
где надорвано некогда чрево
коготком ее, праздным и острым,
за суровою нитью двойной...

И терпи. И в атласное ушко
не труби за себя, белошвейку.
Вены вскрой, прогуляйся в окошко,
в петлю влезь - а не надо, не ной.

Ибо это - чужая игрушка.
И не срежешь незримую шлейку,
что надета на львиную шейку
многорукой
                        земною
                                        женой.

* * *

Ипполит, Ипполит! Болит!

М.И.Цветаева

...Ибо вечно один. Ибо недосягаемо сам.
Даже там, где родство скреплено седмерною печатью.
Даже там, где снят? все печати с судеб, даже там,
где все тварное слито в одно неземное объятье.

Попирая столпы бытия, где б с тобою возлег -
будто б кинул пятак, истязуя сердечные недра, -
твой изнеженный отрок, тобою возлюбленный глюк,
твой несбыточный друг, - о, безумная старица,
                                                                            Федра!

* * *

Преполовенье. Далее - стареть.
Уже душа устала уповать.
Ее ничем уже не обогреть.
Ее цепей уже не оборвать.

Уже и кровь устала вопиять.
Уже и плоть устала изнывать.
Земных очей уже не обаять.
Сладчайших уст уже не целовать.

Бо, дщери филистимские, дремлю.
Бо на корню преступная стезя.
И ничего, увы, уже нельзя.
И все земное близится к нулю.

И белому обрыдло Королю
расположенье вражьего Ферзя.
И где сижу - сама же и рублю,
весь этот воз сама же и везя.

И, по крутому краешку скользя,
уже одна погибель эту длю:
истерзана, изранена, - люблю.
Развенчана, обронена, - люблю.

* * *

Люблю. Не можно усомниться.
А вот обмолвиться - увы.
Ни журавля, ни синевы.
Сплошная мертвая синица.

* * *

У заюшки избушка лубяная,
а у лисы избушка ледяная,
а у меня душа моя хмельная,
зачем и почему - сама не зная.

Сюжет избит, бездарна режиссура.
Что до души - крута ее дрессура.
Не те лета. И совестно проситься.
И все же - кабы я была лисица!..

* * *

Что до любви, блистательный плейбой,
она была. Она, само собой,
о чем я к Вам пишу чего же боле,
слепила эту боль, что больше боли.

И спрятала лицо. И - ни гу-гу.
Как вечная иголочка в стогу.
Как лаковая пуговка в сугробе.
Как раковая опухоль в утробе.

КЛЕОПАТРА - АНТОНИЮ

О, мой герой, не знающий преград!
На самый смертный бой, как на парад,
неудержимо шествующий брат,
от первозданной ярости пьянея!
Любовь слепа, как в Риме говорят.
К тому ж аляповат ее наряд.
Но мужество прекрасней во сто крат,
когда оно беспомощно пред нею!

Ей не страшна костлявая рука,
косящая потешные войска,
когда в итоге - вечная тоска
ее вдовства - без имени, без меры...
Но женщина выходит из игры.
И крoшатся, как мыльные шары,
прожектора. И рушатся миры
вокруг ее игрушечной галеры.

Чтоб пресловутый свой дуумвират,
Октавиана, тонущий фрегат,
во всю доисторическую прыть
постыдно покидая поле боя, -
весь этот несусветный маскарад
ее любви ликующий легат
мог позабыть и более не быть
никем иным - одним самим собою.

И если доведется заслужить -
до жути поражения дожить
и в этой битве голову сложить, -
то это будет так, как это было:
ему - опережая палача,
красиво пасть на острие меча;
а ей - уйти тихонечко, шепча,
как жертвенно она его любила.

* * *

- Куда, мотылек?!
- Не быть одному.
Обнять фитилек.
Взорвать эту тьму.
Чтоб замертво лег
у царственных ног
на миг - огонек,
навек - уголек...

* * *

...Она сперва его, иуда,
за грош ласкательства купила.
Она потом об это чудо
досады пилочку тупила.

Она покорности хотела
и поэтического шелку.
И так и сяк его вертела.
Вотще заглядывала в щелку.

А он - в ответ: охоты мало.
И откровенно отрывался.
Она тогда его взломала.
А ларчик -
                    просто открывался.

* * *

Чересчур эти бантиком губы,
и скорлупка хрупка, и юлит
это лишнее ребрышко, чтобы,
из него извлекая Лилит,

не предвидеть второго этапа.
где и справочки будут, mon dieu! -
восемь "б" - у ее архетипа;
минус 5 - у нее самоё.

ПОЦЕЛУЙ

Шаг на сторону - побег.
Пробовали слегка.
Колючая чересчур
проволока - щека.

* * *

...Всего-то, дражайший друже, -
детской твоей такою -
Вселенная, в эту душу
вселенная, - рукою.

Всего-то, бесценный брате, -
в недра земного ада
тонкое дуновенье
из Эдемского сада.

Всего-то, Царю пресветлый, -
лесенка в Поднебесье.
Муки ее извечной
колыбельная песня.

И долго уже, наверно,
ничьею не быть рабою
этой душе безумной.
Ибо полна тобою.

