* * *

– беззащитность Земли:
фарфоровые щенки (в трещинках десятилетий, в морщинках времени),
механические часы (чьё молчанье взрывается ночью громче приказов),
вина античных амфор (чьи раны омоет сегодня ваш уксус?),
златоглазки мегаполиса (о, ваши силурийские крылья),
деревянные счёты на страже культуры окраин,
слоистые кристаллы неочищенной соли в сибирских харчевнях,
безыскусная нравственность задонского гобелена,
туповатая суетливость головастика в высыхающей луже,
бесполезный орнамент под сумрачным сводом часовни –
беззащитность Земли, ты есть щит абсолютной защиты,
чей укромный укор – бересклетовой крапинкой крови,
мироточащею обманкой аляповатой иконы, –
только то, в чём ни складу ни ладу, ни прока ни срока
не останется никому, но достойно было остаться.

1.01.98.–8.01.98.

* * *

мирный растлитель режима
что ты о времени мнишь
словно за ширмой снежинок
инакомыслящий инок
вишенкой неба шалишь
лишних людей поединок
спешно теряя престиж
рушится неудержимо

сводчатой правдой стволов
вьётся древесное время
вьюжится южная кровь
перетирается лемех
круговоротных веков

но не расторгнется связь
вплоть до поры, до которой
холод проштопорит поры
самым бесспорным из нас

где статистически каждый
единомысленный кров
нас ошарашит однажды
непатентованной жаждой
холода блочных домов

6.07.97.

* * *

Когда облако музыки чуждой заключает в облатку
одинокого мальчика, старую кошку, циперус в кадке,

в недоумении мнущийся, мнящийся блик в прихожей,
дневник в озарении ночника, гусиную кожу озера

в каплях, скормленных наскоро – детям рыб, буравящих рябь поверхности,
крестоцветный скит в молочных лугах, (а хвои в кольчатой вечности –

не шумней мотыльковых крыл, не сговорчивей клинописи), –
облако некой музыки, влажного выше облака,

глохнет в колонном зале предвечной черни, – и всё в порядке:
одинокий мальчик, старая кошка, циперус в кадке.

17.11.96.

* * *

Пойми, дружочек, звуки умирают
не так, как мы: когда они сгорают,
не остается пепла от тряпья.
        Ведь эту пыль небытия
не осязаем мы, не обоняем –
я знаю это, так и ты же знай:
чудовище стозевно и лаяй
        беззвучным лаем.

18.12.98.

* * *

Посмертное движение вперёд:
компакты, альбомы эскизов, письма к друзьям, –
стайки именных акций
в слоящихся водах реки по имени Status.

Тростники твои знают свой рост, свой возраст и вес,
траектории токов твоих поступательны и равномерны.
Я люблю: кленовые листья
                                в сахаре синего цвета,
слепоглухую девушку, говорящую только по-кельтски,
витаминку, с которой лёгкая ломка
                                        гораздо приятней кайфа,
новорожденных голубят в сфероидах силикатного янтаря.

Если голос мой глух, это значит:
он уже значительно ниже
плёнки реки по имени Status.

Так, в вагоне метро,
перевидевшем пять правительств,
мы играем в как-будто-уже-
доигрались.

22.10.97.

* * *

Всё проходит. Проходи,
Проходи, как всё проходит.
Тот, Кто глаз с тебя не сводит,
Издевается, поди.
Небо плещется в груди,
Бесы в сердце верховодят.

Вот и холод наступил
Прямо на ноги, иуда,
И пошлятина-простуда
Шляется, что было сил
Распаляя пересуды,
Кто откуда подцепил.

Вот и мёртвая река,
И живые электрички,
Вот и все твои привычки
Ждут в табличке номерка.
Отвратительны кавычки,
Но и честность нелегка –

Потому что всё проход,
Не насиженное место.
Проходные эти тексты –
Лишь подземный переход.
И не так уж интересно,
Безысходен ли исход.

20.11.97.

* * *

Уступая срочным
чайным полномочьям
(гжель да хохлома) –
сахарным песочком
вышуршится тьма.

Как бы между прочим,
белым многоточьем
выпадет зима.

Ей-же-ей, а как же
ей не выпадать?
Но совсем не так же
выпадает также
жребий пропадать.

И дышать забудет
старый человек, –
и никто не будет
знать его "телег".

Но и не осудит,
ибо срок истек
и судеб и судей.

29.07.98.

* * *

Тихо Браге тихо браге предаётся,
потому что тошно, скучно – вот и пьётся.

Тоньше слуха, выше звука метеора,
кончик уха ловит слухи: скоро, скоро.

Скорость света, хворост звука, постность тыла,
пиво спето, всё наука, всё постыло.

3.07.97.

* * *

Ты не в силах изменить
ни кого-то, ни кому-то,
но минуту за минутой
будешь голос тот ловить –

вол(ь)норитменную пряжу,
словно поиски твои
пояском перепояшут
столько наших и не наших –
ах, не важно, все свои.
Так минуту за монету,
как монету за минуту
в телефонное жерло –
в ту державинскую Лету
через устьичную тьму-то
мало ль, скажешь, утекло!

Свяжем плот из бечевы,
не имеющей начала –
и отчалим из Москвы
в дымный полюс синевы,
хоть бы вусмерть укачало,

лишь бы спрыгнуть с колеса
архаической орбитки,
лишь бы тот, кто держит битку,
не промахивалбыся.

1997.

* * *

Ире Шостаковской

Мнёт поганочку поганец: очи долу или вдаль.
Исполняет брачный танец некондишная деталь.
Выдыхает шаткий воздух – керосиновый балдёж.
                Хошь не хошь – не удерёшь,
                        не опознан.

На затравленные травы – прикурить и прикорнуть.
На исправные оравы покорпеть – и улизнуть.
Перед статусным исходом – сахариновый сезам:
истекает время мёдом по троллейбусным усам.

После белого каленья отстоится полный штиль.
Прощевайте, поколенья метерлинковских митиль.
Потерпевшие победу, вот успеть бы нам опять
                пораженье одержать
                        напоследок.

28.05.97

ОТКРЫВАЯ ВОЕННЫЙ СЕЗОН

1

Звезда играет в Вифлеем
над чем-то жалким, но не тем:
Не-то – распластано в лугах,
Не-то – изгваздано в снегах,
Не-то – как двинет нам под дых...
        Не вынося себя,
                никто
        не вынесет святых.
Вот пишется последний штрих
и подпись – крестик. За Тебя.

15.02.98.

2

Щасливой Швеции, Швейцарии сонливой,
беззлобной Франции вершительный исход
и приснопамятной свободы суетливой
                последний ход –
        пиеска "Мир с конца"
                вестимо, света.

        Доигрывая мертвеца,
        Сын отвечает за Отца.
        Из мёбиусова кольца –
                мы ждём ответа.

1.07.98.

3

Грань становится острее и, острея,
лопается плёночкой слюды,
умаляясь, вымолить не смея
ни секунды – у беды.

Как спокойно ждём мы этот сполох
из воронки тишины –
по проулкам в помертвевших сёлах,
по ошмёткам проклятой страны...

15.02.98.

4

Чужая страна западает в родной каламбур.
        Дни истекают, пока что – водой.
                Тысячи дурней и дур
                бухнут – тухлой бедой.
                Им опасенья нет,
                ибо: не заменим
                счётчик за чей-то свет –
                счётчиком – чуть другим.

15.02.98.

5

В чудовищной Ичкерии, где Зло
Дистиллировано, как воды горных рек,
Летит святая пуля

16.08.07

6

Подслеповатые снега,
нерасторжимая метель,
искусство вынудить врага
паскуду-дверь сорвать с петель.

Но, сколько ни бубни "халва",
шуга останется шугой
шагов, впечатанных в слова,
которые – ни в зуб ногой.

А темень – вороным враньём,
а хлопок – дзэновским хлопком,
снежков мохнатой малышнёй...
Ни для кого и ни о ком
поёт высоковольтный ток.

Нагородили "городок" –
и ватных тумбочек не счесть;
твой парк прикинулся глушнёй
и правит местничество месть.

11.11.97.

