* * *

Если долго смотреть на небо, на серое небо в кучевых облаках,
можно увидеть Швецию, узкий берег в балтийских песках.
Можно представить, как волны набегают одна за одной
на сваи причала и что ты сидишь рядом со мной.

Что июньский ветер гудит в деревянных пазах
рассохшихся бревен, что небо в твоих глазах,
что и ты сама – из света и из тепла,
и что жизнь бесконечна, и ангелам нет числа.

* * *

Как часто думаю о тебе, о том
какой был день, как ночь наступила потом.
О том, что случилось и что могло бы случиться.
В предрассветном тумане по лесу бежала волчица.

Кричала кукушка, и ворон махал крылом.
Туча висела над железнодорожным узлом.
Дул ветер, кружилась пыль на шоссе.
Звезды блекли у горизонта, на голубой полосе.

Было темно и пусто, но больше было темно.
В этот час все запретное стало разрешено.
На столе в бутыли стояло всю ночь молоко.
И люди в доме спали так глубоко.

* * *

Концентрация света над степью зависит от времени дня,
от сезона, от рваности туч над бескрайней равниной.
Одинокий киргизский наездник, осла·и' поводья коня,
смотрит вечером в небо, любуясь закатной картиной,

на пропорцию света и тени. По мере того,
как киргизский наездник в вечернее время въезжает,
забывает он все, помнит только себя самого,
и к ночному пространству кочевничий глаз привыкает.

ах, куда же он едет? Бескрайни равнины кругом...
Смысл движенья его – не в дороге, но в чем-то другом
в чем-то, что невозможно по солнцу и звездам разметить.

Не любовь, не тревога, но что-то, что спать не дает,
что и ночью и днем его память волнует, зовет,
как бессмертия зов, на который нельзя не ответить.

* * *

Зреющий плод на древе –
как младенец во чреве
женщины, спящей в траве
возле колодца. И две

бабочки у изголовья
порхают, и стадо воловье
движется на водопой.
Летит самолет над рекой.

В вечерних лучах равнина.
Дымки от домов, и машина
петляет среди полей.
И ветер все резче и злей

белье во дворе надувает.
И солнечный свет убывает.
И скоро исчезнут во мгле
и сахар, и хлеб на столе.

И женщина, спящая рядом
с колодцем, проснется и садом
домой поспешит босиком
младенца поить молоком.

* * *

Сегодня днем на подмосковном пляже,
при праздничном стечении народа,
я стал свидетелем случайного несчастья:
какой-то мальчик лет семи-восьми,
со сверстниками в озере играя,
заплыл зачем-то за сигнальные буйки
и утонул. Его несли на берег.
Сбежались люди, встали плотною толпой.
Смотрели, но скрывали любопытство.
Как будто каждый силился увидеть
то, что должно постыдным быть и тайным
и вслух о чем никто не говорит.

Я прочь бежал скорее в глубь поселка,
не в силах вынести позора детской смерти.
Я думал о тебе. О ком еще
в минуты эти мог бы я подумать?
Когда так близко я почувствовал дыханье
иных миров и видел блеск зарницы
иного, ослепительного света
над озером, над дачными домами.
Я думал о тебе, о том, что ты,
что ты одна и есть то оправданье
порочности, непостоянства жизни.
Что ты одна сумеешь сохранить,
спасти и сохранить, а если нет,
то все равно, ведь с мыслью о тебе
в назначенный час "икс" меня не испугают
ни боль, ни темнота, ни сходни, ни паромщик...

* * *

Как Ольга бровью поведет,
так ветер по полю пройдет,
перевернет снопы пшеницы.
И солнце за холмы зайдет,
оставит догорать зарницы.

И в дымке растворятся все
холмы, и вдоль холмов шоссе.
Во мгле вечерней филин ухнет.
У леса, на речной косе,
костер забрезжит и потухнет.

Задребезжит мотоциклет.
У горизонта красный след
затянут тучи грозовые.
Метнется между ними свет,
раскаты грянут бомбовые,

и дождь по листьям застучит.
Случайный путник поспешит
скорей укрыться под навесом.
Посмотрит в небо и решит
не ехать этой ночью лесом.

* * *

Слишком долгая улица, одному ее не пройти.
И вдвоем не пройти, потому что не по дороге.
И число сторон света уже дошло до шести,
и чумазые дети стоят на каждом пороге.

Слишком вечер теплый, слишком на юг я зашел.
Много беглых людей и в лавках плохих товаров.
Много беглых людей, под халатом у каждого ствол,
все бандиты, а так – выдают себя за сыроваров.

