* * *

У темноты большие крылья,
Они трепещут в такт звезде.
Они мою любовь укрыли,
И вот любовь теперь не здесь.
Я прошепчу свои молитвы,
Я повернусь на правый бок.
А во дворе вздохнет калитка,
Ей сверху отзовется Бог.
Мои латунные желанья!
Моя скрипучая тоска!
Моя застенчивая тайна -
Как неглубокая река.
Поставьте мне в вину все это.
Я отзовусь: пусть будет так!
Быть хочет женщина - поэтом
(Что не оценит лишь дурак!)

* * *

От бедного слова до странного жеста -
Всего лишь минута, задвижка, скачок.
Сорваться бы с тела и выкрикнуть с места:
Для бабочки этой не сыщешь сачок.
Ведь я же не сыщик, а проще - не гонщик:
Мои тормоза не затянуты в лёт.
- Да ладно, паромщик! Да он и не ропщет.
Весло. Можно плыть. Но на паперти лед.
Какие-то близи, какие-то дали.
Нам дали немного. Хотя бы на треть.
А мы им обули чужие сандали -
Гермесу вдогонку. И - жить/умереть.
Подумаешь, шлюпка! Подумаешь: облак:
Мне было семнадцать, сейчас двадцать три.
(Еще молоко на губах не обсохло!)
Бери и живи. И смотри - не умри.

* * *

Стена. Стена. Стена.
Упрусь плечом.
- Напишут наши имена.
На чем?

* * *

Снежные мысли о снежной дороге.
Зябко в дороге, но можно уснуть,
Зимние окна губами потрогать.
Градусник стынет, и падает ртуть.
Бледное небо и белое поле.
Воздух из снега. Вожатый молчит.
Кай замерзает в ледовом покое.
Герды горячее сердце стучит.

* * *

Рано вечереет. Вороны, вороны -
я не знаю точно. Вам не все равно?
У деревьев ветки, а совсем не кроны.
Наступил декабрь. Мокро и темно.
Я лежу в больнице, пью бульоны, соки.
Говорят, полезно. Может быть, и да.
За окном вороны, дерева высоки.
Интересно, как же мне попасть туда?
Люди в магазинах наряжают елки:
Плачутся березы за двойным окном.
Лампочка мигает, я лежу на койке,
Думаю о чем-то. В общем, об одном.
Ладно, что декабрь. Ладно, что больница.
Ладно, что и это. Ладно, что и то.
Вот так вот, пожалуй, стоит помолиться:
Может, мама скоро принесет пальто?

* * *

Этой горькой любви
мне осталось - растечься сквозь пальцы.
Мы почти что свои -
так могло бы опять показаться.
Я теряла слова,
теребила и сок выжимала.
Помню, еле жива,
чью-то руку в ответ пожимала.
А рука - как рука,
а в душе от бессилья занозы.
Набухает строка
(дописаться до пасмурной прозы).
Положить в стол тетрадь,
наплевать на листочки и буквы,
в них себя потерять.
Неприступна? - ну да, неприступна.
Плакать грустно и зло,
приказать, чтобы сердце не билось.
Вот свезло так свезло!
Вот случилось - скажите на милость!
Заморожен и нем,
ты не хуже вождя из металла.
Для стихов столько тем -
их тебе не покажется мало.

* * *

Где вы, мои семь нянек?
Обернулись вы семью дядьками,
семью страшными дедами-бедами.
С вами беда - без вас горе.
Скоро без вас закукую соловьем,
засвищу кукушкою.
Погляжу вокруг: вокруг никого.
Налево - нет дороги,
и направо - нет дороги.
Кругом рога, да и только.
Где вы, мои семь нянек?
Где вы, мои семь дядек?
Где деды-беды?
Никого
Никого
Никого
Даже черта самого.
Тихо. Пусто. Гулко.
Булькает вода.
Дорогая скука.
В поле лебеда.

* * *

М. А.

тихая музыка все слышней
вязкая мука - глиняный зверь
лишний зверь, лишний, почти ничей
зверь из породы глухих тетерь
я все смешней, все смешней

полуприкрытая тайная дверь
мой проводник не устал, а отвык
шубку, пожалуйста, что ли, примерь
что ты волнуешься - ходит кадык
то ли болезнь, то ли боль сплошняком
точно лиловым литым синяком

скажете тоже не "Боже!", не крик
родственник дальний, почти незнаком
как он зовется - не то кунаком
может быть, деверь? слог и язык
блеклый какой-то - почти что без губ
он говорит - безутешен, не груб
нет, он не точит ни коготь, ни зуб

просто он просто он просто
воздух не воздух но воздух

* * *

Вороной, чайкою, слезящимся отливом,
дорогой дальнею без слез и провожатых
я считывала роли терпеливо
с людей тоскливых, робких и зажатых.
Меня преследовал твой почерк торопливый
и вился бесом, убегал от лени,
а после просто преклонял колени
и быть хотел, а может, сомневался.
Ему не виться, не дерзить велели,
а он сновал. В итоге разорвался
с его пометкой лепесток бумажный,
и оборвался длинный язычок.
А я сидела дремлющим сычом
и притворялась, что мне все неважно.