ФРАГМЕНТ

...Беги ее, о юноша! Она -
смоковница бесплодная, блудница!
Пути ее - они непостоянны.
В небытие стопы ее нисходят,
и мертвецы - в изножии ее.
И тетива натянута, и бровь
изогнута поэтому (а стрелы
амуровы, о юноша, весьма
стремительны, к тому же - смертоносны).
Беги ее, о юноша! Спеши
бежать ее сетей! Она - не та,
о юноша, исконная подруга,
подобная тебе, она - изделье
не твоего ребра, она изъята
со дна не плоти - адова со дна!..

...Но ничего не видя, ничему
не внемля, ничего не разумея,
потомство соломоново бредет
из века в век, в эпоху из эпохи
в объятия ко дщери вавилонской,
оглохшее, ослепшее...
                                        Взыщи же,
о Пастырю, погибшее овча!..

* * *

Глаза и губы.
Лазурь и роза.
Роса и пламя.
Уйди, виденье!
Не надо рая
(в итоге - ада).
Лукавый ангел!
В окно темницы
не бей крылами!
Что серебристо -
как сажа, станет.
Уйди, не надо!

Пусть будет больше
бедой одною
(в пяту вросла та),
но будет меньше
одной виною,
по меньшей мере.
Лукавы лета.
Близка кончина.
Страшна расплата.
Убей желанье.
Забудь о пленнице,
о Фамари.

* * *

Спросил: а куда мы, мама? -
Та же, сама не рада,
вымолвила: так надо.
Плохи, дитя, дела.

К дверце, ведущей прямо
в недра земного ада
обреченное чадо
за руку подвела.

Поразвела засовы.
Приотворила дверцу
в лоно двора сырого.
Лапки от подола,

не говоря ни слова
милому иноверцу,
глядя во мглу сурово,
в муке оторвала.

В ладошку вложила грошик,
да узелок в горошек,
да посошок, и снова
вымолвила, едва

дыша: иди, мой хороший,
мой маленький Казанова.
Выхода нет иного:
буду тебе - вдова.

* * *

Я не сделаю зла тебе.
Молчание обещаю.
Богатая, обнищаю.
Вот это, белое, платье

сношу, а вот это, черное,
поберегу, пока не
перебегу, покорная,
ткань отдавая ткани,

в оное ничесоже
иноходью несмелою...
Замуж - упаси Боже.
Я тебе зла не сделаю.

* * *

Как по щучьему веленью -
ласковые дни.
Прорасти ж произволенью -
Боже сохрани!

Помолчали б о причине
пьянства на Руси.
Разлучили, разлучили!
Господи, спаси!

* * *

Это думать - забудь, это зариться - брось.
Хоть умри - а ни шагу - назад.
Это вместе - нельзя, это надобно - врозь.
Это нечто знакомое. В доску. Наскрозь.
От младых от ногтей. От начала путей.
Искони. Называется - ад.

Это вникнуть - уволь, это взвесить - избавь.
Это бьется, как рыба об лед,
о твердыню закона, любови оплот,
пожирая очами отравленный плод,
не иначе - сама она, эта любовь.
Не влезая в детали: убьет.

Это зря не реви. Говорю - селяви.
Тривиальный ее перевод.
И она такова - как ее ни зови -
что до буквы закона. А что до любви -
видно та, да не та, раз за жабры взята.
И поэтому переживет.

И поэтому шкурку пора поменять.
А зачем оно, маленький мой, -
что алчбы не избыть и тоски не унять,
и уже не забыть и уже не обнять, -
это, видимо, проще, чем можем понять:
это, видимо, скоро - домой...

* * *

Спи спокойно. Былое - былое.
А грядущее - боль о былом.
Где свеча озарила, пылая,
полыхнув рыжеватым крылом,

две вот эти строфы без названья
о разлуке на пару персон...
И спокойно, как смерть, целованье.
И объятье спокойно, как сон.

* * *

Кана сдана без бою.
Надобно забывать.
Ибо мне за тобою
замужем не бывать.

Разве у аналоя
памятью прикорнуть...
Это уже былое.
Этого не вернуть.

Вверься его твердыне
и сумневаться брось.
Ибо настало ныне.
Или точнее - врозь.

Где не переусердствуй,
не покриви душой,
имя кому - Ушедший.
Отсутствующий.Чужой.

* * *

Мундиры выходные,
насупленные брови, -
бессонные, чудные
солдатики любови...

Мятутся, как живые.
Небесного желают.
Но сказки нежилые,
и в них не выживают.

К тому же, не бывает
печальнее сраженья
немого обожанья
с беспечностью круженья.

Где в эпилоге - печка,
фарфоровая крошка,
угасшее сердечко
да крохотная брошка. -

Эдем, обетованный
мерцающей вещице...
Солдатик оловянный!
Забудь о танцовщице.

* * *

А любовь - это вот что: это
двое любят. И оба
щедро, уже отпето
готовы любить до гроба.

Дальше б - литература.
Где автор троицу любит.
Да катета оба дура-
гипотенуза рубит.

И если выбора нету,
любовь - это вот что: это -
расставание, либо -
на обе стороны липа.