Кем бы был я, когда бы родился здесь? Все здесь мое
было б, верно, и было б иное тогда бытие
у меня, если б местным я был. В любой двор заходил без опаски,
и невеста моя в этой мото- сидела коляске.

Вот моя невеста, мой дом, вот моя страна,
вот моя медресе, вот моя чайхана,
мое тело мое, мое зренье, мое дыханье,
мой автобус в пустыню, но не мое расписанье.

Слишком ты далеко, что и вспомнить тебя не могу.
Спрячу паспорт в пояс, заверну деньги в фольгу,
спрячу деньги в пояс, в кармане раскрою нож.
Слишком вечер долгий и во дворах огни,
слишком вечер долгий, и на улицах много мужчин...

* * *

Люди, говорящие на других языках,
подобны жителям иных планет:
каждый лопочет по-своему что-то.
Когда я их понимаю,
кажется – это случайность,
как полет кометы над совхозом имени Тельмана
в 1977 году.

* * *

Июльская духота, что в комнате, что снаружи,
вентилятор не доворачивает лопастей.
Люди движется по улицам словно души
умерших. Ты упадешь на постель,
закроешь горячей ладонью глаза.
Спустишься в город, выбеленный зимой.
И там, по заснеженным переулкам кружа,
замерзнешь в сугробе по дороге домой.

* * *

Когда от гнева светлеют твои зрачки,
а ветер гонит по полю волны и рыбу в речке,
И летнее небо разорвано на клочки,
И конь с холма спускается без уздечки.

Зачем ты уходишь? Зачем по дороге бежишь?
И гордый твой взгляд уже холодней, чем зимы?
Постой же. Прости меня. Что же опять ты молчишь?
Неужто и вправду ты думаешь, ты не любима?

Неужто не веришь? Как можно? Всесилен Творец.
Он смотрит за нами. Он знает о нас все детали.
Куда ж ты уходишь? Постой же, пойми наконец:
Неправ я не из-за гордыни, а из-за печали.

Идем же скорее. Нам нужно забрать молоко.
Темнеет закат, время – между собакой и волком.
Смотри, как орел над холмом кружит невысоко.
Идем через поле – так будет быстрей, чем проселком.

* * *

Что Ольга нынче загрустила?
В ее глазах печаль застыла,
не улыбается весь день.
То встанет, то обратно сядет,
то толстого кота погладит,
а то прогонит прочь с колен.

Зачем грустит она? Что знает,
чего не знаю я? Как тает
туман в рассветной синеве?
Какая мысль ее тревожит?
О том, что день напрасно прожит?
Что птица спряталась в траве?

Или что мало в жизни славы?
И что паром у переправы
отходит через полчаса?
Или что рядом за деревней
у переезда, в роще древней,
без тел гуляют голоса?

а может быть, она боится,
что ей зимою будут сниться
холодный берег и пески,
пустые люди и селенья,
затменья солнца, и старенье,
и запах крашеной доски?

* * *

На берегу океана белеют груды песка.
Небо мчится над ними, как голубая река.
Со вчерашнего дня ветер на берег подул,
принес прохладу и низкий тяжелый гул.

Пустые пляжи. Только бегают пауки.
Волны выносят на берег обломки доски,
мертвую рыбу, медузу, цветной пластикат
выносит на берег гулких волн перекат.

Под звон колокольца на дюну всходит коза.
От яркого солнца пограничник щурит глаза.
Местный старик что-то громко ему говорит,
но ничего не слышно. Зажигалка никак не горит.

Слишком резкий ветер относит за дюны слова,
срывается голос, начинает болеть голова.
У горизонта, расстилая по ветру пыль,
куда-то едет светлый автомобиль.

Две лимонницы-бабочки облетают засохший куст.
Два часа дня. Пляж по-прежнему пуст.
Только дует ветер, во дворе надувает простыни, блузки капрон.
Наступил конец лета. Конец лета со всех сторон...

* * *

Август похоронили в яблоках –
могилу рыл рядовой Рахметов.
Мужики спали в сенях, а бабы смотрели,
опершись на лопаты.
Ночью мне приснилось будущее: река,
на песчаной отмели два баркаса,
бесконечное васильковое поле.
В серый ветреный полдень
я шел по проселку вдоль желтых полей.
Моросил теплый дождь,
пахло дымом, прелой травой и землей.
День кончился быстро. На небе было горенье,
но не было жара. Туч синее столпотворенье. Вскоре
я стал нагонять двигавшиеся в одиночку и группами
души умерших.
Из разговоров я понял –
они, как и я, шли на станцию.