* * *

торопится время - избыть, наступить,
печенку соседа склевать, затянуть
"усни - баю-бай", губы тянутся "пить!"
температура, сосущая муть

из тьмы-таракани дошел до нас слух:
там тьма тараканов - усы и усы
шуршатся в бумажках, а сунешься - ух!
зашкалит от гирьки фальшивой весы

петляем - а толку - бумажный солдат
сгорает дотла - только спичкою тронь
нейтральные люди за ним не следят
а князь тараканий восходит на трон

и там копошится, торопится жить
ушли эшелоны, а сыр со слезой
лежит на тарелке; не надо смешить,
что вот и настал наконец мезозой

* * *

бестолково метаться, проситься наружу
из тисков вялой воли и теплого лета
этот день, как в подарок подачка, не нужен
и не нужно обратно на поезд билета

я вернулась, присела, умылась, поела
похвалила собачку, собачкину дочку
объяснила, что долго и трудно болела
торопясь говорила: а можно короче

а погода нахмурилась, листья опали
встрепенулись на юг пожелтевшие птицы
от похвал мы устали, сорвали педали
но совсем не хотелось под горку катиться

приближались вагоны к знакомому лесу
уши листьев махали, садились на крышу
я к вам в душу, гражданка, простите, не лезу
осторожной такой и пронырливой мышью

замечанья последуют, будьте приятны
не гоните коней и не прыгайте в окна
а что именно вам, интересно, понятно
мне не больно, не думайте, просто промокла

* * *

Стою на перроне, и ветер в лицо.
Тот поезд не этот, а этот не тот.
Ни с севера друга, ни с юга кацо.
Наверно, они предпочли самолет.

гудок - не встречайте - встречайте - гудок
нет счастья - есть счастье - сойдите с пути
я тоже, он тоже, как ты, одинок
особенно к вечеру, где-то с пяти

не верьте часам, обязательно врут
плюс-минус секунда, и времени нет
как в песенке Гурченко про пять минут
с чего начинается первый куплет

А в общем, нормальное слово "потом",
не хуже, чем с дачи обратно домой.
Стишок был недавно обычным листом.
Чего мне так жалко - неясно самой.

* * *

на излете жара, это август, прости
окликаю и медленный ритм ловлю
прочитайте: люблю, не "с ума бы свести"
дальше можно не надо, опять же: люблю
не терплю жалких слов и себя не терплю
терпкий запах варенья, зачем тороплю
и себя тороплю, и тебя тороплю
наплевать, осторожнее, сплю

меня слышно, прием
тут так душно вдвоем
я скажу о своем: невозможно, увы
это август, прости, что опять о любви
и все так же взахлеб, и в расчете: лови

порвалась тетива, жалкий лепет, слова
и не хуже, чем те, что дрова и трава

* * *

Т.

Отдыхает душа. Ей, наверно, невмочь
быть, дышать, торопиться и чувствовать пепел,
жупел, край, а точнее, коварную ночь,
навострившую уши хоть чем-то помочь
мне, которая снег на дворе долго лепит

лечит душу усталую пешкой, конем,
гадким селезнем, чахлой, промозглой погодкой,
отбиваешь чечетку, становишься лодкой
и захочешь уйти, оставаясь вдвоем

было-было, наплыло, потом отошло,
отболело, смешно, откололось от чашки,
там напиток горячий для строгой вольняшки,
загорелые руки, полоски тельняшки,
просьба, всхлип и молитва: о хоть бы дошло

вечереет, становится суше в душе
и, наверное, я  не еще, а уже

ближе-ближе, теплее, теперь горячо
- Ленка! - кто-то кричит.
                                      Вы о чем?

* * *

Я ранена тобой, твоим серьезным взглядом,
серьезным чересчур, как будто я - не ты.
Но я и есть не ты, была б сестрою, братом,
а может быть, такой, как под дождем зонты.

Вообще-то не прикрыть тебя одной ладонью -
ты хочешь чересчур, ты хочешь напролом.
А я - всего лишь я, всегда как бы спросонья,
наверно, не споемся, но может быть, споем.

Хотя и слуха нет, но можно и без слуха,
беззвучно можно петь, торжественно, всерьез.
Свернула зонтик я, на небе стало сухо.
Под елкой вырос гриб, а в Африке кокос.

* * *

И светло, и легко на душе.
Знаю точно, что скоро весна.
Я живу на седьмом этаже
и на зиму смотрю свысока.
Непрерывно орут воробьи
(воробьи, воробьи, воробьи).
Объясняясь, наверно, в любви,
растопырили перья свои.
Дело ясное - мокрый февраль:
небо серое, грязный асфальт.
Тает снег, и чуть-чуть его жаль -
как и я, он предчувствует март.