И именно потому как
мироздание - это
то, где выбора нету, -
на обе стороны мука.

* * *

Те двое жили без затей.
Любили, как могли.
А исчерпавши инцидент,
руками развели.

0,7 купили портвея.
Распили под кустом.
И полюбовно разошлись
Апостольским постом.

И дальше жили, как могли.
И знали свой шесток.
И тем окончился сюжет,
отчетливо жесток.

* * *

Понеже совесть нечиста, -
перед лицом ее суда
прощай. И если навсегда -
то навсегда прощай.
Добротна Божия узда.
Узка тропа, тесны врата.
И ты, душа, пути туда
себе не упрощай.

А не заладится - рискни,
купи бенгальские огни,
вруби все сразу, запали
ночное мумие.
Зане везде - куда ни ткни,
кому в жилетку ни скули, -
оно такое, как они, -
земное бытие.

Понеже совесть нечиста -
сама хожу, едва жива,
глуша запретные слова,
той самою тропой.
Что до тоски - хоть и крута,
хоть и вошла в свои права,
да уцелела голова:
топор ее тупой.

Ведь в том и суть, что не жена
была, душа, тебе дана,
а та тропа, в том и беда,
что не жена - а путь.
И боль утраты - ерунда,
когда недолго до Суда.
Забудь. И если навсегда,
то навсегда забудь.

* * *

Тропа - а никак не пройти.
Позариться - это пропасть.
В конце потому что пути -
Родник - а никак не припасть.
Лужок - а никак не ложится.
Очаг - а никак не разжечь.
Дружок - а никак не ужиться.
Херувим.
Огненный меч.

* * *

Увы, дитя мое, - Аид.
Чьи стражи - яростны и дики.
И не поможет Эвридике
твоя поэзия, пиит.

Ниже мирское "lupus est".
Ниже евангельское буйство.
Любить иных - тяжелый крест.
Земных любить - самоубийство.

Но есть одно, чему со дна
земного, херя херувима,
она уже непоправимо,
уже отчаянно верна,

о чем одном уже сейчас
ее мольбы небеззаконны:
Тоска
            Нездешняя
                                в Очах
Обезображенной Иконы.

МОЛИТВА

...И если жизнь - не опечатка
в Твоем огромном букваре, -
как надо, Господи, чтоб часто -
как на рассвете, на заре!..

Чтоб, ничего не узнавая,
все это снова узнавать.
Чтоб, имени не называя,
от нежности не изнывать.

Чтобы не крадено целуясь.
Не жала б судорога рты.
Чтоб не бежало детство Люверс,
дрожа, в объятия тщеты.

Чтобы руке рука вверялась,
как этой варежке сырой.
Чтоб это в этой повторялось,
а если есть - и во второй.

Пока лежит еще закладка
в Твоем огромном букваре, -
как надо, Господи, чтоб сладко! -
как на рассвете, на заре.

* * *

Не пробраться сердцу
к сердцу на земли.
Затворили дверцу.
Ключик увели.

Потому и бьется
в крике "отвори!".
Потому и льется
кровушка внутри.

Потому и ночи
темные длинны.
Потому и очи
ясные темны.

Потому и руки
тянутся - обнять,
а потом и муки
крестные принять.

Никуда не деться,
милый человек.
И не перепеться
песенке вовек:

"Ты постой, постой,
красавица моя!
Дай мне наглядеться,
радость, на тебя!"

* * *

Сонет о том...

И.Ануфриева

Сонет о том, как ноет и саднит
минувшее, беспечное вначале.
О том, мое дитя, в какой печали
сегодня сочиняется сонет.

Как две звезды взошли среди тенет,
и в унисон их чаянья звучали,
и годы ничего не означали
для той любви, которой больше нет.

Но иногда полуночною тенью,
подвластная земному тяготенью,
когда, стекая, млечная стезя...

......................................................

Не надо. Казнена Антуанетта.
Сонет о невозможности сонета,
где даже просто свидеться нельзя.

* * *

1.

Все то же: осенний отчаянный ветер,
шальная листва, ноября полынья.
Все та же аллея, ведущая в эти
глухие углы твоего бытия.

Все та же в тебе неуемная мука.
Все та ж на тебе обветшалая шаль.
Все та же Утрата, все та же Разлука.
Все та же аллея, все та же печаль.

И чтобы тяжеле волочь эту ношу
в уже не вчерне вечереющий мир, -
все та же аллея, ведущая душу,
ожившую было, в эдгаров Уир.

2.

Полноте. Милой женою не быть,
                                            ни Музой ему черноокой.
Разве что с маленьким пуделем черным
                                          по мокрому парку бродить,
тщетно в густую его черноту
                                        страждущий взор устремляя,
тщетно ища очесам обрести серебристый его силуэт.

Мыслить грешно, как глядела б опять
                                                        в эти небесные очи.
Стыдно обмолвиться, как приникала б
                                              к этим сладчайшим устам.
Как забывала б радеть о душе,
                                            пила б беззаконье, как воду.
Как изнывала б от страха -
                              остаться по внешнюю сторону врат.

