ИНДЕЙСКОЕ ЛЕТО

Бомжи-водяные из храма Христа
Вселились тайком на чердак надо мною.
Наплакали тазик... В воде, как каноэ,
Качаются три остроносых листа.

Индейское лето, дырявый вигвам.
У знахарки-осени дымные косы,
Привычка из листьев крутить папиросы
И платье, расшитое ливнем по швам.

Плывёт, всё плывёт по текучим мирам –
Надменные рыбы и мудрые птицы...
Намокли, волнами пошли половицы.
Мои водяные дрожат по утрам.

Под крышею свили гнездо сквозняки.
С трудом поднимается солнце больное.
Душа уплывает на хрупком каноэ
В зимовье, к истокам небесной реки.

ХОЛОДА

"Холода, холода", – шёпот чайника,
В чашке теплится дымный янтарь.
В бирюзовых узорах лишайника
Серый камень, осенний алтарь.

И в порыве ли жертвенном, ветреном
Он осыпан червонной листвой,
И дрожит огонёк неуверенно
Над сосной заревой, восковой.

Короедова летопись тайная –
Что чернёвая вязь на стволе.
И всё ярче во тьме очертания
Дверцы печи, свеча на столе.

Всё теплей одеяло лоскутное,
Всё смелей домовые в углу,
И туманы беспутные, смутные
Сиротливо прильнули к стеклу,

И глядят сквозь проёмы оконные,
И наутро под иглами льда
Замирают на окнах, пронзённые,
Обманувшись теплом в холода.

ПТИЦА-ВЕТЕР

Задрожало окно под холодным крылом,
Бьётся зимнее сердце за тонким стеклом.
Расскажи мне свой сон, расскажи, где твой дом,
Гость мой ветер ночной в опереньи седом.

Я рождён от дыхания вечных мерзлот,
На нетронутых мхах комариных болот.
Там мой берег родной, где суровой весной
Птица-ветер танцует над белой волной.

Я замёрзшей руки не тяну к очагу,
Лепестками цветов не играю в пургу,
Наделённый щедрей легендарных царей
Красным золотом зорь из купели морей.

А рассвет прогорел – день золу ворошит,
Смотрит искоса солнце и мимо спешит,
И уходит парчовой закатной тропой,
Осыпая волну золотой скорлупой.

Там зимою метели плетут кружева,
Как алмазы, оправлены в лёд острова,
И тот край, что я должен на холод обречь,
Я всей силой хотел бы любить и беречь.

И несу я в себе затаённый недуг,
Горькой зимней душой устремившись на юг.
Мокрый снег за спиной на крыле сединой,
Птица-ветер танцует над белой волной.

ПОДОЗРЕНИЕ

С реки, неистовый и жгучий,
Дул ветер, задувал в посад,
Гудел, колебля палисад,
И дом раскачивал над кручей.
Ночь косу Млечного Пути
Над крышей заносила криво,
И тополь на краю обрыва
Зажал созвездие в горсти.
Там у ворот стояли сани,
Обиты красною камкой,
И кони в упряжи плясали,
Как будто потеряв покой.
Купец для милой не скупился,
Привёз и серебра, и бус,
Но заходить не торопился,
В раздумьи дёргал сивый ус.
Неверен жёлтый свет окошек,
В саду – смятение теней,
И рот калитки перекошен,
А речи скверные у ней:
"Поверь, напрасно в дом над бездной
Идёшь ты – то недобрый дом.
Хозяйкин давешний любезный
Уж стынет в речке подо льдом.
Она кошель его и платье
Смеясь припрятала в ларе,
И двое – ей они не братья, –
Когда стемнело на дворе,
Спокойные и деловые,
Стащили тело на мороз.
Тянулись борозды кривые
От бледных стоп, носками врозь,
От рук раскинутых и ломкой,
В крови, замёрзшей бороды.
Гляди, гляди! Ещё следы
Не все заметены позёмкой.
Не колыхнулась полынья,
И тело кануло без всплеска,
Лишь поднялась из перелеска
Лениво стая воронья,
Роняя мокрый снег пластами
С тяжёлых крыльев и ветвей,
И заклубилась над крестами
Одетых сумраком церквей.
Так прочь беги, беги от лиха!.."
Купец не слушал, хмурил лоб.
"Люблю её", – промолвил тихо.
Толкнул калитку. "Всё поклёп".

* * *

Видишь, как мерно снега прирастают снежинками –
Что ж мне не можется так? Отчего же в тоске
Хмурится небо, и нервно пульсируют жилками
Синие молнии на поседевшем виске?

Белое поле засеяно серыми призмами.
Словно проклятье, на город наложен шаблон.
В шёлковых вьюгах медлительно кружатся призраки –
Шаг, и поклон, и поклон, разворот и поклон.

Тяжкая власть и подспудная сила кружения,
Тёмное время, текущее на жернова,
Вечное рабство у ворота богослужения –
Вить хороводы и петли сплетать в кружева.

Невыносимость рутины, тоска церемонии,
Яростный хаос, до срока смирённый числом.
Сферы небес, обречённые трещине молнии –
Вспышка, излом, и излом, и раскат, и излом!

