* * *

Выйди из дому, дойди до колодца,
Принеси воды, отляжет от сердца.
Будет вечер, и будут смешные гости.
Облака кучевые, друзья из детства,

Горе луковое, часы песочные,
Самовар поставим, винца накатим.
Ты привыкнешь к их характеру склочному,
То кровать сломают, то спортят скатерть.

То прожгут занавески – тобою глажены,
То заспорят заполночь, то зайдутся в плаче.
Ты терпи их теперь. Ведь только кажется,
Что всю жизнь проходишь в венчальном платье.

И на них не злись, то друзья мои.
Бедолаги шалые, сверчки запечные.
Всех по лавкам разложим и будем жить.
Будем память холить с утра до вечера.

Будет скатерть – белой, и все дела...
Утихает смех, и вино кончается.
И часы песочные на краю стола
Будто пьяные, вот-вот упадут, качаются.

* * *

Что это? Вестерн, шляпа широкополая,
Поездка на запад Украйны, тоска по европейской культуре.
На львовской скамейке до скончания века нового,
Еще не названного, посидим, покурим.

Потому что спешить совершенно некуда,
Мостовые осмысленны, Карпаты рядом, русскоязычное радио
Принесет все новости с московского злого берега.
А то, что аптека близко, – не значит, что мы больны.
                                          В общем, сиди и радуйся.

По законам жанра жара и пыль. Чужаку не стоит
Задираться, играть словами, звенеть монетой,
Лучший кофе в кавярне заказывать, отвечать на грубость
                                        соседей по барной стойке.
Эта песня еще не начата, не то что не спета!

В этом июне скоропалительном господин Кольт
Еще не уравнял людей. И ты из ребра моего еще не создана.
И мы еще не влюблены. Ну совсем нисколько.
И многое будет еще. На расстоянии. В тоске, в ожидании. Порознь.

Стоит приехать в страну чужую, слушать чужую речь,
Чтобы, вернувшись на Родину, вновь обрести родную.
Чтоб себя на разлуку с тобой навсегда обречь.
Чтоб присесть покурить-подумать на скамейку пустую.

* * *

Когда из комнаты уходят некурящие,
Прощаясь за руку, касаясь губ губами,
Мы пепельницу медную берем
Закуриваем жадно Честерфильд,
И между штор щебечет настоящее.
Давай в рассветных сумерках горячих
На рыбьем языке поговорим.

Мы будем открывать беззвучно рот,
Ушедших милых горько обсуждая,
И каждому достанется тепла,
И каждый обернется горкой пепла:
– У N, конечно, сердце доброе, но год –
и он сопьется точно, вот увидишь.
– А Y, без сомнения, глупа,
– А X влюблен и будто бы ослеп.

Но чем мы лучше, что видали мы?
Старушек у подъезда, многоточья
На месте чувств. Мы просто вместе курим
Мы так же, как и все, обречены
Закончиться. Как сигареты, как застолье.
Как наша страсть к злословью. Как весна.
И будущее, будто между прочим,
Струится из раскрытого окна.

* * *

Провинция проснулась очень рано.
Подходит к проходной несчастный ПАЗик,
И хмурые с похмелья мужики
Вахтеру предъявляют, предъявляют
Бессмысленные, в общем, пропуска
(Завод пятнадцать лет как не режимный,
Хотя, конечно, тащат, что найдут).
Проходят в глубь двора и, матюгаясь,
Скорее для приличья, чем со смыслом,
Устраивают вечный перекур,
Он нужен, этот отдых долгожданный.
Ведь надо обсудить вчерашний матч,
Бездельников детей, гнилые тачки,
Вчерашние три банки, не попав
Бычком в пустую банку из-под кильки,
Идут к своим стамескам и отверткам.

Я, думая об этом, благодарен
Своей судьбе. Спокойно засыпаю.