* * *

Посмотри, как рыдают мужья, а жены смотрят на быстрые капли,
и их глаза – как раскаленные камни
в жаровне. Мужья же промокли, озябли.
На стенах домов оспины от бомбардировок.
Мужья и жены – тела из разных коробок.
Мужья на берегу, жены им машут из лодок.
Над рекою туман. В руках их белеют платочки.
Все дальше лодки, и лица их все нечетче.
Не встретиться им ни на улице, ни на почте.
И из-за угла навстречу друг другу не выйти
уже никогда – порвались небесные нити.
Пузырится вода дождевая в латунном корыте.
В пелене дождя перспектива речной дороги.
Контакты с чужою жизнью оставляют рубцы и ожоги.
Далеко, за рекой, слышишь, вой пожарной тревоги.
В этих желтых дворах, среди тратторий, кафе и лепестков незабудок
дождь кончается к вечеру, на исходе двенадцати суток,
и вечернее солнце освещает каждый поступок...

* * *

Там, в еловнике, за балкой,
застрелили человека.
В понедельник рано утром.
Выстрел слышали соседи.

Над багряными лесами,
над железною дорогой,
бесконечной вереницей
облака плывут на север.

Трос гудит высоковольтный.
Камень падает с обрыва.
Лодку с отмели толкают,
говорят – октябрь скоро...

* * *

Милая сестра,
без тебя утра –
бури, да ветра,

да собачий вой.
а над головой,
словно неживой,

снег весь день кружит
и метеорит
падает, горит,

но огонь не жжет.
И паром не ждет.

И в реке вода –
в паутине льда.
И для всех беда
без тебя бедней,
а теченье дней
во сто крат длинней...

* * *

Прозрачен дом мой. Слышу каждый шорох –
как кашляет младенец на четвертом,
и как вода стучит в водопроводе,
и как храпит за стенкой югослав.
Прозрачен дом постройки довоенной.
До кризиса в нем были мастерские.
Одна осталась – швейная, на первом,
и в ней китайцы шьют китайцам брюки.
Машинки отбивают дробь. К обеду
двор наполняется до края детским шумом,
арабской музыкой и запахом дешевых
супов, и каш, и мяса с овощами.
И низко облака плывут. Ноябрь.
И по утрам я часто замерзаю.
И иней остается на подушке.
Зачем я здесь? И как я без тебя
теперь живу? Не знаю, так и сяк,
а в общем превращаюсь в обезьяну:
и просыпаюсь с мыслью о тебе,
и засыпаю с мыслью о тебе...

* * *

Была зима. Смеркалось. Воскресенье
на убыль шло, и я забрел случайно
на книжный рынок под открытым небом.
Там продавали книги и картины,
открытки, литографии и просто
различный хлам. Народу было мало,
и я пошел рассматривать богатства
букинистических царьков. Была зима.
Смеркалось, я замерз. Уже собрался
идти домой, к последнему столу
я подошел. Там властвовал торговец
бумажной рухляди и старых документов.
В корзинах, в ящиках, в горе макулатуры
валялись сотни желтых фотографий,
свидетельства давно забытых жизней
и анонимных судеб. Темнота

сгущалась, книжный рынок закрывали,
и букинисты собирали свои книги,
макулатуру прятали в коробки.
И я тогда купил за десять франков
портрет старинный девочки, сидящей
вполоборота на старинном табурете
и в камеру глядящей с озорством
типично подростковым. Каждый раз,
смотря на фотографии умерших,
я мучаюсь одной и той же мыслью:
а вправду ли они существовали?
И если да, то как же они жили?
Что после них? Лишь кипы фотографий
и километры кинопленки? Наважденье
скорей напоминают эти фильмы.

Я каждый раз пытаюсь рассмотреть,
что там за кадром, может быть, надеюсь
себя узнать в тех жителях иного
пространства, населенного тенями,
бессмертного, как подобает тени,
и бестелесного. В чем наше с ними сходство?
И в чем различие? Возможно ль пониманье?
И каково быть тенью? Каково
жить в кадре кинохроники? На старом
дагерротипе? Каково быть тем,
кто есть и кого нет одновременно?
И что о нас подумают потомки?
Когда-нибудь, случайно разбирая
коробки анонимных фотографий?
Что скажет тот, кто вытащит из кипы
открыток, писем детский твой портрет?
Была зима. Смеркалось. Воскресенье...