АТЕИСТ

В окне горел тяжёлый свет,
Извечный спутник дум и бдений.
Ночь напролёт творил поэт,
Садовник древних заблуждений.
Он больно ранил чистый лист,
Осколки чувств вонзая в строки,
Писал о дьяволе и боге...
Он был, однако, атеист.
Из разума его науки
Изгнали веру в божество,
Но на бумаге у него
Толпились демоны и духи.
Он ощущал в себе излом,
Крючок лукавого сомненья,
Усталость и досаду днём,
А ночью – спазмы вдохновенья.
Не раз стихи пытался сжечь
И бросить вредные привычки.
Самоиронии кавычки
Над ним нависли, словно меч.
И он сражался сам с собою,
Он строил строки, как полки,
Плыла над белым полем боя
Злой тучей тень его руки,
И голова его клонилась,
Смертельным налита свинцом,
И чёрным вороном кружилась
Над недописанным концом.
О рифмы, как о рифы, билась
До одури, до немоты,
И побеждённая, ложилась
На неприступные листы.

Тянулся город воспалённый
Огнями к чёрным небесам,
Во мрак зиял проём оконный,
Взывая к страшным чудесам.
Луна влекла и бередила,
И, вдохновением больна,
В ночи над городом парила
Душа, не знающая сна.
На антрацитовые крылья
Ложились звёздные дожди,
Туманов кружевных мантилья
Клубясь летела позади.
По тёмному стеклу артерий
Тёк алхимический эфир –
Нектар, чудесный эликсир
Средневековых суеверий.
Как пламя, колыхнулась мгла,
Листы взметнулись листопадом,
Она влетела, села рядом,
Сложила чёрные крыла,
Чтоб с плотью тёмной и инертной
Эфир небесный сочетать
И ядом памяти бессмертной
Живое тело напитать,
Рукой нетвёрдою и бренной
Водя по чистому листу,
Воспеть величие вселенной
И яростную красоту:

По рекам чёрного эфира
Плывут флотилии светил,
И стерегут границы мира
Армады бронекрылых сил.
Комет гривастых эскадроны
Затмили горние поля,
Над ликами черней угля
Сияют звёздные короны.
И лучезарны, и суровы
Шеренги стройные планид,
И в кроне древа мирового
Дыханье Божие шумит.

* * *

Я летал посмертно – сухой листок,
Резал клином воздух, ловил поток,
По весне ворочался в берегах,
Проливая кровь, дозревал в снегах.
Я срывал с небес колдовской покров,
Пел в колючих зарослях роз ветров,
Пил косые ливни одним глотком
И по углям звёзд ходил босиком.
В моих жилах бился морской прибой,
Серый котик ластился, смерч трубой,
Пальцы молний гладили облака,
И дрожали громом его бока.
Я врата земли отворял ключом
И зерцала вод пробивал лучом,
Захлебнувшись волей, бежал в тюрьму,
Горизонты рук разводя во тьму,
И ключи оставив у тайных врат,
Благодарно чувствовал твердь преград,
Ясность трезвой мысли и чёткость строк,
Забывая опыт иных дорог,
Где летал посмертно – сухой листок,
Резал клином воздух, ловил поток,
Пил косые ливни одним глотком
И по углям звёзд ходил босиком.

ЗА КРАЙ

Уходят закаты к чужим берегам,
Стекают на землю по мраморным жилам.
Последнее золото – в ноги богам,
И красные буквицы – в книги сивиллам.

И луком изогнут морской горизонт,
И кровь остывает, спекаясь в агаты,
И щурясь на ветер, угрюмый архонт
С вершины холма провожает закаты.

Там дикие волны гнут спины под киль.
Безумцы седлают стогорбого змея.
Смолёные скулы, солёная пыль,
И парус пространства восходит, алея.

А здесь между плит поселилась трава,
И всё, что созрело, давно перезрело,
И время роняет в анналы слова,
Усталость на душу и язвы на тело.

И надо бы с корнем себя оторвать,
Содрать как коросты присохшие стены,
Пойти побираться, уйти воевать
За грани рассудка, за край ойкумены.

СОЗЕРЦАЮЩИЕ

С высоких тронов царей веками
Мы созерцали земные дали.
В глазницах наших зеркальный камень
Рабы до блеска отшлифовали.

Жрецы суровы, а боги гневны.
Гудят валторны, поют свирели.
Кричат павлины в саду царевны.
В беседках розы. В ручьях форели.

Качало время тростник в канале,
Бежали блики по нашим лицам.
Мы улыбались, поскольку знали:
Всё повторится, всё повторится...

Но позабыты стоят святыни.
В саду царевны все травы сорны.
Где те павлины? А там в пустыне
Визжат свирели, рычат валторны.

Течёт лениво песок в канале,
Сочится струйкой из акведука.
А мы смотрели – и не познали
Ни смуты духа, ни бури духа.

Наш миг подобен тысячелетью.
Зеркальный камень у нас в глазницах.
Но ветер высек песчаной плетью
Морщины гнева на наших лицах.

ИЕРОГЛИФЫ

Он шёл по зыбкой кромке суши,
И морю жертвовал следы,
И тонкой кисточкой для туши
Чертил на суше знак воды.

Его не видели стихии,
Не замечали времена,
И ног его ступни сухие
Смущённо гладила волна.

И проступала чернь заката
На филигранных облаках,
Как иероглифы стигмата
На непрочитанных веках.