Полноте. Масла подлить, фитилек
                                                  выправить. А недостанет -
сняться к торгующим - нищим, убогим -
                                                              дабы нагого одеть,
алчущего напитать, напоить
                                          жаждущего, утешить
печалующегося, посекая тернии пагубных дум.

И неустанно шествуя здесь жертвенной этой стезею,
нерукотворного града достичь, в узкие внити врата,
и в баснословной его белизне,
                                          в его нестерпимом сияньи
очи небесные эти узреть, "Аллилуия" счесть с этих уст...

* * *

...И парили Архангелы над объятьем двоих,
играя радужным опереньем, крылами чудными шелестя,
и душа моя пела вместе с ними некий небесный,
                                    незабываемый, сумеречный хорал,
и звучала над нею рапсодия горних сфер,
и вся жизнь была - ликованье, и Песней Песнь
сама собою складывалась и лилась
несказанной хвалою Небу из бренных уст,
и сама я себе казалась ангелом во плоти
и была готова за это целую жизнь отдать...

...А сама эта жизнь не складывалась, и в ней
безблагодатно было, маятно, и никак
не сводились концы с концами, не клеилось ничего...
И тогда поняла я, что это - чужая жизнь.
Что в чужую участь вошла, как к себе домой.
(Ничего не значит, что ключ подошел к замку:
дверь и вовсе, как оказалось, не была заперта.)
Что чужой сокровищницы коснулась, чужой Эдем
посетила с черного хода, как тать в нощи...

...А еще поняла я: где-то среди теней,
очертаний, огней вечерних, волнующихся дерев,
убивая годы в ожидании, невезении, ворожбе,
погибая от нежности отвлеченной, невеста твоя живет...
Неприкаянно бродит узкими улочками, вглядываясь во мглу
дымчатых очертаний, горестно обнимая тоненькие стволы,
не замечая огней вечерних, людских теней,
ища на ощупь - осуществиться,
            не оставаться все той же тенью, сочиняя себе лицо...
...И тогда я вернулась в свою семью, залатала брешь,
распахнула окна, полы подмела, полила цветы
и вошла, как река, в свое русло, и стала самой собой...
И тогда затворились хляби небесные,
                                                    смолкла музыка сфер
и туда отлетела свита бесплотных сил,
и сокрылись из вида ослепительные крыла...
И тогда, и только тогда моя душа обрела покой...
Ища на ощупь осуществиться смотрите выше
                                                                      ища... чего?..

* * *

Алчба любви творила эти строки...
И сквозь персты в перо перетекала...
И буквы выводила на бумаге...
И каждое выписывала слово...
И каждую выстраивала фразу...
И рыла яму в поисках улова.
И сеяла духовную заразу.

* * *

...А сегодня, о, да, сегодня
ввечеру, в сновиденьи тонком,
от преследователя в серебристом
парике, в голубом камзоле,
шитом золотом византийским,
точно Золушка, убегая,
да замешкавшись откровенно
(ведь и туфельки не теряла,
и погоня была всецело
управляемою, плутовка!), -
как ты ластилась к незнакомцу,
как к нему простирала длани,
как его обнимала жарко,
как неистово целовала!
И была хороша собою,
и намного была стройнее,
и намного была моложе,
и быть может, о, да, быть может
такова ты на самом деле,
только изгнана из Эдема
и чужую игру играешь,
и чужую личину носишь,
пожиная плоды изгнанья...
Вот и мучается с тобою
дорогое твое семейство,
молчаливые домочадцы,
и ни в чем не повинный пудель,
и смешной попугай карелла,
и печальная черепаха,
и доверчивые соседи,
и фарфоровая посуда,
и сыпучая бакалея,
и засовы, и шпингалеты...
- О, несчастная, что ты мелешь!
Сновиденья - оружье вражье.
Это ты ничего не можешь,
это ты никого не любишь...
Подойди, поцелуй ребенка,
обними своего кормильца,
а потом накорми собаку,
попугая и черепаху,
да постой у иконостаса,
да водицы крещенской выпей...

Высунь голову из-под спуда,
испросивши Святого Духа, -
может, выветрится оттуда
инфернальная дымовуха.

* * *

Окружена пустынею земною,
я не умру, покуда вы - со мною,
мой дом, моя семья, мое зверье...
И чтобы не свело одно мое
видение с лазурными глазами
с ума меня - свеча под образами,
и чаянье небесного суда,
и ладан, и крещенская вода...
А чтобы уберечься от склероза
любовного - набоковская проза,
и фляга несравненная с вином,
и ветреные ветви за окном...
Покуда вы со мной, дневные ночи,
ночные дни и прочее (иначе -
невзрачное мое житье-бытье),
я не умру.
Видение, adieu!

* * *

Этот мир - это мир ослепительных встреч и утрат.
Остальное - сплошное метание sublimiori.
Посему полагаю - примат умозренья в миноре
по-любому честнее ворованной радости, брат.

И намного честнее - слепое труждание рук
предпочесть сочинительству сладенькой некой эклоги.
Потому что и боги, мой друг, потому что и боги,
потому что и боги горшки обжигают, мой друг.

