ТИХО

Тихо, не шуми, малыш,
Слышишь, как каштаны дышат?
Лист сухой скрипит по крыше,
Вьются звездочки золы?
Тихо так шуршит перо
И дрожат немного пальцы,
Скарлатиновым румянцем
Обнесло горячий рот
Не шуми, малыш-голыш,
Мы живем, и нас не станет –
Это жизни вечной танец,
Нитка в ушке у иглы
Что ты шепчешь в щеку мне?
Я не разбираю звуков
Сотня кривоногих Муков
Разрезвилась при луне
Мы одни, одни, одни
Мы одни на целом свете
Мчится черный принц в карете
Ничего не изменить
Обними скорей меня,
Обними, схвати за плечи
Рубиновоглазый кречет
Нас не будет догонять
Что-то кап, и кап, и кап
Что-то капает в фужеры –
Горькая слюна химеры,
Яд хромого паука
Даже нежные слова
Этим ядом нынче полны
Помни это время, помни,
Никогда не забывай
Чтобы через сотни лет –
Лебедой на дне оврага,
Мхом на вымокших корягах –
Мы остались на земле
Чтоб орали до зари,
Напрягая в крике жилы:
"Живы, живы, живы, живы,
живы, черт нас побери!"

Тихо, подожди, мой ан-
гел ночного листопада,
я люблю тебя и нам
больше ничего не надо.

ВАРИАЦИЯ ЛЯ МИНОР

Разбудил меня сегодня запах утреннего кофе,
горький привкус черных зерен.
Их букет так благороден,
в нем есть разные оттенки –
жженый лист, сандал и кровь и
тон заброшенной мансарды.
В ля миноре из-за стенки
Доносился Брайан Ферри –
пили там, играли в нарды
одинокие соседи -
муж с женой. Интеллигенты
в поколении не первом.
Я расстался с теплым пледом,
вспомнил, что ты уезжаешь
и затрясся каждой клеткой,
каждой точкой, каждой жилкой.
Снова врозь – какая жалость,
жалко, боже мой, как жалко...
Ты шумела душем в ванной,
а твоя подушка пахла
чем-то странным:
то ли детством,
то ли феном, то ли бренди,
то ли влажным полотенцем,
то ли попросту разлукой.
Из большой дорожной сумки
свесился кармашек джинсов,
как увядшая фиалка.
Жалко, боже мой, как жалко,
что тебя так помнят руки,
что мы созданы для жизни
и для смерти. Расставанье –
раз прощание – восходы,
два прощание – закаты,
три прощание. Но кто ты?
Что ты? Где ты? С кем ты? Как ты?
Душ умолк. Негромко капли
падают на теплый кафель.
Завари немного кофе
в кружке с олимпийским Мишкой.
Стрелка дергается реже.
Нарды цокают все тише.

* * *

Роса полночная на ангельских руках.
Бездомный путник спит в разбойничьем овраге.
Вселенная, как партизанский лагерь, -
задула все огни и ждёт пока.
Тяжелый мотылек трясет пыльцой,
крылом рисует хаотичные полотна.
Из тьмы лесов являет дух болотный
свое слепое сумасшедшее лицо.
Крадемся мы, ступая по траве,
по мокрым зарослям последней земляники,
и слушаем как затихают крики
святого жителя среди немых ветвей.
Настало время лунных кораблей,
когда в кроватках, просыпаясь, дети
со лба снимают паутины сети,
запутываясь телом все сильней.
А мы, украв у путника мечту,
катаемся по колдовским полянам
со смехом и восторгом полупьяным,
и звезды видят нашу наготу.
Обвенчанные стреляной совой,
целуемся до полусмерти в губы,
и если эта ночь нас не погубит,
другая точно станет роковой.
А третья, верно, просочится мимо,
засунув сторожу два яблока в рукав...
Хромой уснул у врат Иерусалима
с росою ангельской на жилистых руках.

* * *

Очаровательные прохиндеи
затеют с вами простую игру.
Их бог, спокойный как старый индеец,
идет пить пиво в ларек поутру.
А рядом дьявол с довольной усмешкой
Ворует дурь у раскосой нацменши.

Очаровательные негодяи
меняют счастье на летний рассвет,
торгуют сном за три тысячи баек,
но даже тени обмана тут нет.
И в самом деле: какое лукавство –
табачный дым выдавать за лекарство?

Очаровательные одиночки
грунтуют грустью ночные холсты.
Не потому ли, что кто-то пророчил
им раньше срока рога и хвосты?
...Несмелый дождик проходит украдкой,
как ваш ребенок с чужой шоколадкой.

Очаровательные троглодиты
возьмут судьбу за роскошную прядь.
Прикрыв мысок - на манер Афродиты -
та будет рядышком тихо стоять.
Она останется рядом стоять...
Она останется...

* * *

Кто выдумал утренний чай в одиночестве,
дурацкое радио, варенье грустничное?
Сирень в белой лодочке,
и степи калмыцкие,
и капли воды на пушистых ресничках?

Зачем электрички несут обывателей
в густой пустозвон и листвяное крошево?
Под тяжким дождем провода обрываются
и больше не светит ни капли хорошего.

Бродячие звери кусают неистово
сосок аметистовый зари карамелевой,
простой пешеход опасается выстрела –
идет чуть шатаясь, но все же уверенно.

Кто выдумал это? Не боги же спящие,
не злобные демоны, не физики умные,
а мы – неподдельные, а мы – настоящие
в тот день, когда жили,
в ту ночь, когда умерли.

