* * *

Это канет в жизни длинной,
это некому беречь.
И густой и тёплой глиной
вязнет начатая речь.

И сбывается над нами,
так и не произнесён,
не долепленный губами
золотой, молочный сон.

Этот воздух зацелован,
и заласкан, и забыт,
как однажды вечным морем
круглый камушек омыт.

Навсегда уже приснится
эта жажда и вода,
что сама в себя пролиться
не сумеет никогда;

лета вогнутое донце,
чешуя зеркальных рыб,
и потом родится солнце –
чтобы литься на изгиб.

Ясноглазы и невинны,
лишь назавтра вспомним мы,
что вокруг – всё только глина,
глина воздуха и тьмы.

* * *

Наизусть, минуя все алфавиты мира,
наклоняясь снова к своей природе,
перегнёшься через её перила:
не с того языка тебя переводят.

Взглядом до себя дотянешься, еле-еле:
облака внизу, туман, и уже светает.
Человек лежит на уступе пустой постели,
как из текста выпавшая запятая.

* * *

Тупым ножом, по локоть в спелой рыбе,
я вспарываю чью-то темноту –
и дышит ночь, как кожа на ушибе.
Пока зрачок всплывает на свету

зелёным, фиолетовым и чёрным –
ты сорок раз идёшь до той реки
в сухом песке и воздухе толчёном,
о камни разбивая плавники.

Как раковин ушных солёный улей,
шумит земля, не достигая дна.
Все твари високосного июля
плывут на зной раскрытого окна.

Их чешуёй облеплены колени,
ладони, локти, золото волос.
Рябит повсюду от перечислений –
а преступленье только началось.

Ложись и спи. Их вынесет теченьем
в заоблачную родину, когда
над городом до самых птиц вечерних
поднимется последняя вода.

* * *

У подъездов всех, на углу всех улиц,
глаз не отводя, принимая муку, –
мы стоим, как призраки, не целуясь,
мы стоим, как памятники друг другу.

Мы идём вдвоём, и везде за нами
утихают кухонные сраженья.
Все дома увешаны зеркалами:
только мы с тобой в отраженьях.

Время отпустило года безделья,
но в песок безглазый не искрошило.
Это мы с тобой спим во всех постелях,
едем к перекрёсткам во всех машинах.

Проходя сквозь нас, в сотый раз минует
разводящий ангел ночного часа.
Нас разбудят с разницей в две минуты,
чтобы нам случайно не повстречаться.

* * *

Жмёшь на звонок, но выдраны провода.
В "сталинке" гулкой и тёмной, уже тогда,
в доме, где больше не будет твоей ноги,
моль серебристая чертит во сне круги.

Голую лампочку выверни рукавом.
Пожар на паркете старым накрой ковром,
маминой шубой, скатертью с бахромой,
синих отрезов несбывшеюся горой.
Закутайся в занавеску, ложись и спи.
Первые гости слетаются к десяти.
Время ползёт, гадает, как по руке,
по рисунку обоев, трещинкам в потолке,
и осыпается, как скорлупа с яиц,
как штукатурка кусками с любимых лиц.

Сорок лет на верёвке висит бельё.
Жизнь коротка, но придётся начать с неё –
ушедшей за хлебом, забывшей в двери ключи.
Утром, проснувшись, вспомни и прошепчи:
"всё в этом мире – лишь нафталин и тлен".
Тень убегает вдаль – по наклону стен,
по облакам, выправляющим этот крен.
Все зеркала, отраженья – уже ничьи.

* * *

На закате сон невесом и зыбок.
Ночь теперь не ждёт и приходит первой –
запирает дверь, закрывает ставни.
Кровь твоя несёт разноцветных рыбок,
узниц золотых – на свету, наверно,
переливчатых, как глаза и камни.

Не поранив век – видеть их свеченье,
различать плавники и лица.
Спи, моя любовь! – очень-очень поздно.
Надо только лечь и не шевелиться,
и тебя несёт ночью по теченью
на спине: потолок и звёзды.

