СОЗЕРЦАТЕЛЬ

Птица плещется, словно в ручье, в луче.
Мухи любятся на плече
созерцателя, посредством закрытых глаз
стремящегося нащупать в пространстве лаз

в иное. По сути, любая вещь,
коль вид ее не соблазнителен, не зловещ,
есть выход из лабиринта ночей и дней
к месту, откуда, как если б с горы, видней

их совокупный смысл, то есть значимый их предел,
не сводимый уже к перевесу хороших дел
над дурными делами (кто обвинил бы льва
в убиении антилопы?). Неповинная голова,

не разбирая, где лавры, а где колун,
обрастает мохом, что твой валун,
но ее текучий хрустальный мозг
сам собой живет, и радуга - лучший мост

меж его горизонтами. Время лежит в горсти
спелой черникой, снегом. В полой нагой кости
поселяется музыка. Внимая, небесная бирюза
обретает сознанье... И он открывает глаза.

* * *

Земля, земля, я на тебе живу,
о чем ты, может статься, и не знаешь
и, равнодушно отряхнув листву,
под снегом равнодушно засыпаешь.

Куда как ладен твой круговорот
времен, сезонов, роста и распада,
исправен так, что оторопь берет:
ведь, в сущности, для этого не надо

существованья моего, а я -
я пленник твоего существованья:
центростремительного бытия
и центробежного всеосознанья

в единстве превращений. Ибо ты,
как монастырь, по строгому закону
живешь, и я кленовые листы
целую богомольно, как икону,

хотя и знаю: кончится тобой
мой путь в объятья солнечного Брата
и безупречный купол голубой
не поколеблет малая утрата.

ПРИСУТСТВИЕ

Так и сидеть на песке века и века,
так и смотреть, как сверкающая река
гонит тяжелые волны свои к заливу,
мимоходом удваивая перспективу.
Как толпятся колонны на том ее берегу,
превосходя белизною воздвигнутые в мозгу, -
словно купальщицы, пробующие ногою
воду: не холодна ль. И душой, как они, нагою,

сбросившей плоти изношенное рядно,
погружаться во время, пока оно
катит волны свои из тесного ниоткуда
в мировую безбрежность тоски и чуда.
Все проходит. И время, как мир, прейдет.
Но гляди - в бесконечность, в ничто, вперед, -
не теряя свободы в сладчайших ее оковах, -
заслушавшейся Марией у ног Христовых.

ПОСЛЕДНИЙ ТРАКТАТ

Когда опустился на самое дно
отчаянья, боли, - тут
тебя подбрасывает оно,
как упругий батут,

на некую новую высоту,
и ты постигаешь вдруг
стратегию Духа, ее красоту,
смертельный, но мудрый трюк:

чистую прибыль потерь копя,
в итоге получишь ты
свободу целостного себя,
достигшего полноты

в объеме Вселенной: то, что внутри,
равно тому, что вовне.
Высокий огненный лес зари
на штормовой волне -

твое божество и твое естество.
Дроби в помине нет.
И смерть - триумф твой и торжество,
окончательный свет.

* * *

Моcт приглашает прыгнуть вниз,
и темя чувствует, как воды
над ним смыкаются. Свободы
другой и не предложит жизнь,

чем этот выход за ее
пределы в темное иное,
текучей временной стеною
надежно огражденное

от повседневных миражей,
размноженных без счета в лицах
избыточных и в лишних птицах
поверх чрезмерных этажей.

Земля, ты чересчур земля, -
как будто перстенек с сапфиром
перемигнулся, что ли, с миром
потусторонним, - что, кругля

условный горизонт, ты нам
за подлинник сегодня выдашь?
Переведенное на идиш
и барахлящее "сезам"?

Коснуться сумрачного дна...
Мир, где мы тычемся и бредим...
Но все же между тем и этим -
как стрелка компаса - одна

есть связь, в которой нам дано
удостовериться воочью:
так ласточка, что снилась ночью,
влетает заполночь в окно.

