НОСТАЛЬГИЯ

Ночницы танцевали над балконом,
их белый бархат щеки щекотал.
Часы гудели благовестным звоном,
в нем чудился хрусталь, а не металл.

Сквозняк гулял по комнатам просторным
при минимуме мебели и проч.
предметов быта. И по легким шторам -
по шелку тушью - выводила ночь

каллиграфические предсказанья
теней - извечных спутниц света: мол,
кто встретил вечер светлыми слезами,
тот мирный сон в спокойствии обрел.

Вот и сегодня, выплакав все очи
над Тем, Кого так горестно люблю,
в утробе мягкой материнской ночи
я, грешница, сном праведника сплю.

А утро будет росным и лучистым,
черемуховым, соловьиным, как
прозеванный пытливым атеистом
Господень с юною Вселенной брак.

И пахнет хвоей теплая подушка,
и медный будда смотрит в свой черед,
как тишина - наития подружка, -
подняв с постели, за руку берет,

к окну подводит: над страной безбожной,
над миром, изолгавшимся дотла,
там, вдалеке, в лазури невозможной
сияют золотые купола.

БЕДНЫЕ РИФМЫ

Как хорошо, что мы так мало знаем,
огромной тайною окружены,
что нету телефонной связи с раем -
воскресшим наши дрязги не слышны.

Мы видим яркий сон и называем
его своей земною жизнью, друг.
Когда проснемся мы - все станет раем.
Но тайны не убавится вокруг.

* * *

Вот дерево спилили. Из него
бумагу сделают, а на бумаге
большую напечатают газету,
а в ней статью эколога со стажем
о надобности сохранять природу.
Газета эта позже будет мокнуть
на городской помойке необъятной,
которая по площади сравнялась
с самой столицей северной культурной,-
там,
на помойке смрадной и обширной,
где чайки и бродяги ковыряют
зловонный мусор. На бумаге той же
вот эти напечатают стихи
о том, как жаль, что дерево спилили.

И всех постигнет общая судьба.

* * *

За жизнь привыкнешь к жизни, к миру.
Кто ж бинт присохший с мясом рвет?
За шкаф засунула я лиру,
чтобы не петь хвалебных од.

Под стол засунула я дудку,
чтоб Богу в уши не свистеть
за промахи Его (рассудку,
вестимо, не уразуметь

причуд Господних.) Праздны руки.
А губы немы, как на дне.
Но нет в немотствованье скуки
и нет стесненья в тишине.

Как материнскою утробой,
обволокнулась ей душа.
Что нам до Азии с Европой
и до соседа-алкаша?

Во мраке теплом и лучистом
быть можно лишь зерном в земле.
Но не философом речистым.
Но не пиитом на скале.

И уж взрасти - не плотью тленной,
не колоском средь чахлых трав,
а необузданной Вселенной,
бескрайней синею Вселенной,
смерть позабыв и тем - поправ!

* * *

Одиночество. Что же, зима, свой уход
замедляет, связав по рукам апрель.
Ты сказал: "Кто увидит Меня - умрет."
Значит, быть инкогнито - Твоя цель?

Но и не увидев Тебя, умру.
Вот и получается то ж на то ж.
А живу я, открыв лицо, на юру.
Для кого же Свой облик Ты бережешь?

Ты сказал, что земля и небо тобой полны.
Верю я и с любовью гляжу окрест.
Но я вижу оскаленный рот войны,
что и старых, и малых, и прочих ест.

Но я вижу страданье и нищету,
и они затмевают сиянье роз,
звезд цветенье - всю Твою красоту.
Позвоночник горбится, как вопрос:

"Почему? За что?" Да и несть числа,
несть конца вопросам. Лишь нам - конец,
вопрошающим. Плот без ветрил, весла,
я ношусь по стихиям Твоим, Творец!

Пусть прибьет сумасшедший мой шаткий плот
к Гефсиманскому саду, где ночь, листва, -
пусть меня затянет в водоворот
Твоего одиночества!..

* * *

Как дождь гремел по жести,
я вспомню и в раю.

Как благовест церковный
вплывал, сырой, неровный
в комнату мою.
Закат непрочным золотом
касался ветхих труб.
А губы хмельным солодом
касались горьких губ.
Дождя по жести музыка -
нет сладостней ее.
И лучшего союзника
не знало бытие,
чем к смерти тяготение
ума в полночный час:
келейное растение
укоренилось в глас
стихии громопевныя,
и внемлет ей душа
разбуженной царевною,
в лохмотьях, чуть дыша:
пасхальному качанию
сырых колоколов,
венчальному молчанию
целующихся слов...

В раю все это вспомнится
сквозь радужный покой.
И в миг душа наполнится
щемящею тоской
и загрустит, голубица,
в Господней ризы край
уткнется: ей почудится,
что там и был он, рай,

где дождь гремел по жести...

НА БЕРЕГУ

Бытие отступает, как море в отлив.
И на мокром песке ты сидишь одиноко
(не считая агав, не считая олив),
превратившись в одно увлажненное око.

Кто там, в высях, там, над горизонта дугой,
что кроваво очерчена солнцем закатным?
Да и есть ли там кто? Может, сами с собой
мы в молитвах общаемся на полувнятном

диалекте мутаций, возвышенно их
именуя наитием и озареньем.
Не венец эволюции, а черновик -
человек, и не зря он глядит с подозреньем

в этот мир: он без нас обходился века,
этот мир, и в грядущем легко обойдется
без имен, ярлыков, вообще языка.
Море хлынет на берег, поднимется солнце

и без просьб, и без треб, без ревущих ревмя
жертв духовных баталий и творческой злости.
... Долго будут обгладывать волны, шумя,
инородца безвестного желтые кости.

* * *

Над Битцей шумят березы,
о них о родных тоскую,
грустят и оне о мне.
Грохочут поздние грозы,
топорща парчу морскую,
а я от них - в стороне.

Мне папоротник свиданье
назначил, яркими мхами
укрыв укромный цветок.
А я навстречу страданью
иду, облившись духами,
и тут уж поспею в срок.

Души с судьбой нестыковка,
со временем ум в раздоре,
с пространством флиртую зря.
Прости, березка-мотовка,
прости мя, дружище море,
прости, сестрица заря!

Сама я не знаю, где я,
и вовсе не помню, кто я
и жизнь моя - для кого?
Пустынная Иудея,
без черт сиянье святое,
и более - ничего...

* * *

Двор. Низкий дом. Заснеженная крыша.
Антенна. И ворона на антенне.
Труба печная праздная. А выше -
голубизна, светило в оперенье

лучей, а над светилом - бесконечность,
что кажется нам куполом, доступным
для осязанья,- детская беспечность,
в существовании сиюминутном

дарящая уверенность в бессмертье,
в незыблемости и своей, и мира,
и в некоем стихийном милосердье.
Тогда как этот мир - подобье тира,

где так легко становится мишенью
стрелок и нет ни для кого пощады,
и где героев славные свершенья
бандиты, мародеры, казнокрады

успешно завершают. Где ребенок
фальшив, а убеленный сединою
не мудр, а слабоумен. Где потемок
и я боюсь, как дула за спиною.

Зачем река? - Ее зальют мазутом.
Зачем дубы? - Их спилят на бумагу.
Природа-мать раздета и разута.
А Бог-Отец - Он упразднен, бедняга.

Ответь, окрест что видишь ты, ворона?
"Кош-марр! Кош-марр!" Ужель одно и то же
везде? Почем услуги у Харона?
Пора, мой друг. И все-таки... и все же...