* * *

Не спалось. Изображали спящих,
тихо доводя до совершенства
хитрое искусство имитаций.

Только листья истинно желтели
так, что и ни грана мимикрии
было в них уже не заподозрить.

21.10.97.

* * *

Тянется, как время, товарняк
равномерной сталкеровской скуки.
Это место в песне знает всяк,
здесь некстати завывают суки,
устремляя взгляды в мутноту,
где по их по сучьему веленью
месяц ускользает за черту
сколь-нибудь заметного свеченья.

Тремор ложечки в заварке #3,
клякса всмятку, мир насмарку, но смотри:
как легко дышать осенним лёгким
после сухо-тяжкого глотка
воздухом ледащего ледка
в новообретаемой сноровке.

18.10.97.

* * *

Где с верстой сливается верста
В сумрачной любви, креплённой горем,
Вновь земля безвидна и пуста,
И слова, подрублены под корень,
По-пластунски тащатся с тоски.
Их пути столь колки и окольны,
Что Тому с высокой колокольни,
Как ни пялься, не видать ни зги.

17.09.96.

ПАМЯТИ ОТРОЧЕСТВА

Ой ли, вспомним кошку в лукошке луковом, Ойле-Лукойе, сологубовскую Ойле
подзаборную чересполосицу теневую,
высохшую скорлупу лужанки в луже, кружевную кружку на столе,
полуночным уклейкам скормленный мякиш, вылепленный вслепую...

До почти незрячей, зряшной зари мы с тобой дожили,
тварь дражайшая, склочные клочья магнитофонных плёнок,
подлежащих времени – ручейки сказуемых подточили,
застудили в ломком ледке пресловутых ломок

памяти, и других... Стоит ли вспоминать
то, что гармонию эту скрутит, сожмёт гармошкой,
ибо всё то, что следовало ожидать, –
то ожидать не следует, и немножко
грустно, что поздно об этом напоминать.

28.02.97.–1.03.97.

* * *

Всё, чем мы были, всё, чем ты жив, всё, в чём хоть капля надежды, –
будет клубиться в расплывчатых клубнях расхристанных туч; потайным корнесловием –
будет грубить-погромыхивать, прежде
чем вылиться-влиться во что-нибудь путное, прежде
чем сможешь ты выловить узкую ленточку музыки, льнущей любовным злословьем.

Вот и остались от наших как прежде – лишь самые общие вещи.
А из ничейных так будет – авось да авоська и дурость,
Чем оголтелей – тем оголённей; чем вычурней строчки – тем ближе, точней и хлеще
слышен их отзвук. Но если никто не узнал нас, – что толку потеть в их шкуре?!

30.05.96.

* * *

Сонмы мелочей предавая огласке
солнечных лучей, – с утра кричащие краски
доводили до слез совершенства водяные прорехи,
как мембраны, вбирающие наши ахи да эхи.

Было эхо: за сердце хватающее, холеное, нахохленное, накуксенное.
Пастушонок хлыстиком по воздуху приударит, матерком – по идиллии...
Нам не надобно скрижалей, мы прижались и тихохонько-тихонько нижем звуковые бусинки.
Мы вины своей не ведали, грешочков не считали – это так, но потому нас и простили.

22.05.96.

* * *

Снежной корочкой, запёкшейся от копоти дня,
славен край твоего листа,
где смыкается скабрёзная болтовня –
и скорбящие (чьи?) уста.

Перевесят ли: оторванность, заведомый крах,
безалаберность, чёрствость, манерный "ах" –
эти детские страсти, неясный вкус,
образ власти – через подобье чувств?...

Это, знаешь ли – как фразы по складам говорить,
как складировать жизнь, и знать:
тут у каждого такая же занудная прыть,
и у каждой чужая тетрадь.

19.07.96.

НА КАЖДУЮ НОВУЮ ВСТРЕЧУ

Не смотрите,
что не смотрится этот сказ,
слеп смотритель,
да и станция не про нас.
И не зря то:
"буду ждать, будешь друг и брат"
тоже взято
в оборот – на миг, на прокат.

Мимо имени, мимо длимых
линий в инее нас прокатит,
мимо вьюг, бессвязно роимых,
долгих жди, виноватых хватит,
цепенеющих фотографий
(сероглазых, сероволосых),
труб котельных, злых эпитафий
всем, кто взглянет хитро и косо.

Повторение –
мать смиренья. Сквозь блеск авось,
нам до фени,
быть нам вместе – или поврозь
стынуть кожей,
сонной фабулой вдаль плестись...
Ты ведь тоже –
совершенно слепая жизнь.

26.08.96.

В ПРЕДДВЕРИИ СНА

1

Вот зверушка в голубой шубке, в клетке-невидимке.
Смейтесь, смейтесь, да не захлебнитесь.
Злитесь, злитесь, да не заливайтесь,
потому что: кто знает... Кто знает,
тот молчит, припомнив, словно снег прошлогодний, –
древний сон, где всё достоверно, ибо
только тот, кто снится – тот нам и свидетель,
только чтенье "про себя" – про себя и правда.
Выгнан прочь школяр, без труда нас приучивший
к жеманным фигурам умолчанья, –
только: где учитель, который нас научит
говорить под диктовку наших глаз?..

23.07.96.

СЕНТЕНЦИИ СУМЕРЕК

2.1

Давайте не будем, совсем не будем
будить, всю в пролежнях, землю,

где дерево слепое заискивает
с небом, исполненным ночей,

тупая птица – боевито гонит
чью-то кошку и чей-то сон.

Дорога – скатертью в осколочках фаянса,
стебли дождя полегли.

Ястреб, как время, круги сужает
над обморочным континентом.

Плавно движутся в сторону смерти
дронтоподобные голубята.

Тихий крик – не вычурный оксиморон, –
радио на доверчивом подоконнике.

Коснулась лужи странная записка:
"Такие вещи не прощаются. Прощайте".

7.08.96.

2.2

Где только лишь часы твои спешат,
под крестиками – нолики лежат,

а в небе, без ветрил и без руля
друг друга замещают два нуля.

И если кто посмотрит в небеса –
двунульем загораются глаза,

и горизонт вмещается в петлю,
подобную скользящему нулю.

Ты взят в кольцо, и руки за тобой
смыкаются порукой нулевой.

16.08.96.

3

ЧИТАЯ "ХАЗАРСКИЙ СЛОВАРЬ"

Диме Воденникову

Таможня беспощадна и проста:
там можно значит здесь не наверстать.
Не перетащишь волоком потока,
арканя белой Арктикой листа...
Считай овечек, почитай Христа –
утечка неизбежна и жестока.

Но понял: засыпаю. Понял: сплю.
Но понял: понимать перестаю.
Но понял: понимание размыто –
и, тем не менее – не тема, но, скрестив
с летейской лептой лепет, – лейтмотив
безделицу лопочет деловито.

26.09.97.

4

Пораньше ляжем спать... Каких уж там депеш!

И. Бунин

...тем паче же – приправ.
Лишь анекдоты сальны...
А что до области личных прав,
их растяжимости – я не прав,
что все мы парадоксальны.
Не надо мочить рукав.

Ну, будешь ты где-нибудь
шататься, – куда ни денься,
не денешься никуда.
В отключку уйти, ждать пенсий –
скорее метод, чем путь.
Сусанинская звезда.
Ни гения, ни злодейства
Не выдюжит отрыгнуть
Из облацев тех вода.

16.06.98, 12.07.98.

5

Я засыпаю, – и, засыпая, проваливаюсь,
словно вопрос, заданный на засыпку.
А песочек все сыплется... впрочем, что о нем печься,
о беспечном – ему-то уж обеспечена
тара для старости – память,
реакционное сборище,
злая отара на пажитях Тартара. Я засыпаю.

3.07.96.

БУЛОЧКА С МАРЦИАЛОМ

Кате Ваншенкиной

Снег, моросящий под тентом серым – многоединый.
Сплошное млеко, ан нет снежинок и двух – похожих.

Века и веки полуприкрыты. Колумб в маразме
Опять выстраивает в шеренги крутые яйца

В потустороннем пансионате. А здесь всё в Норме.
"Ах, вылезайте, Василь Иваныч... Роман не умер.