КОМПОЗИЦИЯ

Сновиденная паранойя
лазутчиков внедряет в явь
и гонит разум вкось и вкривь
в ему запретное иное:

в мир за текучестью воды,
за холодком перил балконных.
Еще на бархатных барханах
не занесло твои следы,

еще свирепый неофит
не сокрушил твоих паросских
плеч, и еще с тобой по-русски
хромое время говорит.

Но нечто брезжит не вдали,
дремучий искус извергая.
Там заблудился б и Вергилий,
в проводники возьми Дали.

Изысканного оседлав
громокипящего жирафа,
греби на Юг, там гуще рифы
и больше умственных отрав:

там Будда есть и есть Христос, -
куда уж круче, друг сердечный?
Да не позволит твой чердачный
менталитет тебе всерьез

воспринимать земной бардак
и кавардак потусторонний
и средь заоблачных строений
тебе обещанный барак!

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Памяти Сергея Курехина

Не свирепое солнце мне гложет лицо -
это прыгают тигры сквозь огненное кольцо
и уходят по волнам - по клавиатуре воды, -
оставляя похожие на поцелуи следы.

Не карающий ангел натягивает тетиву, -
это звезды попарно скатываются в траву
и, поднявшись - вся в белом, весь в черном и оба в цветах, -
убегают на кровлях мерцать, на мостах.

Так рапан уворованный рокоты моря хранит
и земля - прислонись! - под асфальтом чечетку копыт,
и встает на дыбы чистокровный, храпя, лимузин,
и плывет освещенный, качаясь, ночной магазин.

Это белая ночь. Это чертова белая ночь.
Чем невинней, тем до искушений ты больше охоч,
но безумие моцартианское сводит на нет
тот порядок вещей, коим брызнул запретный ранет

на зубах прародителей. Ну же, играй же с листа -
эвкалиптового ли, кленового - райские наши места.
Анаконда, обвившись вкруг ножки рояля, - как в жгут
скрученный септаккорд. И кулисы вот-вот подожгут.

ПОСТОЯЛЕЦ

Ничто, в которое нас выталкивают взашей.
Ничто, глядящее из нутра вещей,
сквозь любое, тем паче возлюбленное, лицо,
сквозь пасхальное, кровью подсоленное винцо.

Ничто в обрамлении парка, дворца, небес,
поодаль - унылых лачуг, покидаемых так же не без
сожаления: то, что сбылось, обретает черты
утраты, ухода, прозрения, пустоты.

Грядущее ваше - пустыня! - как говорит
природа - цивилизации. Города каменный монолит
дальновидной рекой и теперь уже отражен
в виде развалин. Череповец, Дижон -

не разберешься, особенно ввечеру.
"И не все ли равно, в котором из них умру,
ежели ни в одном не сложилась жисть?"
Пей димедрол свой насущный и спать ложись.

Больше нет ничего, то бишь только одно и есть
ничто. Впрочем, это - благая весть,
это - устойчивость, это - надежный стог
в месте паденья. Приятного сна, браток.

НАТУРАЛИСТ

Мир познавая, мы искажаем мир.
Мысль оставляет в пространстве след
незаживающий. С нами едва ли подпишет мир
природа. Чертополох, бересклет

не отзываются. Солнечный пусть сургуч
преломлен закатом, лишь то понять
сумеем в звездных наколках туч,
что укладывается в тетрадь

лабораторную, в воспламененный мозг
пиита, в бредовый опыт его
альтер эго. Река, чрез которую перекинут мост,
из божества превращается в вещество.

Так тряпка, на клетку наброшенная, есть ночь
для попугая. В младенчестве явь и сон
неразличимы. Так силишься превозмочь
то, и другое, и третье и выйти вон!

не оглядываясь! Чтоб вывести за собой
всех эвридик от Балтики до Янцзы
под побудку, звучащую как отбой.
И потрогать бабочку, не повредив пыльцы.

