* * *

Дверь, прилагательную к косяку,
осуществлю без особых усилий,
что-то граничное пересеку
и тормозну, как Иваныч Василий.

Ночь на дворе, хотя это не двор
(в смысле гитарной бодяги), не символ
тайной свободы. Начни разговор
с дверью скрипучей и тенью пассивной.

Благодари их за верный свой щит
(в смысле английском), за койку с альковом.
В диком шиповнике ветер трещит
опытным сварщиком тьмы светлячковой.

Благодарю тебя, полночь, за сон
на пятачке, уже сданном в аренду;
даже за лампы ночной патиссон,
что, перезрев, освещает веранду;

и, если надо, за то, что во мгле
жизнь моя с этим участком совпала,
как совпадает на грязном стекле
с теплой рукой чей-то след пятипалый.

ПАНК-РОК

За домом – клен, за кленом – насыпь,
за насыпью – такой же дом.
Когда мне стукнуло пятнадцать,
на торт и свечи в доме том
сошлись два гостя – я и мама,
и (не сидеть же в тишине)
случайная телепрограмма
плела нам байки о войне.

"Ком а ля гер", с английским рыком
невидимый рассказчик пел.

Наутро все еще утыкан
свечами торт мой. В штате Пенн-
сильвания отец работал,
раз в месяц приезжал отец.
Все это паром из капота,
дымком из областного ТЭЦ
выходит, охлаждая то, что
шурует поршнями внутри.

Над бездной колыбель, так точно,
но только бездна та, смотри,
не бездна вовсе. В доме старом
с весны не мытое окно,
в котором я терзал гитару
и слушателя заодно.

Тот слушатель на crazy Russian
полюбоваться ходит в парк,
а ты ему "Весь мир – параша!"
визжишь, как настоящий панк,
"Не надо лавров мне и мирта",
трубишь, аки дегенерат,
"Даешь свободу! Дайте спирта!"
И он в ответ приносит спрайт.

А в понедельник утром в школу
меня автобус отвозил.
Очкарик, неуклюж и скован,
я дрейфил пасмурных верзил
в футбольных пестрых униформах,
и лишь отличнице одной
поведал о своем бесспорном
таланте рокера. Сквозной
оградой кленов краснолистых
недвижимость обнесена –
кирпичный дом. Что в нем пылится?
Приходит вечер. У окна
застыла в ожиданье мама
с тортом на именины мне.

Бубнит, бубнит телепрограмма,
мелькает где-то в глубине.

* * *

Очарованный взгляд сквозь пенсне
или плач или смех дурачины.
Обостренье шизы по весне –
неразлучности нашей причина.

Так давай же делить пополам
с двух сторон непрерывной витрины
эту ночь, эту речь, этот хлам,
даже этот горох под периной;
даже ценник, каким манекен
щегольнет, как нагрудной медалью;
даже если не выдумать, с кем
разделить этот воздух миндальный.

И ни рая, ни ада в конце
моциона по улице длинной.
Только музыка – сольный концерт
для мобильника. Только былинный
пересказ: как весна далека,
как в снега первопуток протоптан.
Как расходится небо с лотка:
с детства – в розницу, к зрелости – оптом.

ГРИНВИЧ-ВИЛЛАДЖ

Семь закутков и восемь подворотен
объехала блистательная труппа
с гастролями. И был легенды вроде
директор цирка, гавкающий в рупор.

Он обращался к встречным-поперечным
с привычно патетическим зазывом,
как Тони Куинн в рейтузах огуречных
пред нео-реалистичным объективом.

В печном чаду густеющей опарой
тянулась речь его, но за собою
вытягивала красочную пару:
один с гармошкой, а другой с трубою,
как грустный слон. И оба красноносы,
при чем не аттрибутом клоунады,
скорей – по жизни (потому и сносок
для текстуальной ясности не надо).

Они стояли друг напротив друга,
хрипя в раструб, лады перебирая.
И зазывалы камерная ругань
плыла по нотам, доходя до края.

А к осени, мой славный виночерпий,
они исчезли, как и не бывало.
Служенье Муз служителя не терпит,
как говорил тот вздорный зазывала.

И что, как говорил факир поддатый,
есть творчество? Да то, что станет цифрой
и вычетом того, кто жил когда-то
из тех, кто жив сейчас. И даже – цитрой
и лютнем и гармошкой простофили,
когда, вдогонку пестрым кавалькадам,
она звучит по окончанью фильма
с чуть слышной фальшью в пустоте за кадром.

ПРЕДПАСХАЛЬНОЕ

Западает мусор в отверстие зажигалки.
Не получится с первого раза огонь разжечь.
Накануне Пасхи пошли мне, Господь, шпаргалку,
основными заветами выщербленную жесть.

Сорок лет в пустыне мой предок не пек лепешек.
На бархане заика дежурную речь держал.
Переводчик суммировал: примет пришельцев пеших
Ханаан. А детали для внятности он зажал.

Сорок лет мой кореньями вскормленный пращур ищет
достоверности, что ли, постскриптума, что ли, к письму,
коннотаций, эпитетов, словом, духовной пищи,
если сорок веков на подходе стоять ему.

* * *

Не рабочий пост мой, а тот старинный
лазарет, о коем не нам судить.
И войдет в палату главврач стерильный
и предложит койку освободить.

Но больной выписываться не хочет,
госпитальный выхлопотав покой.
Пусть еще подержат меня, бормочет,
на пожарный случай денек-другой.

Как в арбузной горнице нет вакансий,
за скупой ночлег квартирант в долгу;
для иных пустот на вселенской карте
свято место жительства берегут.

Назови хоть ангельской голытьбою
этих постояльцев за два гроша,
но не меньше выпало нам с тобою
ангельского тлена, моя душа,
в комнате, прохваченной сквозняками,
в доме, где лифтер этажей кроссворд
день и ночь гадает по вертикали
и мечтает выселить всех ландлорд.

И зимуя здесь, что внизу – Адонис,
не разбудишь спящего, а живых
до весны не сыщещь ни на одном из
полушарий этих вот мозговых.