Это навсегда, это будет трудно –
жить с забытым сном через годы неба,
и желанье знать, и его исполнить.
Спи, моя любовь, и однажды утром
в сердце заплывёт золотая рыба,
рыба –  в о т  о н о,  умереть и вспомнить.

* * *

Пилой земли и наждаком небес
мы содраны и сделаны, как надо,
расставлены с любовью или без
отдельно от весны и листопада.

Не вспоминай, как грызла нас земля
поломанными, ржавыми зубами.
Теперь гудят, как трубы, тополя
и небо подметают перед нами.

Мы вызубрили каждый поворот –
как статуи, которым без природы
вмонтировали ключик и завод, –
негнущиеся, злые пешеходы.

И навсегда, с семи и до семи,
как люди на карнизе Эрмитажа,
мы движемся по краешку земли
и отделяем раму от пейзажа.

* * *

За столько лет, что шли с тобой навстречу
вокруг неровной горестной Земли,
мы с двух сторон – без умысла, конечно, –
и физику, и химию прошли.

В крапиве, в лопухах, беды не чуя,
у входа в бывший детский райский сад
не ждут ни Менделеев, ни Мичурин:
им нечего нам больше рассказать.

Ты слышишь: где-то за вечерним чаем
Коперник вопрошает невпопад:
"Ну как там, вертится?" – и Дарвин отвечает:
"Всё вертится. Но как-то, знаешь, брат...

Бог создал мир что надо, без изъяна,
всех поселил, как обещал, в раю.
Но подвела злодейка-обезьяна:
переврала теорию мою".

Досадно. Дарвин был хороший парень.
Но нам с тобою дальше – вон туда,
где правильный, улыбчивый Гагарин
рукой усталой машет навсегда.

Не спотыкайся. Нам всё время прямо.
Впёред и вверх. Я знаю, как пройти.
Понаблюдай: вон там гуляет дама
с собачкой Павлова по Млечному Пути.

Перекурить? Конечно, мы устали.
Но ничего. А знаешь? Мы – смогли.
И нам роднее и понятней стали
все пятна и неровности Земли.

* * *

Собирать облака, оставляя гербарий неполным,
сочетать равновесия, падая в тёплую тьму,
совмещая в себе точку роста, росы и опоры –
а кому же ещё? Не тебе – так потом никому.

Возвращая пространство, уже на конечной трамвая
надеваешь лицо и опять понимаешь, что влип,
что пейзаж не меняется, снова тебя забывая
в окружении тварей, соседей, кентавров и рыб.

Угол зрения падает, мимо опущено веко,
и в знакомой системе зеркал третья чаша весов
вдруг становится видимой. Движется чёрная ветка,
наклоняется ночь, осыпается мокрый песок,

строчка рвётся по месту тире, как непрочная нитка,
распадается текст по намётке цитаты сквозной,
и на правильном месте успеет возникнуть калитка,
выпуская тебя, – и смыкается сад за спиной.

* * *

Слова приходят каждому свои.
Поэты, узнавая эту новость,
уходят в вечность с парковой скамьи,
почти как космонавты в невесомость.

И вся архитектура этих мест
уже не вызывает интереса
у добровольцев, вышедших в подтекст,
у жертв литературного процесса.

Никто не приготовил постамент
участникам скульптурной группы риска,
и под кустом, где отливал поэт,
никто ему не ставит обелиска.

Среди планет, отправленных на слом,
поэт, пока ему не помешали,
печально машет гипсовым веслом,
как девочка, забытая на шаре.

Звезда стучит ему по голове,
а снизу огородник землю роет,
и завтрак возле речки на траве –
почти инцест на родине героя.

Умыт, разбужен и на всё готов,
предупреждён, что никуда не деться, –
он состоит из позабытых слов,
стерпевших испытание контекстом.

