* * *

Скрипичный ключ чужого разговора
на барабанных перепонках снов.
Сквозь облаков задернутые шторы -
зародыш солнца в скорлупе домов.

И синевы расплывчатые гребни
волною льются в чашку и кувшин.
Уборщики, как ангелы в отрепьях,
ровняют баки мусорных машин.

И в конуре бесцеремонной ванны
играет в горный водопад вода.
Нам вольно даже в тесноте диванной,
нам сладко, да?

Вот пестик стрелки дернулся - и слышно,
как спорит сын под окнами с отцом.
Большой реки натянутые мышцы
уже играют солнцем и свинцом.

* * *

Я иду по берегу залива,
мол скалистый розов и остер,
вдалеке синеют Коша, Дива -
очертанья духов в виде гор.

И слегка, сияньем робко-сизым
проступают складки первых звезд,
осветив дороги Симеиза
и прикрыв таинственный Форос,

склоны гор, холмов угрюмых скаты
непривычно блеклы и седы.
И на них видных пансионаты
и скупые крымские сады.

Там под вечер весело и жарко
от беспечных криков и гитар.
А с утра лишь старая татарка
ковыляет в город на базар.

В полумгле оттенка спелой сливы
все обходит битое стекло,
поднимаясь по крутым извивам
темных гор, вздыхает тяжело.

Но не так страшны ей эти склоны,
как сознание, что день за днем
все труднее поднимать бидоны
с лиловатым козьим молоком.

В шесть утра, когда сияньем дымным
луч рассветный ляжет на карниз,
на стоянку съедутся машины
по дороге Ялта-Симеиз,

будут хлопать крашеные дверцы,
падать свертки в копоть мостовых
и толпа туристов-иноверцев
запестрит на улицах седых.

Луч скользнет базарными рядами,
озарит торговок вдалеке
и ее, сидящую на камне
в темно-сизом хлопковом платке,

дымных сланцев крошечные солнца
растворятся в солнце голубом
и бидонов выгнутые донца
заискрятся утренним теплом

и, быть может, в мареве капризном,
в легкой дымке сизых облаков
на седом базаре Симеиза
кто-то купит козье молоко!

* * *

И вот произошла подмена.
На небе, где была луна, -
холодная электропена
окна.

Оно округло и понятно -
в нем свет как сок;
нет бледных призраков…
а пятна? - от частых склок!

Огней небесный осциллограф;
асфальт-сукно.
Фотограф!
ты влюблен в окно.

И вот произошла подмена.
На небе, где была луна
осталась лишь электропена
окна.

* * *

Словно иголка сломанной машинки,
на улицах в два локтя шириной
сиреневая ловкая маршрутка
зигзагом огибает ряд домов.

И пассажиры кажутся горошком
(в дешевых шубах, шапках и очках).
Приземистое древнее окошко
внезапно вспыхнет, как тоннель зрачка.

И вслед за ним зажгутся мини-пули
многоэтажек выше на холме.
И новостроек человечий улей
бросает вызов безоглядной тьме.

А рядом, в блеске проводящих линий
Она идет, крадется и крадет,
сбивая кровли школ и поликлиник,
обсасывая желтых окон мед.

Но как иголка сломанной машинки
на улицах в два локтя шириной
приземистая ловкая маршрутка
лавирует среди одних домов.

* * *

Асфальт - хрусталь Богемии,
когда заря видна,
прекрасная агония,
агония огня.

Ворвалась в заоконие
домов на склоне дня
вечерняя агония,
агония огня.

Едва ли нынче дороги
другим глазам глаза;
и исчезают сполохи
в непостижимом за…

Вот звезды пеплом голеньким
упали, леденя.
Забытая агония
вечернего огня.

* * *

В тумане-снегире,
низине берегов
искала на заре
я Бога своего.

Светился снимком гор
свод церкви на холме.
Но праздничный собор,
наверно, не по мне.

И, трижды выгнув стан
смуглей кофейных пен,
снимала сарафан,
короткий, до колен.

Играла на воде
парной зари дуга
и сотнями грудей
вздыхали берега.

* * *

Лежат батоны и мешки до неба,
в кульках шербет, арахис и кишмиш.
…А он богат, богат одной монетой,
которая затерлась между крыш.

Меж досок вьются запахом колбасы,
сельдь выпирает жабрами в икре.
А у него несметное богатство
под белой майкой спрятано в пушке.