БОЛЬНЫЕ СТИХИ

[когда музыкальный эфир переполняется,
и становится пошлым до гениальности,
ползу собирать перепелиные яйца
и думы о прошлом на уступах реальности

нахожу, выпиваю их без хлеба и соли,
а когда возвращаюсь в город,
вижу, что цирк приехал на гастроли,
афиши треплет безжалостный норд

вся милиция нынче в бессмысленном рейде,
и, глядя на их дубины,
вспоминаю чуть-чуть о Фрейде
и немного о кисти рябины

в парке тихо и сумрачно, у собак случка,
пахнет листьями и горелой резиной
на скамейке под кленом допивает получку
местный граф Миллезимо

и в тумане как храм поднебесный растает
конечная остановка,
где теплые яблоки и пирожки предлагают
уличные торговки

рядом, ко всем обращаясь на "вы",
тоскует о жизни ушедшей
в нимбе из златокрылой листвы
городской сумасшедший]

* * *

Когда ты уезжала, таял снег,
пчела летала по окружности граната...
Кружилась голова. Дали усатый
храпел и спал. И видел нас во сне.
Когда ты уезжала, все сбылось.
Дрожали неуемные колени,
канючил ветер, и земная ось
вертела шар в обратном направлении.
Когда ты уезжала, мир пустел,
мне жизни и любви казалось мало.
И огненное здание вокзала
пронзало тело миллиардом стрел.
В груди моей торчало злое жало –
не вытащить и не заговорить.
Мне не хотелось в этом мире жить
и ждать тебя, когда ты уезжала

ОЛЕНИЙ УМ

[...Мне мягко в пряной мяте
Замираю на кровати
Я в раю.
Так в бабкиной малине
Я скрывался от Алины
Старый дом.
И ягодною пенкой
Пахнут узкие коленки
Поцелуй.
Я встретился некстати
Папимамины объятья
Крепкий чай.
Ростовское печенье
Проводник читает Чейза
Новичок.
Дымит дешевой "Шипкой"
Кривозубится улыбкой
Старичок.
Январские горчичники,
Случайные мальчишники
И спирт.
(В сортире надо лампочку
ввернуть, а то, скотина, не горит)
Прикрою веки – может быть –
Накатит осторожная
Слеза.
По пьяни мы на вышечку
Забрались и не знаем
Как слезать.
У той девчонки в Северном
Висит на стенке северный
Олень.
Ковер небрежно вышитый
Стоит тарелка с вишнями –
Июль.
Б.Г. с серьгой серебряной
Нам скупо дарит реплики
В вечернем интервью.
Олень висит на стеночке
Остался сок на донышке –
Допью.
О чем, рогатый, думаешь?
О чем? О свежем ягеле?
Пурга, пурга, пурга...
А территория любви
Калмыка косоглазого –
Урга, урга, урга.
Олений ум, олений ум
Ты чукчу беспокойного
Спасал не раз, не раз
Не раз кричали умные,
Мохнато-индевелые,
Почуяв что-то страшное:
Рытхэу, рытхэу, рытхэу...]

* * *

Милая, может быть, купим слона?
Знаешь, зарплату вчера обещали...
Это вчера. А сегодня – не дали.
Видимо, в среду получим сполна.

Милая, может быть, купим слона?
Хватит нам жить в этом сереньком мире!
Что? Не поместится в нашей квартире?
Ну, отодвинем диван от окна.

Милая, может быть, купим слона?
Где же в конце-то концов твоя жалость?
Господи! Мало, нам мало осталось...
Помнишь? Читала же ты Куприна!

Милая, может быть, купим слона?
Что ж ты ворчишь? Подожди, я серьезно.
Вообрази: полуночные звезды, ты, я и слон.
В небе светит луна.

Да называй ты как хочешь меня!
И не такое еще говорили...
В детстве мне тоже его не купили.
Милая, может быть, купим слона?

* * *

Минуты бегут понарошку,
за печкой вздыхает сверчок.
Баюкает мертвую кошку
в чумазых руках дурачок.
И шепчет ей вкрадчиво в ушко,
и добрую песню слюнит,
и теплой овсяной болтушкой
ее накормить норовит.
Встает перед ней на колени,
читает рождественский стих
о том, как седые олени
несут егерей молодых.
Ночами в сиротской сторожке
дрожит стеариновый свет.
У каждого есть эта кошка,
когда никого рядом нет.

КАНЦОНА

Она живет на Соколе, а он живет в Орехове.
Встречаются на Чистых и гуляют дотемна
с подержанным приемником.
Эфир шуршит помехами,
шуршит пакет, в котором литр красного вина.

А дни стоят нарядные, медовые, бедовые,
осеннее-заповедные, с горчинкой, с холодком...
В них дым костров и дворники,
каштана лист надорванный,
рубец от твердой пуговицы, поцелуй тайком.

В них есть все то далекое, и близкое, неспешное,
что к старости сжимается в морщинки возле глаз.
У мужиков в обычае за это пить и вешаться,
ну а у женщин – плакать, мол, могла - не сберегла.

Не сберегла на Соколе, не сохранил в Орехове,
не вынесли с бульвара, как рябиновую ветвь.
Но вот канцона кончилась. Приехали, приехали.
Остались корвалол, и нежный яд, и красный плед.

Квартира запечатана, как баклаборатория,
буханки "Бородинского" хватает на три дня...
Участок имяречества, печали территория,
уныния делянка без таежного огня.

Ночами жизни хочется, ночами люди корчатся,
сжигая руки слабые слезами и слюной.
Глухое одиночество, слепое одиночество,
немое одиночество Vitaет над страной.

Но где-то под Саратовом, в Орехово, на Соколе,
В угрюмом Алапаевске, в Урюпинске, в Орле
Гуляют мальчик с девочкой, и никого нет около,
и нет счастливей их, да и не будет на земле.