ПО ПОВОДУ ИСКРЕННЯГО

Не бегу. А любить и жаловать -
не могу - не трубите заповедь -
про кого неспроста беседа -
моего - без креста - соседа.

Ни осла его, ни вола его,
ничего его не желая бо,
все - поболе того -
                                  с обидою
вольной воле его
                              завидую -

с кем ни попадя,
с водкой-закусью
подо всякой - гибнути - заповедью.

* * *

Любила светло и любила кромешно.
Земное вкушала и горнее брашно.
Обличье любови воздушно, безгрешно,
а всмотришься вглубь - и становится страшно.

Сияла во славе ее наважденья.
Висела на древе ее состраданья.
Витала в Эдеме ее нарожденья.
Рыдала во аде ее увяданья.

Внимала свирели и вторила меди.
Отведала меда, отведала яда.
Желала услады, алчбою объята,
и кроме нее ничего не имети.

Бывала любима, бывала биема,
рукою незримой незримо ведома,
брела к Вавилону, ища Вифлеема,
бежала в Сигор и жалела Содома.

И вот, завершая поэму экстаза
раскаянья позднего вдовьею лептой,
отныне пуста, как разбитая ваза,
которую склеили клейкою лентой.

Откуда навеки изъята в июле
преступной любви золотая пилюля.
И мне, Соломоне, отныне не надо
ни меди, ни меда, ни далее - ада.

* * *

От крупной аферы до мелкого беса -
довлеет работы рогатому боссу.
Железную дверь откажи у Собеса,
сиди себе дома, отращивай косу.

Не пудри лицо, не выщипывай брови,
не суйся в окно и не знайся не с теми.
И больше не сетуй о дольней любови,
о неге дрянной, о преступной истоме.

И самую душу сочти за пустое.
И вовсе умри окаянному миру.
И выруби, в вере, как столпница, стоя,
угодливый голос и лживую лиру.

И так искупуя лукавые лета,
минуя безумья незримые сети,
быть может, исполнишь Господня Завета
легчайшую заповедь: будьте как дети!

* * *

Вы говорите - нет в этом мире душе утешенья
                                                                      и нет отрады,
и ничто из этого не грозит изгнаннице из Эдема.
Но позвольте - а вот эта мокрая, сочная зелень
                                                              в глубоком блюде?
А вот эти яркие, в корочке чудной выделки, мандарины?
А вот эти прелестные, цвета ночного неба,
                                      замшевые туфельки с бахромою?
А облеченная в черную лайкру точеная ножка,
                                                                подъем высокий?
А Восьмое Марта, а в майонезной баночке
                                                          неминуемая мимоза?
А на Вас, Аэлита, с покорностью песьей глядящие
      из-под вьющейся русой пряди небесного цвета очи?
А роскошная лепка розовых уст,
                                без умолку ныне болтающих с Вами
о том, что будто бы нет в этом мире душе утешенья
                                                                      и нет отрады,
и ничто не обещает этого изгнаннице из Эдема...
И Вы сами, душенька, молоды невозбранно,
                                      и никому еще не принадлежите...
И с минуты на минуту непоправимо,
                                      безумно влюбитесь, и ничто Вам
не помешает вырастить в самых недрах сердечной клети,
                              под засохшей коркою красной глины,
                                              в чудной мякоти чернозема,
соцветье неслыханной красоты, райской раскраски,
с росистыми лепестками, с тычинками тончайшими,
                                                      с бархатною изнанкой...
И не надо будет, чуть погодя опомнившись,
                                      вырывать его с корнем, с кровью
и после бродить, обезумев от горя,
                      изнуряя эфирное тело думою неотступной,
осенними узкими улочками, шурша опавшей листвою,
                                                                      глотая слезы
и уверяя себя, что в этом самом и заключается
                        пресловутая антиномия Свободы и Благодати,
а также - некая запредельная истина,
                                        некая высшая справедливость,
как это ныне происходит с тою, кто пишет для Вас
                              эти сумбурные, бесполезные строки...
Ибо тому, кто слишком много твердит о тщете
                                                                  бытия земного,
оно в итоге отказывает во всех даровых щедротах, -
в нечаянных маленьких радостях,
в озареньях внезапных, в нежданных встречах...

И тогда уже требуется немалое внутреннее усилье, чтобы
продолжать эту беспросветную жизнь, как ни в чем ни бывало,
ибо на самом деле нет в ней тогда уже никакого
                                            душе утешенья и нет отрады,
и на самом деле ничто уже не предвещает этого
                                                        изгнаннице из Эдема...

* * *

Не губи амплуа со скуки, не кликушествуй, Капулетти.
Да и ты, отставной Ромео, вне интриги не истери.
Потому что любовь земная,
                                            очарованность, изумленье
очень скоро перерастает в очень гадостную грызню.

Потому что где есть наживка,
                                                  неминуема мышеловка.
И захочется восвояси, да не выйдет уже никак.
Что, конечно, не идеально,
                                        тем не менее - не смертельно.
Потому что бывают скорби, несравнимые с таковой.