И тишина. Незнамо почему,
поёт синичка. Он один в палате.
И слава начисляется ему
в процентном отношении к расплате.

* * *

Сквозь тебя смотрели – а ты им в ответ кивал,
взятый в плен ресницами, веками, берегами, –
как в дверном глазке качается океан,
шар земной изнутри, аквариум вверх ногами.

Полушарие линзы, вывернутый зрачок,
слепота медузы, ветра тугие жабры,
поцелуй, всё глубже, леска, тупой крючок.
Пусть ещё столетие ты лежал бы

в темноте, за влажной и тёплой ещё щекой
полусонной, тебя не родившей рыбы, –
благодарный, блаженный и никакой.
Все планеты, все ёлочные шары бы

отражались в изгибе высохшего стекла,
отдалялись, вращались и возникали,
как друг с другом танцующие тела,
по горячей радужке бьющие плавниками.

* * *

Вот конец ожиданья. Пришедший октябрь
пахнет мокрой собакой и прелыми листьями.
И пока что разборчива рукопись сумерек.
Почитай мне вечером вслух
эти тропинки в мокрых кустах
и пустую песочницу. Вряд ли мне больше двух
или трёх знакомых деревьев там встретится,
что и раньше всегда забегали вперёд
на всех перекрёстках, во всех местах.
Пусть они остаются, как есть.
Чуть подвыпивший автор небрежно, почти не для нас,
на машинке наигрывает одним пальцем
телефонную книгу дождя, его нескончаемый джаз.
Засыпай-засыпай,
рассыпаются гвоздики шрифта под веками,
и рука набирает невидимый номер,
чертит в воздухе листья, цветы,
запятые, тире, многоточия пауз и глаз,
это я или ты, без конца, отзываться не надо.
Вот без скрипа, сама, закрывается дверь,
и ступеньки сбегают с крыльца,
и становится ночь
продолжением сада.

* * *

Покури не спеша. Заточи поострей карандаш
и прицелься к строке. Это будет последняя правка,
потому что страница давно переходит в пейзаж,
и сквозь буквы уже пробивается первая травка.

Эти знаки ничем не содрать, и, уже позабыт,
так и будешь носить, зализав на себе, как собака,
этих шрамов, прививок и ссадин чужой алфавит,
водяные картинки весны, боди-арт Зодиака.

А когда потеплеет, то моря ленивый язык
и шершавого неба солёное влажное веко,
и притихшее облако – там, где уже и без них
растворяется текст, увлекая с собой человека, –

повстречаются снова, усыпав канавы и рвы
многоточием звёзд, становясь всё светлей и бездонней,
расправляя на склонах примятые стебли травы
и тропинки несбывшихся линий стирая с ладоней.

* * *

1.

Гроссмейстер вновь переставляет звёзды
и продвигает армию на запад.
Рассветный кафель, голые слова.
Вот небо, оказавшись в головах,
перевалило за ночной экватор.
Как божий потолок, как вскрытый люк,
горит и слепнет клеточка кроссворда.

2.

Пейзаж ноябрьский. Дерево. Снежок.
В аллее на скамье два почтальона
играют на ворованные письма,
на города, на улицы и даты.
Картина умещается в конверт,
в небесный свод без штемпеля и марки.

3.

Небесный клоун, плотник, шахматист,
редактор, конвоир, дежурный тренер,
хирург, механик, мусорщик и цензор
внимательно склонятся над столом
и прочитают пятую строку.

4.

Жизнь начинает быть из ничего.
Пролитый чай вдруг обрастает чашкой,
а дальше – кухней, домом на горе
и городом, и адресом с открытки.

5.

И кто ж ты есть? Письмовник, календарь,
поэма ты, задачник, счёт-фактура,
словарь или таблица умноженья?

6.

Пусть справочная братская могила
по алфавиту выстроит немых.

7.

Запомните отгаданное слово.