Сорокин пишет, Егорка воет, да ветер носит
По вышним сферам, под тентом серым – снег моросящий".

9.02.97

* * *

Зрят, но зря: впритык не различают
днесь часов закатных от рассветных.
Травы из семейства крестоцветных
здесь преобладают.

Песенки песчаные сыпучи,
усыпляют с головой.
Что с тобой случилось – ой ли, случай?
Пошлость пошлостью... пошли пошлить домой!

Если Путь, какое же распутье –
Шерсти клок с горящего Куста...
Я от ясности ушел. Но кроме разной мути,
есть и пустота.

Вот и выкуси неукусимый локоть
ужаса сквозящего ничто:
провисанье флага, крен флагштока,
мнимый меч над меченой мечтой.

26.02.97.

* * *

и дрожат устои
стой – не устоишь
ибо все пустое
выпростанный шиш

исстари истёрты
струны приструните
к Паганини к чёрту
к погани к Лолите
к вычурной свободе
медовушных прав
что-то на исходе
Андреевский прав

24.08.96.

В ТЕТРАДЬ ВИТАЛИЮ ПУХАНОВУ

1

Пусть малое, а все же – утешенье:
шнурок не плетка, плетка не ремень же...
И вряд ли мы достойны восхищенья.
                Но смеха – меньше.

А эта тварь – журчит рекламным эхом,
Живет, развесив флюгерные уши,
И делает свой выбор: между смехом
                И равнодушьем.

Такие нас не назовут своими:
Искусный мир для них невкусен и условен.
А список тех, кого сие во имя –
                Немногословен.

18.02.97.

2

Так небо протекает сквозь себя,
так всякий спор кончается молчаньем,
так темень режет зрение, слепя
                своим мерцаньем, –

всё хорошо, что – просто так, не спорь.
                Держись державой.
Нам Бог напомнил, что такое боль,
                и что есть – слава.

Так позабытое сбегает молоко,
калека шепчется во сне: иду-иду, мол...
А ты-то думал: это так легко.
                А ты-то думал.

26.04.97.

3

Прости меня. Мне тоже не светло.
                Перезвоню попозже.
На пластиковых карточках метро
натянута шагреневая кожа.

Но, балансируя на грани февраля
                и, может – марта,
мы зачурались холода не зря –
и вычеркнули вычурные карты
                календаря.

Затем, что некого за то благодарить,
что стал болезнью возраста и роста,
не думай, что так просто говорить
                так просто.

25.02.98.

* * *

Неоконченное в своей простоте
графство графики: на синем листе
заоконный сговор синиц,
створчатые окна.
Пустячковыми ледничками всходя,
предавая первородство дождя,
капиллярные протоки водиц
простывают в волокна.

На закате негодных слов, на заре
плодородных холодов в январе
перевесил и веселье, и страх
бессловесный ступор,
за которым – власть племенных становищ,
за которым – шасть! – в кутерьму корневищ
родовых "колен", этих тыщ и тыщ
угро-финские срубы.

В непочатых чагах дремотных картин
ты увидел плоть брусчатых плотин,
я увидел лишь злость в случайных глазах,
проклинающих случай.
Но смотри: сквозит изо всех щелей
Третий Рим, переросший в Четвертый Рейх...
Я – доносчик, донесший лишь риск и страх, –
так не верь тому, кто из тех дверей
унесет что-то лучше.

Шепчет тлен. Сквозь хлад навевает дым:
раз не в лад стать мертвым, не быв живым, –
снеговой галактики молоко
мы лакаем, лакомясь, как щенки.
Сокрушительна слабость слепой волны
белизны, безумия, белены.
Расстоянье вытянутой руки –
это тоже, стало быть, далеко:
ты да я – не ближе, чем мы.

Но когда нас финишно зашвырнет
через ужас вылинявших широт
кругосветно раскинувшихся распутий
нефиксируемой природы,
где смешны и стоимость, и цена –

в колотун вороватого полусна
тех, кто должен был, но уже не будет –
проскользнет глотком необъятной ртути
околоток моей свободы.

15.12.97.–26.12.97.

* * *

кормит нас ирги гроздь бугорчата,
ласкам кочерги печь двустворчата
отвечает чавканьем чана.

в вознесеньях искряных взвинчена
бестией пушисто-ужимчивой
липнет неотмирная рана.

верезгой заходится трещина
вывихнутой зги, что раскрещена
некрещёным венчем залётным.

сгустков смоляных шелушением,
хрустких дров ручным ворошением,
ильных язей ходом подлёдным –

лижут ветерки перекрёстные
полуостровки полуострова,
словно овцы – соль из кормушки.

то ль спросонья рай проворонили,
роевые граи вороньи ли
кружатся чаинками в кружке.

2.07.97.

* * *

Пятимерный рулон горизонта.
В нём любезно завёрнуты: птицы, и птицы, и птицы,
самолёты, дожди и летающие тарелки,
он шершав изнутри, а наружностью бесконечен,
где-то там – переходит в другие такие ж рулоны/рулеты...
Кто сыграет в рулетку на них, кто, объевшись победой,
развернёт их небрежно, – и снова повяжет тесёмкой законов,
о которых ни я и ни ты, никто – ни слухом, ни Духом,
ни Отцом, ни Сыном, ни сном, ни болью, ни страхом.

2.12.97.

ИСТОРИЯ ГЕОГРАФИЙ

        В детстве (пришедшемся на годы тридцатые-сороковые) представления моей матушки о географии были скорее космографическими: каждое из существовавших тогда государств мнилось ей отдельной планетой, а межстранное пространство – исполненным атмосферы, в бесконечности которой курсировали дирижабли и самолёты, странствовали птицы. Только начало Второй Мировой рассеяло эти радужные заблуждения.
        Один из моих нынешних приятелей был лет до восьми убеждён, что Санкт-Петербург и Ленинград – два разных города, существующие единовременно и единопространственно.
        Как-то раз мне приснилась Гренландия без ледников и с гигантским озером посередине, а Гринвичский меридиан – уже наяву, а не в снах – мечтался мне огромной стеной дождя, либо плотным обручем нескончаемых туч, на вечные времена окольцевавшим Землю.
        Но самые нелады были всё-таки с координатами.
        Так, географических полюсов было не два, а четыре: Северный, Южный, Восточный и Западный; причём Северный – безжизненно-холодный, Южный – нестерпимо жаркий и склоняющий к выявлению подавленных эмоций, Восточный – любимый полюс, разумеется, – созерцательно-статичный, а Западный – словно бы фокусирующий на себе всё буржуйски-самодовольное и (если б я знал это слово тогда) позитивистское.
        Классе в пятом прекратился гринвичский ливень, в шестом – исчезли два измышленных полюса, а на оставшихся установился одинаково непривлекательный климат. Лет через шесть когда-то вполне реальная и огромная страна покрылась трещинами границ...
        "А если что и остаётся", то даже не миф, но возможность проекции мифа на музыку, текст, изображение.
        Перед вами – одна из таких проекций.

Ах, можно ложной ниточкой прошить
реалии, пространства, времена
(неосторожный прочерк проложить) –
авось, куда-то выведет она.

Изысканным филе для простофиль
плести, не заплетаясь, словеса –
лишь ловкость рук, лишь Дэвид Копперфилд,
высоких технологий чудеса.

Всего-то лишь чуток повременить –
и ахнешь ты: всё тот же звукоряд,
но некая шагреневая нить
ветшает, и во все углы летят

реалии, пространства, времена,
ковры, коровы, рвы, крапивы, кровли,
ещё одна бумажная стена.
Точнее, сеть. А впрочем – пусть. Удачной ловли.

26.08.97.

дождь разыгрывает аппетит
сохлой твари, размочаливая камни,
чавкает, затем шелестит
злостным дёрном под босыми ногами
над леском опрокинутых ракит.

и насколько же безлюдны тогда
наводнённые просеки и тропки,
и трескливы над нами провода,
а болотца истинны, и тинисты, и топки,
а любовь окольна, но тверда.