* * *

Галантерейная фея,
люмпен-принцесса, дива
красноармейских курсантов
и картежных катал,
я посетил твою родину,
заводскую окраину.
Приземлился на сутки
и дотемна проспал.

Вечером вышел на улицу.
Звезды сияли празднично.
Лампочки новогодние
освещали дома.
Я обошел все окрестности,
Втайне на встречу надеялся
Все исчерпал возможности.
Всюду была зима.

Может быть, это и к лучшему,
что мы с тобою не встретились,
что с наступлением полночи
разыгралась метель.
Ветер завыл над сугробами.
В свете фар бесы белые
все кружили и путали.
Я вернулся в отель.

Верно, теперь изменилась ты –
сколько годков тому минуло –
тонкость лица утратила,
голос твой огрубел.
Верно, дружишь с хабалками.
Днями скучаешь за картами.
И артиллерийский прапорщик
на палец колечко надел.

Пусть он драчун и пьяница,
но эту жизнь чухонскую
разнообразит походами
в цирк и на танцы в ДК.
И приносит по праздникам
наверняка шампанское
с шоколадным набором
из штабного ларька.

Вместе досуг коротаете
перед цветным телевизором.
Вместе на дачу ездите,
в Псков, к твоему отцу.
И иногда ты захаживаешь
в часть его артиллерийскую,
смотреть, как он браво командует
ротой своей на плацу.

* * *

Три демона по зимнему пустырю
вели меня на веревке к разрушенным корпусам хлебозавода,
все трое зевали – вечного сна зевота.
Белый февраль. Солнце как неживое.
У одного из конвоиров радио полевое
всю дорогу трещало. В поле мела поземка.
Я замерз –не по сезону была одежонка.
Мы шли к границе, сбивались с пути многократно,
шли всю ночь, не дошли и к утру повернули обратно...

* * *

Когда бы ты не проводила
с блядьми портовыми досуг,
из их числа не заводила
себе наперсниц и подруг,

на круг с ворами не ходила,
и не внимала шулерам,
и с мелким бесом не делила
постель девичью по утрам,

людей когда б не презирала,
не соблазнялась бы льстецом
и в добродетель не играла
красавицей со злым лицом,

и всех заочно не судила,
не занималась ворожбой...
Когда бы ты меня любила.
Когда бы ты была другой.

* * *

В окно автобуса я вижу слет ворон
над зимним лесом, снег со всех сторон.
Четыре лыжника, бегущие по снегу.

Куда они бегут, не знаю я.
В селенье, где у каждого семья?
Иль, может, просто к теплому ночлегу?

Сердца их бьются, кровь стучит в виски.
Успеют ли? Уж сумерки близки...
Что, если оттепель их вдруг в пути застанет?

Растает снег, вода зальет поля,
в грязь превратится талая земля
и сразу их как лыжников не станет...

* * *

Вчера шел по улице и снова увидел тебя
В твоей квартире, спящую у стола.
Ты сидела одна, в частицах зимнего света.
И так прошел день, а ты его весь проспала.

За окном кружил снег, и темнело по-русски рано.
Время пряталось где-то сзади, в зазорах, за шумом дня.
И вечерний малиновый звон тень твою не растревожил
своим вечным вопросом: "Любишь ли ты Меня?"

Ты спала как дитя. По квартире ходила кошка.
Телефон не звонил, но шуршал электрический ток.
а восточная ночь опускалась все ниже, и скоро
ни тебя, ни стола различить я уже не мог.

* * *

Умерший скорбит о смерти, когда от причала, во тьме,
отходит паром, и умерший стоит на открытой корме
и видит оставленный берег, пшеничное поле, жуков,
кружащих над полем, дорогу, автобус, идущий на Псков,

ветер в соломенной крыше, жаркий полдень, лицо
жены, ее легкое платье, серебряное кольцо.
Он помнит и голос, и губы, и запах ее волос –
все то, что когда-то, при жизни, ему любить довелось.

И сердце сжимается болью, и кровь ударяет в висок.
Но боль эта длится недолго – корабельный свисток,
запах дыма и гари, качка и шум винта
напоминают о том, что поле скосили, пуста

дорога, что ветер унялся, и что жена на метле
давно на шабаш улетела, и в этой предутренней мгле
его впереди ожидают совсем иные миры,
где нет ни людей, ни животных, ни июльской жары.

Где нет ничего такого, с чем прежде он был знаком,
что вот начинается то, что должно было быть "потом".
И в этот момент умерший обретает покой
и навсегда исчезает за огненною рекой.