Потому что бывают в мире,
                                            существуют на белом свете
одинокие и больные и бездомные старики.
А глаза у них - незабудки. И глядят они мимо, мимо
и грядущего и былого, и теперешнего всего.

И бредут они прямо к Богу
                                шаткой поступью стариковской,
громко шаркая башмаками да постукивая клюкой, -
испросить у Того прощенья за свои молодые годы,
за надуманные печали да фальшивые словеса.

* * *

Пока мы молоды и любимы,
мы можем позволить себе неслыханную роскошь -
не отвечать взаимностью, надмеваться,
принимая, как должное, знаки вниманья,
коих с годами станет заметно меньше,
пока не настанет такое время,
когда мы будем вынуждены
                                              собирать по крупицам
ничтожнейшие из них, загибая пальцы,
как придурковатые золушкины сестры:
взглянул, вздохнул, подмигнул, улыбнулся...
Все означенное, конечно,
моралите, но сродни прозренью.
Старость - не радость, моя Камена.
Нет и нового ничего под солнцем.

* * *

Увы, внимания, историк,
(истории не провести)
уже никто не удостоит
состарившейся травести.

И хорохориться не стоит,
жуя судьбы сухой паек. -
Увы, давно уже пустует
шумливый некогда раек.

И вылиняла вуалетка,
и, видит Бог, уже давно
сдала в утиль этуалетка
изношенное домино.

Но ей, попавшейся в ловушку
неврастенического дня,
с авоською на оптовушку
распутицею семеня,

присевшей в сумеречном парке
уже без умысла - прости -
в бреду, в испарине, в запарке
дыхание перевести -

пока над бездной несусветиц
лепечет липовый листок, -
метафизический сюжетец
уже не кажется жесток.

* * *

Две бездны, две души!
Светла ли ваша связь?
О, хищные друзья!
О, братья без пощады!

Бодлер

Пойми, весна - не повод уповать
на некое неслыханное чудо.
Минувшее безжалостно. Оттуда
возврата нет, и чуду не бывать.

И не прервет уже воспоминанье
убийственное это забытье.
И в логове эмпирики твое
не то чтобы пожизненно изгнанье,

а все-таки - не родина, не рай.
И подданные, вроде бы, не рады.
Ты эти королевские наряды
поэтому ко мне не примеряй.

Пойми, немного надо гордецу,
чтоб воцариться в сумрачном чертоге
чужой души, ведя ее к венцу
и к неизбежной гибели в итоге.

Пойми, их две. Своею - не криви,
мою - отдай, не дли ее мученья.
Ведь подоплека подлинной любви,
как и любой, - алчба разоблаченья.

И суть ее - не вечная весна
в шатре с очаровательной гетерой,
но некая неравная война
меж самостью и самостью, в которой

слабейшая, увы, обречена
стать жертвою любовного сонета...
Их две. А казнена она одна,
одна она, одна Антуанетта.

* * *

За стеной одиночества злы зеркала,
холодны изголовья у лож.
И неярки огни, чтоб виднее была
переимчивой анимы ложь.

Гдеже то ты Офелия, то ты Ассоль,
то Евлалия, то Суламифь,
а на деле - ты та обуявшая соль,
о которой умалчивал миф.

Ибо храмину Богу творя на крови
отреченья, не волею зришь
затяжную агонию дольней любви,
но по-рабьи, из страха - сгоришь.

Ибо крепко земную стезю возлюбив
и обиды в себе не убив,
как содомлянка та, озираешься вспять,
обжитое робея распять.

Посему и нацелено зеркальце-вамп,
и отныне даны тебе суть
это хладное ложе, мерцание ламп,
и занудный анапест, и маятный ямб,
и бессонница - не обессудь.

* * *

О, сжальтесь, небожители, даруя
в истории грядущей и минувшей
всем узникам утраченного рая,
всем пленникам любви улепетнувшей,

обманутым лепниною нетленной
не в тупике в итоге оказаться
с похабной запятой в конце абзаца,
но в некой ослепительной вселенной,

где все намного ярче и лютее
всего того, чем было изначально
навеяно, по сути, тяготея
к небытию, как это ни печально,

но где вихлянье вымысла продето
в иглу такого замысла де Сада,
в разгаре идиллического лета,
среди сомнамбулического сада,

что сколь бы ни утраивало это
ее вины бессрочного кредита, -
доколе не найдется адресата,
слезою изойдется Афродита.

* * *

Это было давно. Это было с тобой
в баснословном году, у воды голубой,
где играла волна, и неслись облака
в вышине, и она не была далека,
и погода в июле была хороша,
и сверкала река,
                            и дышала душа...
А потом это минуло. Это прошло.
Это стало - былое. Быльем поросло.
И душа на забвение обречена,
и не вхожа уже в эти сферы она...

Но в каком бы затворе, в какой кутерьме
ни сходила б с ума - в Новом Свете, во тьме
Гефсиманской ночи, на лету, на бегу, -
все стоять оставалась на том берегу,
где неслись облака, голубела вода
и блажили в крови молодые года,
и пылала огромная роза в груди...
Ибо все еще было тогда
                                        впереди.

* * *

Все это время время шло...