дождь разыгрывает чуждых игры
"бей баклуши, много знай и не старься".
приуроченный к отсрочке жары
приз разыгран, так что, будьте добры,
заберите, ведь не зря же старался.

6.06.97.

Этот день осторожней тех рожиц мышьих в углу,
это сормовских кружев держава над шарпанным Шарпом,
безопасные козни "пруссаков" в брусчатых эскарпах,
это вплавленный в-клеточку-лист в лучевую смолу.

Востроликою мордочкой влаголюбивый листок
так проклюнется, ежли не склюнет зерно на корню
опрометчивый тот изначально-крылатый зверёк,
уподобленный кем-то подробно-прозрачному дню.

Что спартанский лисёнок, дурачесть прорвётся твоя
в плоскостопье слогов, в хлест дождя по сплошному стеклу.
Приспособишься ль скрадывать, тая и, всё же, тая
ту китайскую грамоту, сверхзвуковую иглу,

ту тепличную волю в степных сквозняках эстакад,
где скрижали витрин округлялись в параболах линзы,
где закрылки машин окунались в щемящий набат:
то охотских окатышей, то резолюций "Кинг Кримсон".

Тот излучистый почерк был вправлен в лакуну строфы,
где лишь небо зияло раскровленной кровлей в июнь,
оплавляясь в огульное У, в голубую Кунь-Лунь,
в ключевую небрежность волны, в допустимость Тувы.

27.08.97.–31.08.97.

С.Соколовскому

Нас от ужаса этих утр,
от фатальных ростков удушья
не спасали ни вирши Сутр,
ни чаи, ни звезда Пастушья.

Лишь скулились собачьи вальсы
пустоты сквозной и продольной,
дни пылились, трезвон сливался
телефонный и колокольный.

И хотелось не отыскаться –
и найтись. Пропасть – и приткнуться.
И дистанциям новых станций –
ни расти не дать, ни сомкнуться.

Но звонили друзья, звонили,
дни пылились, в подспудном таянье
вместе с болью, – и проходили,
от отчаянья чаля к чаянью.

13.07.96.

* * *

Веснованье – одержимость весной.
Ил – это тыл мотыля.
Тучное небо – это тучное небо за мной.
Звёздочка там – златая нетля
имени Зондберг.
В переводе с немецкого, Зондберг –
какая-то там гора. Над горой – луна.
Солнце – обратная сторона Луны,
как считала чья-то жена.
Что осталось от той жены?
– История, и та одна.
(История всегда одна,
жена – не всегда.
Ничего-то мы им не должны.
А они почему-то – да.)
Товарищеский самосуд
приказывает сесть-встать.

...тем, что за нами придут, –
им будет, о чём молчать.

1.07.97.

А те, кто не смог говорить,
продлились в молчанье,
которому трудно не быть
у всех за плечами
палачьей привычкой – идти
лишь следом за кем-то.

Напутствие – пытка пути,
как цепкая цепь – не лента.

6.09.97, 22.11.97.

* * *

У незамерзающей зимней реки
на склоне столетья
беспошлинно стаптываю каблуки
о ржавые петли и плети
железных каркасов, о скляночный хруст
в кирпичном шкворчаньи.
В мельчаньи детально-подробном, как Пруст,
обет умолчанья
летально и клятвопреступно разбит
о столькие биты,
что рвутся с полей доморощенных битв
в иные орбиты –
по стенкам таких неуютных корзин,
в которые сложен
и враг твой, и друг твой, и ты, и един-
ственный, кто не сложен
ни кем – сам собой стихотворный дичок
дневных сновидений,
чьих слов контрабандой напичкан "жучок"
меж тенью и темью.

12.01.98.

Чертит немыслимые кругаля
        речки петля.
За умозрительной линией, где
        месяц в воде
вязнет средь вензелеватых осин –
        стойких трясин
единоличная вотчина тьмы.

        Вот они мы,
кто обронил в круглоспинных холмах
        эховый ах,
кто забронировал в колышках вех
        аховый эх.

Белопесцовые складки зимы
        преодолев,
сцепкой следов охмуряет холмы
        наш горельеф.
Что ты оставил здесь, Имярек?
        – Тающий трек
хлада и боли. Боле того
        здесь ничего
нету, дружок, – так о чем же базар
        мертвых хазар?

16.11.98.

* * *

Бьется безропотный свет,
волнообразной линией слога
рвется сойти на нет.
И остается только дорога.
Притчевый Томас Вулф
(помнишь, у Брэдбери) в скрученных пальцах
всё-таки дотянул
сбивчивый пульс чернильных скитальцев
пёрышком по листу –
чёртиком за черту,
пёхом из как бы есть –
в наши сейчас и здесь.

19.06.97.

* * *

Все эти были – были
обратимы и робки.
Все или-или – в иле,
судьи – на мыле,
моль в черепной коробке.

30.05.97.

* * *

Пьют омерзиловку, стрелятся в залах метро,
скучно кучкуются, чокаясь банками с пивом,
честно фиксируют запахи розы ветров,
не отличая глухой от жгучей крапивы,
не отличат и вороны от галки над истиной прописной,
влипшие в текст, как в тесто – бычок, чьи бочка – смоляные строчки.
Всякий сазан узрел свой крючок, лишь едва червячок показной,
выгнувшись кукишем, скуксился трезвой точкой.

29.05.97.

* * *

Хочешь выучиться недеянью – крутись как белка,
трать часы на всяких знакомых и посторонних
телефонных мальчиков – застрельщиков поздних стрелок.

И увидишь: ты счастье цедишь, как дождь сквозь пальцы.
Равномерны убыль и прирастанье – и то, покуда
не шарахнет по зенкам ясность, под стать сатори.

А шарахнет – как миленький выключишься из приключенья.
Поминай, как звали, не дозвались из-за книжных створок..
Ты отныне – лишь неба створоженные волокна
в перекрестьях трав, в ястребином страхе ласточек горних.

27.06.97.

* * *

Пустотелая полость ветра.
Пуловер ни аза не петрит
в поддержании парусов.
Ну, а Слово – только ли слово?
Но рыбак возвернётся с лова,
не просчитывая шагов.

Где шушукающих подушек
сухостойкие невода,
тик-, где кухня – застывшей кукшей,
-так, где жадничает вода.

Что поймалось?
                        А – воооооооот такая!
И, ладонь свою отвлекая
от ленивой её сестры,
жадным жестом охватит контур
половинного горизонта,
дожигающего костры.

8.10.97.

RARA TEMPORUM FELICITAS
Стихи на мёртвом языке

1

О чём ты?.. Уже не о свете
божественном или ином, –
о нём улыбаются дети
под утро забывчивым сном...

О тёмном, раскрывшемся шире
Земли смотрового глазка,
каком-то рехнувшемся мире,
летящем в иные века.

9.03.95.

2

До Бога, до детства, до внятных
прямолинейных строк,
до воздаяний, кратных
добру тупиков и дорог,
до друга, до милой, до дрожи –
в родную дотошную муть,
без всякой надежды, – и всё же
тянуться, не дотянуть.

20.10.96.

3

Всё, что в низком небе мокро и пусто
прорастает дрожью ветхозаветной,
радость моя, – всё грустно.
Всё беспросветно, свет мой.

24.07.96.

4

Нам, слова забиравшим назад,
возвратившим письма и книги,
не вернуть Александровский сад
и двойную – равную – гибель.
Не вернуть и свидетельства слов,
тех, которые нами вершили –
кисловатый вкус холодов,
вены лиственных сухожилий.

28.09.92, 10.02.97.

5

Что стоит за душой твоих снов?
Кто стоит, кто вповалку улёгся.
Равномерный кузнечик часов
высекает и кличет вопросы.

Мальчик-маятник с мыслью о сальто,
колоколец, тронутый ржой,
ты гляди: и в такую даль-то –
за какой-то, прости, душой?!

7.12.96.

6

Разговор, обнаруживший сговор
вероятности с верой, когда,
втиснув в ток переменного слова,
провожают тебя провода,
не покинь телефонный форпост
ожиданья негаданных "кстати",
перекрёстной сетью знакомств
заключивших твой город в объятья.

23.03.97.