Считай товар, мясистая торговка!
Калач твой свеж, а пряник слишком прян.
…Его почти что детская головка,
как в молоке вечерняя заря.

Лежат батоны и мешки до неба,
в кульках шербет, арахис и кишмиш.
..А он богат, богат одной монетой,
которая затерлась между крыш.

ДОМОРОЩЕННЫЙ

В холщовой рубашке неношеной
вышел на люди доморощенный.

Ай да крикнул: "Играем, ребяты!"
Но ребяты любят горбатых

и приделал он горб из ваты.

Увидали ребяты и свищут:
"Вона горб! Ай да горб-горбище".

Учинили ему по-боище.

В о-трепье, молчаливый и сломленный
полз обратно в дом рощедомленный.

БОРОДА
(из сказок)

Свадьба кончилась. В коробку
платье убрано, фата.
Говорил мне муж мой робкий,
муж мой хмурый, Борода:

"Был мой дом угрюм и тесен,
ты хозяйка в нем теперь,
чисть ступеньки пыльных лестниц
отпирай любую дверь,

ройся в кучах тюлей пухлых:
синих, белых, цветом в жесть.
Рви, сжигай любую рухлядь:
в душу, в душу мне не лезь!"

Раз проснулась я - и вижу
(дверь он плотно не закрыл):
мнет и пишет, мнет и пишет,
свитер пеплом обтрусил.

Рассыпался сизый порох
непонятных, мелких строк.
Вдруг какой-то слабый шорох
от письма его отвлек.

Обернулся: нежный, кроткий -
стал он весь мертвее льда.
Где ты, где ты, муж мой робкий,
муж мой хмурый, Борода?

ЭТОТ ПРЕСНЫЙ, НА СОЛНЦЕ ПОДТАЯВШИЙ СНЕГ

Каждый входящий сюда (каждый вхожий
в нашу контору) или случайный, никому неизвестный еще человек
с сапог, с ремешков из прессованной кожи
стряхивает свежевыпавший снег.

А потом, чертыхаясь, словно на грыжу,
давшую знать о себе еще, может быть, в ноябре,
смотрит, как снег превращается в мутную жижу
на драгоценном конторском ковре.

Снег на деревьях… Забудь нынче снег на ботинках и спутанных прядях.
По утрам, между трасс обезлюдевших, он
(снег на ветках) и справа и слева и сзади
нависает, как поролон.

Словно маленьких мойщиков стекол оравы
разом высыпали из темноты
на проезжую часть. Испугались облавы
и мочалки свои побросали в кусты.

И свисает он мыльною пеной. И на изломе,
как разноцветный, лучами расцвеченный ком,
тает маленький шарик… Нет, это мальчишка бездомный
тает, маленький шарик в пестром потоке живом.

Вот ссадина, вот еще… (видно, с кем-то он не поладил).
Посмотри! Лет двадцать назад
мне, девчонке, корпящей над школьной тетрадью,
был бы он друг или брат.

И за дерзость свою, и за живость
был бы он поводырь в мире, так не похожем на детские сны.
А сейчас, если б все в моей жизни иначе сложилось,
был бы мне сын.

(Мы спустились с пригорка, он бросил снежком,
шерстяной и смеющийся ком.)

Мы спустились с пригорка, возможно, на санках,
и, рукой зачерпнув, запрятанной в мех
рукавицы, сказал он: "Он сладкий, как сахар, -
этот пресный, на солнце подтаявший снег".

ПУЗЫРЬКИ

И время здесь остановилось:
пуховка пудры, тушь, духи.
Сказал электрик бритый, силясь
сказать, как Кришна: пузырьки.

Иди назад, в свой грубый лагерь:
режь провода, чини звонки.
Здесь царство слабье, царство бабье,
бессмысленное: пузырьки.

"Герлен", "Диор", "Черутти", "Хьюго",
неуловимо: васильки.
Безумки слушают друг друга,
вдыхая малость: пузырьки.

"Сестра, послушайте, Вы - ландыш,
Вам "Диориссимо", - А Вам.."
О, льстивым продавщицам радость:
за доллар - лепет по слогам.

Зачем же ты, малышка Майя,
им пудришь плоские мозги,
уламывая, продавая
в флаконах ярких пузырьки?

Вздыхают, топают с работы,
дешевой краской жгут виски.
Но в жизни их должно быть что-то,
хотя бы что-то: пузырьки.

И будет май, и будет майя!
Девчонки, тетки, бабушки -
они идут домой, сжимая
в ладонях теплых пузырьки.