ФОРМУЛА ВОДЫ

Увидеть в воде, помимо самой воды,
что-то еще: извилистые следы,
оставленные в ней рыбами, млечный свет
проросшего жемчуга. Услышать ее совет

быть текучим, готовым принять любой
цвет: свинцовый, малахитовый, голубой, -
наслаждаться гладкой поверхностью, равно как
и выразительной мимикой, морщью.
                                                        Впадать во мрак,

вытекая из света как лучшее эрго, чтоб
вытекать и из мрака, светясь, как крещеный лоб,
на обоих своих берегах мастерить причал,
дабы Эвклид Лобачевскому отвечал.

Ничего не видеть в воде, кроме самой воды,
чьи власы от начала времен седы,
а журчит она день за днем как впервые и, не боясь
испаренья, паденья, осуществляет связь

горнего с дольним. Ополоснув лицо,
враз молодеешь. Океан, озерцо,
капля, скатившаяся в конец строки, -
лучшее прибежище веры, любви, тоски.

ДОПОЛНЕНИЕ К "ЦВЕТАМ ЗЛА"

Материнскую грудь заменив сигаретой,
что ты скажешь, судьба, в оправданье свое?
Авель драит общественные туалеты,
Каин множит художественное вранье.

На журнальной обложке Сикстинской Мадонне
подрисованы кем-то густые усы
a la генералиссимус. Все монотонней,
неохотней подреберные часы

отбивают стаккато прерывистых будней,
как обычно, трагических, как и всегда,
неоправданных деланьем. Тем безрассудней
злой мятеж, и слепое проклятье труда

нас клеймит, как скотину; зловонием бойни
ветер в нос ударяет, вкруг церкви юля.
Все идут обоюдосвященные войны.
Как ты, нежная, терпишь нас, грубых, земля?

Для чего и кому Он пожертвовал Сына?
Чересчур театральна затея с крестом.
Но, невинней младенца, бездомная псина
смотрит прямо в глаза и виляет хвостом.

ПРЕДЗИМЬЕ

Вот и темное время опять настало.
С отвращеньем косится пророк усталый
на счастливо законченный труд о грядущем.
Ветер увязывается за идущим,

как бездомная псина, и пахнет так же.
Пейзаж на глазах распадается. Даже
дневное светило зовет на подмогу
электрический свет, нащупывая дорогу

ослабевшим глазом. Все книги мира
повторяют друг друга. Современная лира,
давшись в руки, настройке не поддается.
Городской утопленник из каменного колодца

подмигивает звезде, как знакомой девке.
Шелестят в кармане, как сплетни, деньги,
каковых не хватит, чтоб через реку
перебраться, их не предложишь греку-

перевозчику. В это больное время
всех и дел-то: кормить воробьиное племя
да глядеться в лучшее зеркало зимней ночи -
в зеленоватые милые твои очи.

ОТШЕЛЬНИК

Вот он выходит из лачуги своей лесной,
он, давно распростившийся с молодой женой,
оставивший малых детей и старуху мать,
удалившийся в лес, чтоб яснее осознавать

иллюзорность существованья, державных уз
человечности, сбросив докучный груз
ответственности за все, что с миром творит
калиюга - божественный динамит.

Напрасное солнце над ним встает.
Тщетные птицы вершат полет.
И вовсе бессмысленный, принесенный из
соседней деревни, в миске белеет рис...

Вот он, поприветствовав солнце, бредет к ручью
ополоснуть отощавшую плоть ничью,
а после, немного поев, ноги скрестив, кладет
пятки на бедра и, почесав живот,

приближается к освобожденью еще на пядь.
Но малые дети, жена и старуха мать,
куда б он ни кинул мысленный взор, стоят
в серых лохмотьях много веков подряд.

* * *

Как архивариус в архиве разоренном,
на скомканный, исчерканный следами,
померкший снег взирает со слезами
февраль по-стариковски воспаленным,

но цепким глазом. Жизни писанина
Писание почти перечеркнула,
и слышно эхо варварского гула,
ристалищ римских, брани анонима

на имярека, - как мы безымянны,
прохожие, - как васильки в пшенице!
Но строгий облик на Туринской плащанице
не зря запечатлелся, и осанна

и на земле, и в вышних различима
сквозь клокотание безблагодатных будней, -
звенит негромкой ласковою лютней
тугая тетива Первопричины.