В.Щадрин

...А время шло, а мы не замечали...
Но виделось яснее с каждым днем
и будущее, полное печали,
и радужное прошлое, и в нем -

одно незабываемое лето
с лагуною и далью голубой,
и в нем - одна бесценная минута,
которая упущена тобой,

и в ней - одно неискреннее слово,
чтоб проросла, живуча и груба,
из крохотного зернышка былого
огромная
                разбитая
                                  судьба.

* * *

Здесь было все: светила, облака...
Здесь были дали, заводи, озера...
Ветра и грозы. Годы и века.
Недоставало Голоса и Взора.

* * *

Боже правый, доколе, доколе,
изнывая, взывать: отзовись! -
из опальной обители боли
в эту неумолимую высь,

в лучезарность ее безучастья
распахнув до отказу окно,
там, где всё - обещание счастья,
но - увы! - не оно, не оно!

* * *

Не проси: Посети! Не зуди: Отзовись! -
все равно проморгаешь небесную весть.
И вопи - не вопи в безответную высь -
все останется то же, что было и есть.

А останется серый осенний денек
с неизменною моросью там, за окном,
да с навязчивой думой - как ты одинок
в этом мире, в молчаньи его ледяном.

То есть, попросту - то, где тебе доживать
эти дни, а потом - умирать одному.
Где смешно - менжеваться, и тщетно - взывать.
Где не будет ответа.
И быть по сему.

* * *

Легко, в огне гордыни пламенея,
не чуя лжи натурою порочной,
сгореть дотла. Значительно сложнее
нести свой крест, нетрудный и невзрачный.

Где в апогее - кухонная скука
с неистребимой грязною посудой
и снабжено отсутствие досуга
воспоминаний мизерною ссудой.

И не дано ни недруга, ни друга.
Ни светского, ни замкнутого круга.
Ни ярких встреч, ни тусклых расставаний.
Ни радостей, ни разочарований.

Зато дано глядеть остолбенело
на то, как ничего не происходит.
Включая это серенькое небо,
где месяцами солнце не восходит.

Включая эти мертвенные кроны,
где заводные водятся вороны.
Включая эти сумерки. И это,
само собою, не включая света.

Где нет тебе ни рая и ни ада.
И нет тебя.
И, видимо, не надо.

* * *

Девятая, предпоследняя казнь египетская, мгла,
не точию непроглядною - осязаемою была.
Так и твое сиротство, душа моя, Суламита.
Ига Его благого понеже не понесла.

Не восхотела бисера, не вспахала земли
сердца... Так стой со многими,
с теми, что отошли.

* * *

В том самом столетьи, в том скверике самом,
где некогда боль не ждала исцеленья,
в том воздухе, тяжком от запаха тленья
убитой любви, а сейчас - невесомом,

где поздняя осень, убив упованья,
в лицо дорогое в истоме мученья
швыряла шальную листву расставанья -
твою откупную ветрам отреченья -

апрельской листвы колыханье сквозное,
и всюду какая-то райская сырость,
и все это связано с виду с весною,
но как-то не впрок и как будто на вырост,

и вряд ли тебе по зубам, горожанке,
такое ее расчудесное чтиво,
и не разрыдаться усилия жалки,
и ветрены ветви, и листвие льстиво,

и длится сладчайшая эта осада,
плеща лепотою о гулкую глину
пустого сосуда, ища адресата,
и силится слиться с тобой воедино,

и это не ради гиперболы вялой,
не реплики ради живет и взывает,
но ради какой-то любви небывалой,
которой во аде, увы, не бывает,

где ты, обладая бессмертной душою,
с которой и глина не ведала б тлена,
влачишь ее долу греховной мрежою,
и та, увязая в грязи по колена,

стопою слепа и собою убога,
и нету над нею Небесного Ока,
и, видно, давно позабыта у Бога,
и Он одинок, и она одинока,

но все эти меты Господня терпенья -
небесные сполохи, горние трели, -
все это отныне, навеки, в апреле
ее полыханья, ее песнопенья,

и это она, восходя от пустыни,
окутана миррою и фимиамом,
к Незримым Устам припадает устами
той самой весною, в том скверике самом.

Т.А.БЕК

1.

Почти что незваная гостья
(хозяйка устала смертельно
от этой дежурной сикеры,
от этой искательной флоры;
твое же пусть будет острее:
Роше да шипы в целлофане)...

Почти что боясь оступиться
(хозяйка устала смертельно
от бойкого волчьего трепа
и детского лепета агниц;
ты ж - ящерка, ведьмино племя,
ты знаешь, как надо - на память)...

Почти что ища ничесоже
(хозяйка устала смертельно;
навеки обмануты длани
троянскими теми дарами;
твое же - тщета зазеркалья,
пустующей участи чаша)...

Почти что незваная гостья...
Почти что боясь оступиться...
Почти что ища ничесоже
(хозяйка устала смертельно)...
За этою адскою склянкой...
Под светскую эту беседу...
Почти что боясь обознаться...
И обе -
            лепя Галатею.

2.

                        ...И душа, гробанувшись с высот,
                        расстоянье меж небом и вещью,
                        одомашниваясь, обживет.

