* * *

Убегающим полем
проходи в стороне,
и крупинками соли
в замолчавшей весне

разнесется пурга
молодых тополей
и как Баба-яга
из-за крючьев ветвей

наползет чернота
белооких болот,
а кукушка с куста
накукует на год

вороха ерунды,
онемевшую боль,
болтовню пустоты,
и пудовую соль.

Только скрипнет кровать,
только всхлипнет ручей -
не забудь помолчать
о Вселенной ничьей.

* * *

Между красных фасадов хоронится зима,
облетая поземкой тополя и дворы.
Эта милая женщина бродит одна
согревая в ладонях обнаженные сны.

У нее под окном высыхала трава.
Это жуткое лето, где асфальт киселем
расплывался в глазах, она вспомнит едва,
унесенная темным осенним дождем.

И она поплывет в намокающем дне,
и на целую зиму или век замолчит,
чтобы где-нибудь там удивится во сне
как в ладони мерцают от квартиры ключи.

* * *

Холодно. И это согревает.
Сквозь желток под колокольный звон
медленно полжизни протекает.
Был ли ты влюблен или взбешен,

про тебя не скажут больше слова,
про тебя ни строчки не споют.
Только в желти пепельно-холодной
для души отыщется приют.

* * *

На развалинах чудо-державы
мне стоять до скончанья времен,
и в крови с безнадежной отравой,
протекая в деревья и травы,
понимать, что навечно влюблен

в эти груды листвы, шлакоблоков
и в гранит, перекрещенный ветром,
под осенним индиговым оком,
до свершенья неведомых сроков
отзываться классическим метром.

* * *

В вечную ночь моего Копенгагена
синим пятном выплывает луна.
В складках души пробиваясь гекзаметром
гулким толчком грозового зонта

Оле Лукойе топорщится сказками,
детям глаза молоком заливая -
звонкими плясками, черными масками
сон перекрученный мой провожает.

Я бы летел, да в ногах стопудовые
дни без причастья, ночи без исповеди.
Я утонул. И мечты трехмачтовые,
лживое сердце и слезы неискренние.

* * *

В марте паутинка
поперек лица.
Месяц прицепился
где-то к волосам.

И Москвой-рекою
по щеке плеснув,
черный дебаркадер
свой железный клюв

в сердце, а не печень
поперек весны
погружает тихо
и толкует сны