И для любви двоякий образ дан
в очах державного аквамарина:
к стопам Его припавшая Мария,
на грудь Его склоненный Иоанн.

МОНОЛОГ ПЕРЕД ЗАКАТОМ

И роза как застывший поцелуй
над темным колыханьем винных струй.

И шелестит газета, словно парк
под ветром; по соседству с сообщеньем
о предстоящей казни Жанны д'Арк -
реклама зажигалок.

                                    Всепрощеньем
Создатель наш, вестимо, знаменит,
и террорист, готовя динамит,
Армагеддон посильно приближает.
Простой пейзаж под действием тоски
и так готов распасться на куски,
а если что-то этому мешает,
то не любовь, но крепкий черный кофе
за разговором, дорогой собрат,
о том, что мир влачится к катастрофе,
но нечто происходит на Голгофе
из года в год две тыщи лет подряд.

Ужель вотще? Ужели невпрогляд
грядущий мрак над нами нависает?
Зачем тогда мы делаем детей,
коль не воскрес и лучший средь людей
здесь, под луной, облаянною псами?

Все мирозданье - если не тюрьма,
то пища для недоброго ума,
заплесневелый высохший кулич...

Исповедальна, неисповедима
душа, и, может статься, этот спич
вдруг ляжет как старательный кирпич
в фундамент горнего Ерусалима.

СВИДЕТЕЛЬ ВЕСНЫ

1.

Словно ангел и демон сжимают друг друга в объятьях,
задыхаясь, давясь восклицаньями, светы роняя,
синева проступает сквозь дыры в вороньих лохмотьях,
высоту, чистоту как урок повторяя.

О весенние дрязги - любовные драки и танцы!
Золотая монета за отрозовевшей щекою,
витражи голубые на окнах и лака скрипичного глянцы
на концерте Вивальди над Летой-рекою.

Виртуоз виртуальный из времени звук извлекает,
как из пасти кошачьей - истошное меццо-сопрано.
И прекрасная слякоть навстречу ему возникает
с обаяньем и шиком принцессы Дианы.

Удлиняется день. Отверзаются алые дали,
что мечтой полоненной всю душу мою истомили,
и весна выступает со свитой любви и печали,
как наследница всех королевских фамилий.

2.

Поэту снятся творческие сны,
в них времена щебечут вещей птицей
про нищенское рубище весны,
украшенное нежной медуницей.

Босая и с распущенной косой
идет весна, идет в слезах экстаза,
и ей, простоволосой и босой, -
все золото и синь иконостаса,

затем, что Пасхой ведает она,
и в эту ночь так густо всходят свечи
и так близка воскресная страна,
что как псалмы звучат любые речи.

Неистовствуют черные грачи,
и пахнет ладаном оттаявший суглинок,
от парадиза тяжкие ключи
карман оттягивают, и не счесть тропинок

в грядущее, где белый сад кипит
черемухою, вишнею, сиренью,
и смертный хаос обретает вид
бессмертного стихотворенья.

3.

Открыто окно, и портьера колеблема ветром,
как мысль о посмертном ничто - допущеньем бессмертья.
Ночное сознанье легко попадается в сети,
расставленные между здешним и тамошним светом.

И звери убитые тычутся мордой в колени,
и люди усопшие машут призывно руками, -
как мнимая видимость уподобляется пене,
так истина застлана звездами и облаками.

Ах, что я могу в раздвоенье своем малодушном
на жизнь и вопрос о ее потаённом истоке,
молчанием чьим продиктованы лучшие строки
и торные тропы затеплены в зыбком грядущем?

Я только свидетель простого апрельского чуда:
подспудного роста корней, набухания почек,
вороньего грая, кошачьего милого блуда
и весточки райской - итога трагических строчек.

4.

Вечереет душа. Мглой полны переулков провалы.
Рельсы рыбой блеснут, многоокий трамвай просверкает,
запоздалые розы замешкаются, фиолетово-алы,
и серебряными закачаются звезды серьгами.