                                                      Татьяна Бек

...Об этой бессвязной и суетной драме,
об этой ладье без названья,
в итоге прибитой дурными ветрами
к чужим берегам расставанья.

Читай - о любви, разумей - о расплате
в тюрьме риторической речи,
меж пряником льсти и ласкательством плети,
меж вещью и высью... Короче -

о жизни. О чаше горчайшего зелья,
откуда отведав, уже ты
в любой новизне узнаешь без усилья
бродячие эти сюжеты.

И если ее виражи и рулады -
одно подражанье, не боле,
от самой постылой и пресной услады
до самой излюбленной боли, -

то проще, хлебнувши из маленькой фляги,
вписаться в Икарус полночный
и бодро проснуться в ее эпилоге.
И честно сойти на конечной.

* * *

Первый вдох.
Последний выдох.
Вроде - вход.
И вроде - выход.
Между нами,
господа,
между ними -
ерунда.

* * *

По миру бродила.
Затупила посох.
Истрепала платье.
Стесала каблуки.
Рукава в росах
да репьи в косах.
Речи бессвязны.
Думы далеки.

Кочевала годы.
Коротала ночи
с вольными ветрами,
бросивши шатры.
Выстудила душу.
Выплакала очи. -
Не сыскала брата,
не стренула сестры.

Воротилась в хату
древнею старухой...
Затворила двери.
Вымела углы.
Сказывали люди -
уходила тихо.
Ангела видала
на кончике иглы.

БЕЗВРЕМЕННО УМЕРШЕЙ КРЕСТНОЙ

И.Д.

Среди неслыханной отрады
и несказанной синевы,
среди щебечущей природы,
среди лепечущей листвы,

среди сумятицы цветений,
сиюминутной и земной,
непритязательнее тени
повсюду следуя за мной,

на бечеву уничтоженья
мои нанизывая дни,
о, неотвязная дуэнья!
о, смерть моя! повремени!

И может быть, за злостраданья
среди соблазнов и утрат
я не увижу увяданья
и затворенных райских врат.

И может быть, в конце дороги
благая влага, vita nova,
на раскаленные уголья
ее терзаний пролита,

и уготована в итоге
ее безумия земного
душе прохлада Зазеркалья,
а не могильная плита.

НА СМЕРТЬ ДРУГА

В.С.

1.

- Кто следующий, - спрашиваю я, -
по счету в этой очереди страшной?!
Обречена возлюбленная чья
от беззаботной девочки вчерашней

вдруг отшатнуться старою каргой
с нечесаными патлами седыми,
чтоб расквитаться с тою и с другой,
топя тоску в спирту, в табачном дыме?..

Кого беречь, скажи, кого жалеть,
как самого себя, и чтить, как Бога?.. -
Где слову глухоты не одолеть -
в ответ - иное, хлесткое, как плеть,
сердечную стрясающее клеть,
безмолвное, бездонное... -
                                              любого!

2.

Мне не одалживал ребра ты -
часы кончины торопить
и чашу подлинной утраты
неупиваемую пить.

Мне не понять твоей Рахили
и что она пережила,
коснувшись губками сухими
уже холодного чела.

Нет, от любви не изнывала
и, наглядеться не спеша,
тебя в тебе не узнавала
моя незрячая душа.

Надгробных не было стенаний.
Но мне отныне суждено
блуждать в аду воспоминаний,
вотще преследуя одно:

предгрозье, солнцем залитое,
бульвар, зеленая скамья,
твое смущение святое,
мегаломания моя...

И в этой мрачной круговерти,
в тюрьме земного бытия,
отныне до смерти, до смерти
любить -
                ушедшего -
                                      тебя!

3.

Зачем Ты взял его отсюда молодым,
чтоб красота его истаяла, как дым,
и чтоб душа его уснула смертным сном
и никогда не воздохнула о земном?

Зачем Ты взял его туда во цвете лет,
куда ушедшему назад дороги нет?
Неужто, - Сущему - шепчу - на небесех, -
он перед вечностью виновен больше всех?

И все мне кажется - вот-вот ночная высь
в ответ, как Иову, шепнет: остановись!
сомкни уста и улови благую весть:
возлюбленъ бысть;
преставленъ бысть;
восхищенъ есть!

4.

Не надо мне никакого памятника -
поставьте простой деревянный крест.
Не надо мне никакого маятника -
подайте просто условный знак, незаметный жест,
означающий: можно! уже пора! до скорой, душа моя! -
там, где Володя, Ира и с ними - Тот,
                            сказавший устами Савла:
                                              Велика есть тайна сия!

5.

Душа моя, небесная царица!
Довольно раболепствия земле!
Излюбленное, тленное, во зле
лежащее, рискуя разориться,

оставь и воспари! - чтоб отвориться
больным очам, блуждающим во мгле.
И не жалей о тлеющей золе
взаимности, когда не разгорится.

Ведь мудрено, с огнем ее играя,
ее нехитрой льсти не поборая,
не разжимая скаредной горсти,

трясти врата потерянного Рая.
Где, ни на что другое не взирая,
спасения нельзя не обрести.