7

Лекала надломленных трав
овальные волны выводят,
творя декларацию прав
отмёрзшего мелководья.

Взыграл в перевертне ветров
коллоквиум колоколов,
как будто и холод твой
отхлынул вместе с тобой.

19.03.97.

8

Проглядел непроглядную тьму –
и заметил, глаза продравши,
что не нужен уже никому,
кроме нескольких, след потерявших.

Но и это излишество льстит,
но и это количество – застит,
что за штампом могильных плит
не безумец с бритвой скользит,
а всего лишь бесшумный ластик.

30.01.97.

9

так и мы так и мы таки мы
заболтаем до мыть эти тьмы

в страшной ереси мантры любой
харе кришна / христос ли с тобой

так лоза пролагает путь
так гроза полагает: суть –

в силе грома (так тень тоже мнит
что плетень только ей знаменит)

в ус не дуя иду я иду
столько дней сколько снега в аду

8.01.98.

* * *

собак на сене
глухая злость
сведёт везенье
коту под хвост

но мне ль деваться
в твои края
от демонстраций
небытия

но мне ль судиться,
емель судить
(плотве ль удиться,
братве ль удить)

центонный цемент –
в неразумленье
ценим на сцене
дурным гуртом

Лишь на "измене",
ан – неразменен,
вишь, не оценен –
не уценён.

3.08.97.

* * *

Верительной грамоткой веры заочной, скрепившей постскриптум пера
кромешнейшей кромкой замешкавшей Леты, сместившей твои буера, –
пропеллерный контур увертливых стрелок конторских глухих безучастных часов
победной побелкой по бедной странице, решившей лишиться чернильных азов,
скользит невостребованно-невозбранно
(санъясин, и только), и то ль ко Двору, то ли к дворне,
осанну повысвистела нирвана. Не хило бы крикнуть: ау, донна Анна! –
да нервы свело под корни.

5.08.97.

* * *

Есть вещи, что пишутся сразу, хотя бы – вот эта.
К ней вряд ли кто сыщет подстрочник, глоссарий и сноску.
И я отключаюсь – чуть раньше, чем ключик рассвета
забьет, отбивая охоту к слепому наброску.

Так скальд, открывая врата всепричастного плача,
рисуя арктический, скованный в кеннинге, натиск,
не сполоха в мороке, – кровного говора клянчит,
коль сцеплены сполохи в плоть, что, вовек не растратясь,

сомкнёт ему веки – на уровне слова, на схлёсте
влияний – пронзительной линией буквенной боли...
Не я, – бессознательный, мерзнущий, раненый клёстик
выщелкивал семечки злых и задорных паролей.

4.08.96.

* * *

Здесь не надо условий,
чтоб смеркалась граница,
чтоб стрекалась строка.
Это паводок крови
ищет повода смыться
с поводка,

чтобы вымостить мост
между навью и новью
через сметы и смерти...
Перебор, перехлёст
полыхающей кровли
из столицы в столетья.

Телефонный жетон
затворившейся стужи,
неподкупный кордон
всеобъемлющих лужиц,
где не чьими речами
и не пряжей интриг –
притворился молчаньем
самый длительный крик.

6.10.96.

ФАРС-ПОЭТИКА

Навостритесь соборовать ворох отборных цитат,
заручась бескорыстным блатом аллюзий и сносок...
Так пред оком имперским следы заметал Цинциннат
или некий другой обозленный, хваткий подросток.

Как не пойман – не вор, напрямую не понят – не враг.
Сплошь центоны, отсылки и прочие прочные нити.
Все о'кей и хай-фай, никаких умолчаний и врак, –
словом, чистая правда. Вот только соринку смахните.

16.09.96.

* * *

Я не форель, и льда мне не разбить,
боль отогреть нельзя, и всякой гретхен,
равно как грею, здесь не обойтись
без хладного компресса Антарктиды,
и круговой поруки снежных бурь,
где потепленье лишь с другого края,
но холодок остаточный – он, всё же,
достаточен для легких ограждений
(китайских стен не нужно: здесь, к несчастью,
восточная, но всё-таки – Европа),
где этику сухих прикосновений
сопровождают, словно пес Вергилий,
поэтикой намеков и аллюзий,
где мальчики веселые в глазах.

Мороженые нервы не вкусны,
но что ж поделать, жить-то как-то надо.

И вечный бой – несносный встречный мальчик –
всё ближе или, всё-таки, всё дальше –
одно из двух. Но ни один из двух
еще не знает, где, когда, откуда,
тем паче – кто. Всё скрыто. Бог сюрпризов
отсутствует в античном пантеоне,
за полным совпадением с другим
общеизвестным пошловатым богом.

Бог есть Любовь. Но мне милей не боги.

11.04.96.

* * *

                              Я падаю в чужое поднебесье,
                            я радуюсь дождю и высоте
                          усталых глаз, в которых перевернут
                        мой антипод зеркальный и веселый
                      (и этот каламбур весьма забавен:
                    голубизна – и грусть, Россия, сирость...)
                  Полк Ржевского расквартирован всюду,
                поскольку свято место не бывает пусто,
              тем более – когда его светлее
            лишь лампочка как символ равнодушья
          к себе подобным и другим вещам.
        Чехол зонта забыт бесповоротно.
      Фрейд ни при чем, Юнг тоже, только юность.
    Сегодня слишком много дежавю
  на единицу времени и места.
Ты вспомнил то, что было здесь с неделю
  назад, но нам-то не назад, и очень страшно
    захватывает: хвать! – и уж не хватит
      надолго этих гиблых архетипов...
        Забавно в жизни – скучно в описаньях,
          Но если сверить, – вновь свежо преданье,
            хоть верится с трудом... Весна наглеет:
              собачки-птички-кошечки туда же,
                куда и мы (пример для подражанья).

                    А в общем-то – холодная страна
                      во всем,  и в этом – тоже. Холод, тело
                        эээ... тайно-сковы-ва-ю-щий –
                                                дурацкий Брюсов –
                            не выговорить этой чепухи.

21.06.96.

* * *

Судьбы зауженную кромку
В несократимых днях-ночах
Замедленная кем-то съемка
Предоставляет в мелочах.
Но кто ж разглядывать посмеет
Сей чудный и причудный вид,
Где ель сквозь вечность зеленеет,
Где время подо льдом блестит...

23.11.96.

LYCAON PICTUS

Дикие собаки Африки.
Хитроумные твари.
Живут иерархическими стаями.
Роют довольно глубокие норы.
Каждый день убивают.
Чтобы не сдохнуть.

Мы – напротив:
Каждый день подыхаем.
Чтобы не убивать.
Но – смертность, смертность!..

Что же лучше?
Давайте подумаем.
Хорошенько подумаем.

27.07.97

НЕЗРИМЫЕ СВИДЕТЕЛИ

1

Пусть сочинитель неосторожный
Твердит, хмелея:
Больно. Больно, как только возможно.
Еще больнее.

Да будет звон в ушах –
Сквозь колокольный звон.
Дыши, душа –
Пришли Она и Он.

Закон и благодать вселенских блядок
Блудить ворам.
Бог – флюгер беспорядочных оглядок
По сторонам,

Пришли мне весть –
За верность, а в отместку
За ревность – месть,
Уместную повестку:

Перечеркни себя, черкнув ответ.
Бог – свет, и мы – как мотыльки на свет...

25.04.96., 29.06.96.

2

Звезда-простушка и звезда проступка, их удаленность
не мнимее, чем близость; их уступка сторонним взглядам
не велика; как в памяти зарубка, – их съединенность;
их общая душа полна, как губка, взаимным ядом.

Поймём лишь мы. Уклончивой дорогой – на склон июля,
огромной тьмы разгадывая корни – укромной строчкой,
мы вышьем ткань предельного зарока – прицельной пулей,
с кротовой кротостью, что станет тем упорней, чем ближе точка.

24.06.96.

3

Куда-то движемся –
делишки и деянья,
как даты, нижутся:
достойные вниманья
и не достойные...
Ах, если б достояться
и стойким стоикам,
и оловянным братцам –
и не оправиться
в бесправные оправы,
грешить да каяться,
исправно ждать расправы.

