Акварель #2

На чайной ложечке листа
валокординовые капли
росы. Безлюдна и пуста,
как бы в преддверие спектакля
берёзовая роща. Гнёзд
осенняя незащищённость.
А ближе к городу – погост
и роковая обречённость.

Школьный вальс

1

Камень, ножницы, бумага,
камень, ножницы, бумага,
камень, ножницы, бумага –
на кону стоит герла.
Недотрога и кривляка
старшекласснику дала.
Всё смешалось: боль и злоба,
пидманула-пидвела,
пьют, отвергнутые оба,
бормотуху из горла.

2

Сердца, пробитые насквозь
стрелой – не позабыла школа
12-я – "хватит! брось!
она того не стоит!" – пола
проблема не давала спать
(столбняк, безумие и кома) –
кружа часами, словно тать,
вокруг возлюбленного дома,
я постучаться не посмел,
и оттого едва не спятил;
как на скрижалях, букву "л"
навеки вырезал на парте.

3

У физички Галины Петровны –
"умоляю тебя: ни-ни-ни
никому! обещай!" – хладнокровно
лифчик правой рукой растегни,
левой, где голубеет наколка,
проторённой тропинкою вниз;
табуретка не вынесет долго
дверь удерживать – поторопись.
Восемь лет ещё до перестройки,
год до зоны – доверься судьбе.
Круглый двоечник твёрдую тройку
обеспечил за четверть себе.

4

Неравная борьба.
Ах, Дунька Кулакова!
Выдавливать раба
по капле, чтобы снова
над фоткою рыдать
коленопреклоненно,
ни думать, ни гадать,
как вырваться из плена.

5

На пронзительной ноте прощальной,
персонажем из чеховских пьес
умереть – оттого, что прыщами
навсегда изуродован фэйс.

Жизнь окончена – скоро пятнадцать,
застрелиться и делу конец.
Будет знать, как с другим целоваться
одноклассница Н.Власовец.

Провинциалы

Шампиньонами из-под асфальта,
на "кирпич" – отдыхает ГАИ,
в предвкушенье халявы и фарта,
и сулящей прописку любви,
из Рязани, из Пензы, из Тулы,
с "шестисотым" наперегонки,
чтоб у хищной столичной акулы
удалить без наркоза клыки.
И, столовским позавтракав супом
и заначив беляш на потом,
на вершину – по трупам, по трупам,
никого не щадя, напролом
мы идём на все стороны света,
улыбаясь чему-то хитро –
не получится – двинем в поэты,
повезёт – в торгаши у метро.

Lithuania

Вилами писано по воде –
кануло в Лету,
не расшифрует никто и нигде
вилопись эту.

Все философы тире колдуны –
глухи и немы.
Вилы расчешут твои колтуны
батюшка Неман.

* * *

От нетерпения сгораю
и маюсь в ожиданьи дня,
когда ("Вот этот, третий с краю!")
Господь укажет на меня.

А дальше – пустота и только.
Пускай воскресну, если лгу.
Балдей, ничтожная иголка
в несуществующем стогу!

* * *

Ты говоришь, что нет меня
и не было на белом свете:
пустяк, безделица, фигня,
и надпись в школьном туалете.

А ты, как парус на ветру
и песня жаворонка в поле.
Зато – завидуй! – я умру
без сожаления и боли.

* * *

Меня будильник не вернул с того на этот свет,
и звон, переходящий в гул, почти сошёл на нет.

– Поторопись, – сказал отец, – иначе навсегда
ты здесь останешься, глупец, до Страшного суда.

Ты задержался, и теперь – одна, всего одна,
и та полузакрыта дверь, ведущая из сна.

Я помогу тебе, но ты, имей в виду, сынок:
вернувшийся из темноты смертельно одинок.

И в этом нет ничьей вины. Ты сам того хотел...

И ангел голосом жены "Шма Исраэль" пропел.

* * *

Исповедуясь перед
тонкой книжкой стихов,
мальчик искренне верит
в отпущенье грехов.

И тяжёлая лира,
сквозь забвенье и тьму,
от больного кумира
переходит к нему.