ПРОДЕЛКИ

Все гаражи давно воспеты,
включая икс в памятках долга.
Не только руки к небу воздеты
в верхнем течении Невы-Волги.

Там корочка изо льда-снега,
смягчённая слюной кошек
кронштадтских, питерских – душистая нега
на фоне воображаемых плошек,

налитых нефтью, керосином, маслом
елейным, восходящим к дыханью растительным.
Чувство любви к ближнему разом
взорделось намерением бдительным

и летает, надеясь на лучшее,
на прорыв за знаемое, в первоисточник,
не внимая слабому, мелкому, худшему,
пробираясь прихотями в подстрочник

к верному, предметно ответному
из мыслей, авокадо и ананасов,
по-королевски каретному,
без рытвин и выкрутасов.

Не то – на бумажном изделии поиска,
нумерованного прядями постулатов
из коронованного в высях иска
на границе с провинцией без догматов.

Частица, попавшая в сети мелкие,
сама мелка и весьма участлива
в неповторимости. Такими проделками
разбиваюсь об стену прекрасно я.

ВЕЩЬ

Мистическая жалость к вещи...
Для сдерживаний – мало сил
и оснований. Внутрь ещё,
раздвинув шторки, – и сквозь ил

увидеть вещество подарка,
дарителя в посланье лордом,
в измысленном подходе, дар
колышет основанье долго

и повествует обо многом
из ларчика. Беру очки
и тёплым выдохом своим
соизмеряю мелочи:

горсть атомов на общей грядке,
лесистость меха, воск
и фотографий ряды ко мне
сквозь чуть примятый лоск

для внешних изоляций мира.
Так принято. Но смысл – там!
И лира из музеев Игр
восторжествует пополам

с участием. Плачу губами,
пренебрегая соловьём,
и с вещностью прохлады сами
песнь бурлаков уже поём.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Я пол скоблил. Теперь не то.
Ковровые везде покрытья.
Я вас любил. За что? За то!
Давно не пробую не выть я.

И очищал, и в глубине
проглядывал иной катарсис.
Теперь служу на сытом дне
и перечитываю "Дар" весь.

По клавишам удар, другой –
и на экране суматоха
из жизней. Головой большой
качает мальчик – видно, плохо

ему, а, может, хорошо:
ведь цепь на дубе золотая.
Картина выглядит большо
и всем – своя, и всем – чужая.

Но зависает над "Псалмом"
портрет пророка Горенштейна
и рвами укрепляет дом,
и линиями Маннергейма.

ПОЭТУ

Изгнание тебе повсюду суждено
(точней не скажешь – право, и не нужно)
за то, что ты с поэзией – одно
и перезрел оставленную службу

то ль веком, то ль ацтеком из чужих
гонений и серебряных подковок,
то ль дружественным кругом из своих,
в котором был и есть отменно ловок.

За то, что так не прибран и красно
куришься через всё по переулку.
Янтарное токайское вино
стремится из витрины на прогулку

с тобой, с твоим изгнаньем за сукно,
в расщелины заброшенного парка,
где ты – с Эдипом только заодно,
и только в небе ловит ваша спарка

потоков восходящих теплоту,
высказываний и прочтений ловкость,
собою воплощая прямоту,
алмазность и одновременно ковкость.

За это и изгнание пришло
из канцелярий вещей Немезиды.
Ведь помнить должен: на земле мело
в февральские, отеческие иды...

* * *

"Эрика" берёт четыре копии,
а тебе достаточно одной,
чтобы сделать лето из утопии.
С часто непокрытой головой

ты – регулировщик пореформенный
в тысячном-двухтысячном году,
от околиц шёлком обособленный,
завещавший сам свою дуду

и себе же. Льнёт само наитие
с косогоров к поймам мокрых рек.
Нерестятся нужные открытия,
теребя пресыщенностей век,

и душа колотится в прекрасное,
и вещает радующий гром,
ясное парирует неясное,
и в чаях просвечивает ром.

ПРИЗМА

Перепевами сладкой мысли
тешу себя – не могу утешить.
Провода провинций провисли
так, что можно опешить

здесь, в столице мира другого
ломберных мирозданий.
Многоугольные лица
сольфеджио расстояний.

Паровые брички выдают диво
вращений, скоростей параллельных.
Переступаю учтиво
под свет нотиций отдельных.

Вокруг – никого. На столе – рама
библиотечного пересмотра
традиций, истин. Мама
благоволит недосмотру.

Всё – здесь, в самом первом
подобии строчки. Да и вторая
хороша, быть может. Нервом
чувствую точку. Даровая,

она поможет троеточию
Троекурова треуголки призмы,
разлагающей свет воочию
в любой отдалённой отчизне.

Известно от чего больно.
Известно от чего сладко.
Ну, да ладно. Довольно.
Пока, братка.

ПОРТРЕТ

Я в масть вобью кусочки дерева,
заполирую шкуркой гладкою,
на глаз остаточности меряя,
измерю твой портрет загадкою

в который раз из моря целого
в смятенье мозга возникающий
на фоне синего и белого,
меня к себе же не пускающий.

Там, в отдалении доверчивом,
является оцепенение –
прослойкой, марлей, гуттаперчею –
и раболепство, и веление

забыть себя и в единении
пробыть отпущенность мгновения
в тебе, с тобой. Исчезновения
не замечая...

СНЕГ

Столько центра небывалого
в белых тех шестиугольниках,
сколько взгляда запоздалого
у вольняшек и невольников

снега ровного и хлопьями,
и губами, и ресницами,
и ловушками, и копьями
небольшими, и зарницами

дум ответных, видов гордостей,
глубины рукообъятия,
торжествующей способности,
растворяющей понятия.

Оголяю душу малую
и веду смотреть на чаянья
льда пока ещё не талого
и беззвучного звучания.

Сквозь разведенные полосы
ощущаю два сияния,
и одно падёт на волосы,
и другое – на прощание.

Так картина преисполнена
жизнью, писаною набело,
и овчина так помолвлена
с тем теплом, что в ней оставлено.

* * *

По двум заправленным дорогам
протестантизмом и тщетой
астральный дервиш босоногий
своё несёт, как всё, с собой.

Налево пруд ему синеет,
направо – не синеет пруд.
Лицо от холода бледнеет,
а от жары краснеет труд,

его способности без края
два края воссоединять
и без завещанности рая
два рая к точке привязать

своих взаимопониманий
с неподготовленной судьбой
в котле исканий-испытаний,
который звонкий и большой.

Болея грохотом развалин,
он смастерил чужую печь
без кирпичей, но из проталин
и вздохов, чтобы уберечь

своё затерянное имя
и опосредовать намёк
на постоянство. В этом Риме
ему настроили дорог

до самой Альфы и Центавры.
Как много в этом мире звёзд.
Как хороши бывают лавры
в венках из радостей и слёз.