25.06.96.

4

Не урони скрижали, Трисмегист:
мы все живём от выстрела до выст.

1997

Ведь даже лучше, что распад
необратим, что брат на брата
не заменим, что во сто крат
дороже платины – расплата.
И пусть над хрусткой берестой
той, некогда одной шестой –
скрип расправляющихся скрепок, –
дыши имперской красотой,
ослепшей молодости слепок.

И верь не верь, но всё пройдёт,
как перекрёсток двух мелодий,
как перекрестие двух родин,
как песенка про первый лёд.

12.01.97.

5

Всеразъедающая щёлочь –
Демократическая сволочь.

......96

На черном солнце ты найдешь
засилье белых пятен.
Мой враг, твой замысел хорош,
но умысел отвратен.
        Не всех динамит динамит,
        ленив не каждый Ленин,
        но всякий выстрел бьет в зенит
        и всякий тлен – нетленен.
Где гады бьются об заклад
и осы рвутся в пчелы,
где за оклад – сдерут оклад
шкодливенькие школы,
        где кол зашкаливает за
        подержанные грани,
        где раны отличить нельзя
        своей – от вражьей раны...
Насколько ж вымучен и прост
наш тривиальный случай:
поймали истину за хвост, –
и ну бедняжку мучить.

23.01.97.

ПРЯМЫЕ ТЕКСТЫ

1

Философская погода –
                дождь.
Нарисованной свободы
                ложь...
Маскированной природы
                вид –
ни о чем не говорит.

6.04.95.

УТЕШЕНИЯ

2.1

Суматошная трава
сушью выжженных прожилок
ни жива и ни мертва.
Шебуршит едва-едва
по былинкам скок кобылок.
Синевой и пылью пылок
ветер, и пыльца права
в злой пронырливости. Нет
удержу и мушьим шайкам!
И полевкам-попрошайкам
от разбойничих бесед –
почему б не перейти
к выцыганиванью крошек,
если кроткие – в чести?

– то и алчущим прости.
Ты не меньше их непрошен.
Не грусти.

9.07.96

2.2

Отвратительной зимой
Отвратившись от стекла
Красно-белого ларька
                За углом
Прежде чем к тебе домой
Где-то лавочка была
Правда – денег ни фига
                Но зайдем

У меня печальный вид
Но печаль моя пуста
Как сплошная пустота
                Ста страниц
Как безбожнейше стоит
Храм Спасителя-Христа –
Резиденция кладбищенских птиц.

24.03.96.

3

Огромное дыхание Москвы –
Безгранный купол медленного пульса,
Заслон от хладных волн антициклона.

И хочется сглотнуть бесснежный холод –
Лед разливной, доступный, словно пиво,
Лед-воздух, лед-дыханье, но затем

Чтобы коснуться мерзлыми руками
Подсолнечной суглинистой земли –
Почти стерильной, высохшей, но теплой,

Как летним марсианским полуднём, –
Чтоб холодрыжный ужас будоражить
Длиннющей и нерасторопной тенью.

15.12.96.

4

Благонадежней и милей
неподготовленностью стойкой
                к любой измене, –
в несуществующем стекле
несуществующей пристройки
                мурлычет время.

Отсутствие берет исток
из точки сути, где извне
                лишь смерть и кома,
когда ты прижимаешь бок
к вовек развеянной стене
                былого дома.

Часы показывают час –
в час, а минуту – в шестьдесят
                рывков по кругу.
Но всё ж оберегают нас
от поминанья точных дат,
                вех Кали-Юги.

Мы тоже часть небытия,
чей промежуточный каприз –
                существованье –
не ляжет стопкой жития,
но стопкой спирта брызнет вниз,
                не став преданьем.

Чересполосицею строк,
зубцами вымерших хвощей
                вскрывая коды,
я составляю каталог
пропавших без вести вещей
                себе в угоду.

15.02.97.

5

ЯХРОМСКОЕ ВОДОХРАНИЛИЩЕ.

Курсив весла, байдарочки наклоны
                        в воде зеленой,
оконца с облаками вязнут в плотных
                        растеньях водных.

Три лодки, припаркованные в иле,
                        давно прогнили.
Но стерегут от воровской повадки
                        бульдожьей хваткой
заржавленные цепи от лебедки,
                        замки, колодки.

Уберегись от липких аналогий.
                        Строчить итоги –
бульварная увечная рутина.
                        Сия ж картина
не требует у смысла индульгенций
                        в божбе нахальной, –
тупа, как соловьиные "коленца",
                        и невербальна.

15.01.97.

6

У пьяного глухонемого
движенья рук
становятся нечёткими – и речь
всё глуше
неразборчивей
невнятней

15.09.97

* * *

На перетравленных и дустовых,
что нараспашку лгут, полях –
снега окраинные похрустывают,
да, темь проселочка паля,
взошел фонарь, как долговязая
нерукотворная звезда –
и жутко сказочки досказывать
друзьям, прожитым навсегда.

22.02.97.

* * *

Итак, итогом всех Итак
становится безличье...
С победой, минотавров враг!
Отныне что-то бычье
в тебе не вытравить, как тот
прохладный анекдот,
в котором гибель сиплых фраз –
не для сопливых глаз.

От всех систем и подсистем,
и вместе с тем, и иже –
всяк станет всем, кто стал ничем:
в бульон первичной жижи
скрошится скучный кавардак
каких-то кучных веток...
Что, даже если это так?
– Да то же, если этак.

12.06.97.

* * *

В причинно-следственной тюрьме
что значат Имена!
Но чёрная звезда Genet
честна и холодна.
Она двусмысленна, как наст,
верна тебе в одном:
она проймёт тебя до дна
и лишь потом – предаст.
Она предательским лучом
пронзит заслон зеркал.
Ты это знал.
Но не учёл
того, что это знал.

Как мерзость из реторты,
чрез форточки летели
фортеции комфорта
и прочие фортели –
во чужие головы,
в лабиринты свастик.
Нас возьмёт за горло
голый головастик –
голословный голос.

Если в бочаговой кривизне
вызнать, но не выудить орбиту, –
чёрная звезда Genet
близится к последнему зениту.

15.06.97.

POST...

В каком-то смысле это – мрак.
В каком-то смысле – свет.
В каком-то смысле это так.
В каком-то смысле – нет.

26.01.98.

Когда б имел златыя мекки,
где в огороде – Купина
с огня да в полымя...

Не дядька в Киеве пьёт реки,
давно уж полные,
ты за холмом уже навеки,
свинцовой трезвости страна,
потешной молнии.

Не выйти из варягов в греки
турусам, съехавшим с колёс,
курам не скурвиться.

На Волге есть такой утёс:
он лыс, ан всё-таки оброс.
Но "Волги" – разве это реки,
и адрес мой – не улица.

Забудут собственный язык
тунгус и друг-степей-калмык.
Лишь мык да жмых останется.

Но не размыкать мудакам
российский муторный коан.
Не заголиться – мертвякам,
не спиться – пьянице.

25.01.98.

ТАЛЬЯНОЧКА

1

играй играй рассказывай
выбалтывай показывай

на то мы и отказники –
приоткрывать запасники
впускать в Твои заказники

на то мы все и спихнуты
к безвыходному выходу

на то и путник – путаться
да в плащ лоскутный кутаться,
что сдуто всё и смута всё

на свечи ж неча крыситься –
не ими небо высится

не Имя катом катится
не матерь- рвётся -матрица,
а мы, и в том вся разница.

7.10.96.

2

Где мульти-пульти-медиа –
финита ля трагедия,
где рынок вещевой –
просыпалась извёстка,
последние известия –
как черти в кадке Босха.

Вот это – Матка Боска,
а с ней-то кто такой?

Там, где разбито корыто,
там, где собака зарыта –
не перегной, а гной.
Трудно не заблеваться –
да, но трудней признаться
в том, что проигран бой,
в том, что теперь играться
будем – только с собой.

...Впрочем, даю "отбой":
всякое может статься.

13.03.97.

* * *

Лишь тому, кто лег на дно оврага,
видно: горизонт шагнул навстречу,
беззащитно схлынула отвага,
                выпал нечет.

