* * *

Снег. Снисхождение. Нежный покров
свыше – на всё – без разбору.
Снег на деревья, на крыши домов,
белой каймой на заборы,

белой попоной на спины машин,
под ноги белой страницей...
Сколько всего нужно скрыть от души,
что темноты страшится –

русло дороги, плешь у ворот,
времени чёрные плёсы
(вот укатил трёхколёсный год,
новый с клюкой приплёлся)...

Снег. Воплощённая весть белизны.
Рой тишины. Летает.
Дремлет в надежде добыть до весны.
И только на людях – тает.

Не говори о себе, обо мне:
"льдинка", "метель", "иней",
не отдавай ничьей седине
снега волшебное имя.

Это не то, чем повязаны мы,
это совсем другое.
Сахар и соль на губах у зимы
непревратимы в горечь.

СЕЛЯВИ СЕЛА

Простозелёный, простоголубой –
такой простор, что впору опростаться.
В надежде, что прострацию пространства
не всякий раз венчает мордобой.

Пока всё тихо. Мирно. Вне игры.
Заботы тяжки, но неприхотливы.
Мой инфернальный цвет присвоен сливой.
Меня целуют только комары.

По подиумам просек и мостов
мосластые коровы сонно бродят,
вихляя головами вместо бёдер,
обмахиваясь косами хвостов.

Вот только трубы затрапезных крыш
невольной формой маленьких беседок
обманывают, что дымок их едок,
как если бы табак... или гашиш...

Когда бы я была от сей земли,
во всём сродни её красе-разрухе,
которую обсиживают мухи
и лаем устилают кобели,

о, как бы я добротно облеклась
в необозримые холмины попы,
промеж кремезных ног – пучок укропа
и для потомства безотказный лаз!

Лицо? Но различимы ли черты
у яблочка? На яблоне столь рясной.
Все лица в первой спелости прекрасны,
а сморщишься – так то уже не ты...

Зачем, природе этой вопреки,
я всё цветеньем изнуряю древо?
Просроченная тайна, псевдодева,
исчадие невянущей строки.

И можно ли, отринув благодать,
в её глуши остаться – скромной гостьей?
Свой принцип неучастия в компосте
какими словесами оправдать? –

"Прости, я воспою ещё, бог даст,
пшеницу и сады, навоз и влагу,
закат цветов линялого госфлага
и облаков дырявый пенопласт..."

Ну вот, опять я взглядом в небесах.
Там ястреб с голодухи гордо реет.
А мне кричат: Копай, копай быстрее!
Не видишь? – вся картошка в бурьянах!

* * *

Мы вскормлены мясом несчастных животных,
томившихся в клетках, жестоко убитых,
чьи скорбные массы, предтечи блевотных,
влачили тоску на рогах и копытах.

В нас сонная кровь некрасивых растений,
погибших в строю идентичных собратьев.
Мы видим не свет, а растущие тени
плодов и того, кто явился собрать их.

И в этом отчаяньи мы себя грезим
огнём искромётным, никем не испитым,
удачливым львом, недоступным созвездьем,
лесной белладонной с нутром ядовитым.

РУССКИЙ ДИАЛОГ

– Не обижен силой и ростом,
только в этих дебрях – что проку?
– Между садом грез и погостом
протори для ближнего тропку.

– Между садом грез и погостом
мы идем, но не выбираем...
– Проживи так скорбно и просто,
чтобы смерть показалась раем.

* * *

У тех неброских, маленьких людей,
что воплощаются посмертно в тараканов,
а до того пьют водку из стаканов
за торжество им поданных идей,

везде снуют с усердием орды,
внося свой вклад в заплёванность подъезда,
не думая о том, как бесполезны
все вклады, и уклады, и труды,

бывают прихотливы имена;
порой перемежаются фонемы
словами, забредавшими в поэмы;
и так же, как у избранных у нас,

тела их отрешённо голодны
в зазоре между болью и соблазном;
и в точности два уха и два глаза,
как у моей бесценной головы.

Как в мусорном бачке, копаясь в ней,
я не нашла живых несовпадений.
Ну разве что снующие идеи,
опять же, тараканов не крупней.