Выпал, как скворчонок-бедолага.
Ставили на честь, а вышла нечисть.
Лишь тому, кто лег на дно оврага,
                ближе вечность.

Пролетает ветреная птица.
Тянет звук железная дорога.
Кровяных телец на роговице –
                много-много.

Скоро шах – и далее ни шага.
Знаешь, лишь пропавший – не пропащий:
ты забыт – какая передряга
                будет слаще!

Мчится ввысь неистовая брага
в кольчатых стволах шершавой чащи...
Только тот, кто лег на дно оврага –
                настоящий.

1996.

* * *

близок срок последнего тепла
сорных улиц грустный сквознячок
где с любым разыгранным дотла
низок Рок

98

Если время – усидчиво длить
нить, которую стоило бы перерубить,
распродать по рублю / моток,
ан не рубится как-то – значит, пришло
время последней тяготы, время-крыло,
невыносимый выносящий поток.

Кровь справедливости бродит в сосудах взыскующего Суда.
Уксус-утешитель – в порах губки, снующей туда-сюда.

Вино откровенности предполагает
период первичного накопления соков.
Пиявицы будут пиявиться не потому, что злы,
ослы – отрешённо ишачить, ибо ослы есть ослы.
Епитимью зимы на себя налагают,
лишь учтя дежавю весенних потоков.

Так учти и вычти, выскобли, заключи в скобки:
ты читал лишь притчи, где вычурность адской топки
благословима законами камерной сей морали,
понарошку пугая мышку-нарушку,
невзначай предлагая книжку-кормушку
с невозможностью хэппи-энда в финале.

7.09.98.

* * *

Сентября возвратное лето
записывая в тетрадь,
ребенок небесное небо
хочет скорей продать,
навсегда разменять на земное,
но не знает, с какой же стати
не является Покупатель,
беспокоя своим покоем.
Между тем, кровяные частицы,
проталкиваясь по капиллярам
сетчатки, дают причаститься
даром – всё тем же Даром.

12.09.98

* * *

Всё одно, молчишь или ропщешь,
всепрощенье или вендетта,
всё одно, таро или Тора...
Я не знаю, когда общий,
но конец моего света
будет скоро.

Но и то – не поймите ложно:
в ту затемечковую темень,
где зуб на зуб не попадает
за отсутствием их наличья, –
с непривычки бывает сложно,
мир растерян и бессистемен,
но откуда-то возникает
непредвиденное величье.

Я не стал бы туда слать писем
или ждать оттуда повесток,
троеперстным вскрывая кодом
безмолвные амбразуры –
не затем, что столь независим
от слепых обстоятельств места,
но отвратны врата свободы
с вашей горней самоцензурой.

21.09.98.

... ибо пустыни сродни крепостям, они закрыты
и не сообщаются с бесконечностью.

Жан Жене, "Богоматерь цветов"

1

Алексею Цветкову–мл.

Дворняга, безродный космополит,
учуявший, чья ничья,
в умеренный пояс затянет быт,
потуже сводя края
и крайности; остицу получив
с глотком питьевой беды,
он не опростится, как мотив,
выскуливая лады
всё выше, выше: на ультразвук,
на левосторонний край кривизны,
на поруки невоплощённых рук ––
детская болезнь новизны.

5.04.98.

2

Не следует следовать и следить
за той иль тем, что горды,
и воду чужого колодца пить.
А если там нет воды,
не следует мчаться на горный кряж,
не зная другой откос,
забрасывать невод в чужой мираж
и пчел принимать за ос.
Еще: чем меньше рука тверда
твоя, тем больше чужой урон;
чем зыбче песок и уступчивее вода,
тем жёстче людской закон.

6.04.98.

3

Когда окраинный ветер влёт
расколет окольный лёд –
с грохотом треснет иссохший грех,
прогорклый, как втоптанный в грязь орех,
реестр поголовных льгот.

И тот, чьи центурии обретут
единогласный ключ,
откроет, что устья всех рек – рекут,
кого – секунды не просекут
и что разлагает луч.

Он уже застал, он уже нашел
поворотный рычаг, на углу
караул устал, караван ушел
в междометную полумглу,
и не лают псы, и роднит раскол,
и стог исторгает иглу.

30.05.98.

4

Торфяным осколком на известняке
извещает твоя тоска:
город построен был на песке,
из песка, во имя песка.

Убоясь предательской желтизны,
плюс – исконной склонности течь,
вы плеснули в стены цветные сны,
в арыки загнали речь.

Но бездомно пестует свой талант
расторопная пёсья тварь,
дует в ус одуванчиковый десант,
шьёт по краю витиеватый кант –
бесконтрольный детский словарь.

27.06.98

5

Город живет пузыреньем ниш,
песок – заполненьем каверн,
город – гора, родившая мышь,
праматерь крысиных скверн.

Граница призрачней волоска
верстает из рода в род
страницы города и песка,
верней – сплошной разворот,

ибо нет страниц и нет корешков,
ни закладок, ни круглых дат,
где спиралевиден закрут веков
и рассвет завёрнут в закат.

23.07.98.

6

В Олинде, если прихватить с собой лупу и хорошенько поискать, можно обнаружить точку не больше булавочной головки, но если к ней присмотреться через увеличительное стекло, то можно увидеть крыши, антенны, чердачные окна, сады, водоемы, флажки, натянутые поперек улиц, лавки на площадях, беговое поле.

Итало Кальвино, "Незримые города"

Город-песчинка лег на стекло.
В начале сезона гроз,
город-песчинка был чист, как Зло
Джюса с планеты Оз.

Город-песчинка был мал, как миг
Слова в истоке дел:
он крохой к стеклу твоему приник,
взял тебя на прицел.

И ты, его взяв под прицелы линз,
в ландшафты его проник.
Преувеличенный парадиз,
город – как белый стих,

где нет ни стритов, ни авеню,
ни парков, ни эспланад,
но только: тысячи раз на дню
плазма сжирает хлад;

но только: тысячи раз на дню
до цыпок оцепенеть
могла бы Ева в костюме ню,
если б ей только сметь.

Но город-песчинка – истошный бред
софистов седьмой воды
на киселе допотопных бед
в ступе тупой беды.

Итак, я затягиваю канитель
броским морским узлом.
Надо ль? Но очевидна мель.
Можно отплыть, да влом.

26.07.98.

* * *

Дольниками выстрелов режет кнут
дольний воздух – пищу колоколов.
Горловые пьески перепелов
в горькую крупу твой вздох перетрут.

Всякий труд здесь труден и нехорош,
словно трутень – скуден, как любовный зуд –
непригляден. Выглянешь – и поймешь,
как шершавеет глянец, как дни ползут.

Исподволь теряет толк и почет
всяк, кто в ступе воду толчет, –
всяк, кто вкупе накипь и накопленья
не искупит белым листом забвенья...
Дальше – точка. Новый отсчет.
Вечное возвращенье.

29.08.96.

* * *

Словно заколотят крест-накрест дверцу,
что за ней, забудут – и отопрут.
Холодом норд-веста захватит сердце
весточка, пришедшая поутру.

Словно кем-то вымолвленное слово
тихо прозвучит с незнакомых уст,
но разбитым небом, последним зовом
засквозит из окон ледовый хруст.

Сваи отступающего прибоя,
суетные сети прощальных птиц...
Кто-то разлучает тебя с тобою,
ни во грош не ставя твоих границ.

9.12.96.

* * *

а дьявол был отдан ангелам
на поругание в аккуратненьком саду
с расписанием прогулок и вкусных обедов
МАННА НЕБЕСНАЯ С ЗАОБЛАЧНОЙ ПОДЛИВКОЙ

а дальше под руку или даже
под обе руки, прибавь занимательные
беседы и лекции об истории
грехопадения в иллюстрациях
ненаглядных слайдов, и никаких тебе
оценок, все бескорыстно, а пачки денег
запачканы пылью, напичканы однообразием

и никаких тебе спичек и спичей, и никаких
колющих острых буравящих режущих
чреватых итогом предметов, кроме
чисто метафизических.

12.04.96.

ПЕСЕНКА О СМЕРТИ

Дивное творенье и подобье Бога,
Ты живешь беспечно, но вокруг тревога –
Воздух и вода, огнь и твердь земная
                не тебя ль терзают?
Молодости веришь, как живой водице.
Только и тебе, вишь, как траве валиться,
Если, как косой быстроострой, горем
                подсекут под корень.
Кедр, дуб ли рослый с махонькой травою
Станут одинаково времени едою.
Гибкость или твердость их едва ль схоронит,
                всех их время сломит.
Так чему ты веришь и кому, о бренный?
Смерть тебе предстанет явью непременной
Долгом неизбывным, хоть живи ты с Богом –
                в послушаньи строгом.
Знай: приидет Енох из-за райских кущей
Вытребовать долг сей смертный, вездесущий.
Будь из королей ты, будь ты из изгоев –
                выманит обоих.
Снимет все короны, все престолы свергнет,
Скипетра лишит и в гроб тебя низвергнет.
На три локтя в земли царственных угодий
                древний род нисходит.
Что ж те боле нищих приобресть сумели,
Кто, опричь кладбищ, и царствами владели:
В ту ж ушли вы землю, те же черви в тело
                вновь вопьются смело.
Посему же действуй: проявив участье
В верном королевстве, что имел во власти,
Будешь по заслугам награжден за это
                ты на вечны лета.
Княжеские мирты, гетманские знаки
Смерть слагает в кучу, и едва ли всякий
Отличить сумеет принадлежность кости
                к доброте иль злости.
Ибо там, где каждый носит скарб свой бренный,
Где сокрыт, о Боже, Суд Твой сокровенный,
Там дела и мысли обретают к ряду
                должную награду.
И заполнят площадь всадники лихие,
Кавалеры славы, просто рядовые,
И вскружится алчной кровяной воронкой
                злая амазонка.
Латы, палаши, бездушные ли трупы –
Всё она возьмет бессовестно и тупо,
А душа, Бог знает, подо чьи опеки
                отлетит навеки.
Гордый красноречьем, самоупоённый
Эллинским наречьем мудрого Платона,
Кто тебе поможет сладкими речами,
                мудрыми словами?
Ты – как хитрый лекарь, что других врачуешь,
А своей же хвори – за вершок не чуешь.
Смерть с тобою рядом каждодневной суммой, –
                о себе подумай.
Словно некий зодчий, замок воздвигаешь,
От трудов обильных щедрый пот роняешь...
Вспомни о себе, и для костей пропащих
                смастери-ка ящик.
Музы и Камены, чадам удружите:
Горестные плачи им перепишите,
Чтоб живописали смертную дорогу
                и служили Богу.
Ты ж, богач роскошный (столько, что не помнишь,
Без числа, без счета золотых сокровищ),
Сгинешь и оставишь всех их заедино,
                в склеп ложась старинный.
И однако будешь ты за всё в отчете,
Тратил ли богатство в благе и заботе.
Если ж недостойно – быть тебе наверно
                в огненной Геенне.
Всякий, здесь живущий, сколько б ты ни грезил,
Помни, что исчезнешь, пьян ты или трезвен.
Счастье наслаждений, что сверкает искрой,
                исчезает быстро.
Дни бегут за днями, как речные воды,
И невосполнимы, уж поверь, расходы.
Завтра ненадежно, эти до и после –
                не твои и вовсе.
Так живи же с Богом, до того предела,
Когда в порт вступают и душа, и тело.
В порт, который – Небо. Будешь удостоен
                вечного покоя.
Дай же нам, Христос, познав измены света,
Твоего благого слушаясь совета,
Пренебрегши миром, стать Тебе полезным
                в царствии Небесном.
                        Аминь.

(Переведено в феврале 1998.)

КОММЕНТАРИИ

c.6. златоглазки мегаполиса ... Златоглазка – небольшое, похожее на миниатюрную стрекозу реликтовое насекомое, встречаемое в Москве.

с.8. в слоящихся водах реки по имени Status... Отправной точкой при написании этого текста послужил роман Роберта Шекли "Цивилизация Статуса".

с.10. Тихо Браге – датский астроном XVI в. В последние годы жизни пьянствовал.

c.11. не промахивалбыся - это словечко из моего детства, сказанное однажды "каникулярным" приятелем, тем же, кому адресовано и "Памяти отрочества". Пример нечаянного, бессознательного словотворчества.

с.14. Чужая страна западает в родной каламбур ... Страна – Ирак.
с.17. высохшую скорлупу лужанки в луже ... Лужанка – речная улитка.

с.26. Андреевский прав ... Андреевский С.А. (1847 – 1918) – поэт, литературный критик, автор статьи "Вырождение рифмы" (1901).

с.28. В непочатых чагах... Выдолбленные чаги – наросты на берёзовых стволах использовались на Руси и в Сибири как чаши для питья.

c.30 кормит нас ирги гроздь бугорчата ... Ирга (простонар.: барынька) – ягодное дерево.

c.30 верезгой заходится трещина ... "Верезга – плаксивый, крикливый ребенок" (Словарь русского языка XVIII в., т.3, "Наука", 1987).

c.30 некрещёным венчем залётным ... Венч – вихрь, смерч (сибирский диалектизм).

c.30. Пятимерный рулон горизонта – по Павлу Флоренскому.

с.32. Лишь ловкость рук, лишь Дэвид Копперфилд – современный американский иллюзионист.

с.32. Ещё одна бумажная стена – из стихотворения Николая Звягинцева "Жил мальчик, искупавшийся во лжи..." ("Законная область притворства").

с.34. безопасные козни пруссаков в брусчатых эскарпах ... Эскарп –резкий перепад высоты на равнинной местности.

с.35. Ни чаи, ни звезда Пастушья ... Пастушьей звездой древние греки называли утреннюю Венеру.

с.36. златая нетля имени Зондберг – см. цикл Ольги Зондберг "Нетляндия" (альманах "Окрестности" #2).

с.36. считала чья-то жена – жена некоего английского рок-музыканта, заявившего об этом на бракоразводном процессе.

с.38. Помнишь у Брэдбери – см. рассказ Рэя Брэдбери "О скитаниях вечных и о Земле".

с.39. Не отличая глухой от жгучей крапивы ... Глухая и жгучая крапива – разные виды. Глухая лишена стрекательных клеток.

с.39. как в тесто бычок ... Обыгрывается сюжет русской народной сказки про бычка Соломенные Бочка.

с.42. RARA TEMPORUM FELICITAS – редкостно счастливое время.
Цикл был задуман как более или менее последовательный стилистико-интонационный переход от "парижской ноты" к "Московскому времени".

с.46. саньясин, и только ... Саньясины имеют право останавливаться в приютившем их доме лишь на одну ночь.

с.51. Больно. Больно, как только возможно... Парафраз анекдота о Ференце Листе. Пианисту, взявшемуся сыграть его этюд, Лист твердил: "Быстро! Быстро, как только возможно... Еще быстрее."

с.52. Звезда-простушка и звезда проступка ... "Горит одиноко проступка звезда..." – из стихотворения Данилы Давыдова "Скажи мне, кузнечик, зачем ты умрёшь ..."

с.56. Резиденция кладбищенских птиц ... Когда писался стишок, храм Христа Спасителя еще стоял в строительных лесах, облюбованных множеством ворон.

с.60. Итак, итогом всех Итак ... "Итак Итог" – последняя прижизненная книга стихов В.Шершеневича.

c.61. Но чёрная звезда Genet ... "И в эти же (конец 40-х. - А.К.) годы поднималось, как некое чёрное светило, имя Жана Жене (...), две книги которого (...) затмили на целое десятилетие всё остальное." Н.Берберова. "Курсив мой".

c.61. Если в бочаговой кривизне ... Бочаг – небольшое, но глубокое торфяное озерцо в лесу.

с.68. Остицу получив ... Остица – цепкая и жесткая оболочка семени злака, опасна при попадании в горло.

с.74. Перевод стихотворения Полоцкого "Piosnka o smierci" осуществлен по изданию: Симеон Полоцкий. Вирши. Минск, "Мастацкая лiтература", 1990; стр. 148.