Рыжий призрак собаки, хозяина призрак джинсовый.
Жалюзи на окошках опущены - ночи забрала.
Ненадежность небес над непрочной житейской основой,
переполненность чаши, которая
                                                            не миновала.

В ней судьба загустела - целительный сок ядовитый.
Пригуби - и увидишь огромную черную воду,
а за ней - белый домик, лозой виноградной увитый,
но туда не добраться ни вплавь, ни диктуя маршрут пароходу.

Вечереет душа. Можно только идти, чуть касаясь
скоротечных вещей, так недолго горячего тела.
И на сердце нести световую укромную завязь
неизвестно зачем, неизвестно в какие пределы.

5.

Фосфоресцирующий снег,
голубоокий, синебровый
таит весенних вод разбег -
итог баталии бескровной.

И вот капель кует мечи
апрельскому лихому войску,
уже окрепшие лучи
уподобляют время воску.

И время тает, обнажив
плоть вечности дикорастущей.
И бродит Бог - Он снова жив -
как егерь в заповедных кущах -

в дремучем с прочернью раю,
голубизной живой омытом.
У бездны мрачной на краю
спит розовая Афродита,

спит, разметавшись, и видна
сыра земля на пальцах нежных,
нектаром с губ течет слюна,
и там, где капнула она,
прозрачный теплится подснежник.

В ЦЕРКВИ

Александру Носкову

Прочь от будничной ловитвы,
здесь постой и помолчи.
Ввысь возносятся молитвы
тихим пламенем свечи.

Темный в дряхлой позолоте,
пристально яснеет лик.
В очистительной заботе
древний плещется язык.

Потаенная отрада,
покаянная печаль.
Стар и млад для Бога - чадо,
и злодея горним жаль.

Солнцем все одним согреты,
все живую воду пьют,
все найдут в чертоге света
утешительный приют,

потому что был ребенком
и упрямый сатана...
Как близка в апреле звонком
занебесная страна!

И ненастными ночами
громовой звучит набат:
это Петр гремит ключами,
обходя Господень сад.

ПСАЛМОПЕВЕЦ

Ибо прах ты и в прах
возвратишься.

Бытие, 3 : 19

Вера одухотворяет персть
от сердца до черт лица.
Вера меня научила петь
и восхвалять Творца.

Его Творенья мудрый курсив,
дивясь, разбираю я:
ядовитый ландыш - целебен, красив,
и великолепна змея.

Смысл бытия от меня сокрыт,
но я пою для того,
чтобы с враждебных сошли орбит
человечество и Божество,

сущность единую обрели,
как было в первой главе,
чтоб вечные дети всея земли
играли в вечной траве,

не зная о том, что, чем ближе смерть,
тем звонче голос певца,
что слаще ангела может персть
петь в преддверье конца.

ДЕСТРУКТОР

"Какой там внутренний мир? -
мясо, кости, мозги.
Какое там божество, кумир? -
в пустой синеве ни зги.

Какой еще Петербург? -
марсианский ландшафт Невы
во льдах. Под секирами пург
не сносить головы.

Какая еще любовь? -
тренье плоти о плоть
(ради огня, чтоб кровь
вскипала?), кровавый ломоть

Христов. Да и что Христос -
сладчайший мучитель наш? -
кому в державе берез,
Иуда, Его продашь?

Русак за Него не даст
и мятой трешки, шурша", -
так сбрасывает балласт
душа. Если есть душа.

ПАРТИТУРА ГРОЗЫ

На небеса, набрякшие грозой,
молчком глядит притихшая природа.

Долготерпенье русского народа
порою сходно с дремлющей гюрзой.

От первых крупных капель загустел
тревожный шорох на асфальте сером.

Дорога в рай попахивает серой,
покрыта штабелями мертвых тел.

Скворчит по кровлям ливень молодой,
шаля, танцует в окнах незакрытых.

На кухнях в оцинкованных корытах
крестили не водой нас, а бедой.

Над горизонтом радуга встает
в мельчайших брызгах ярким семицветьем.

Своим приснодержавным лихолетьем
мы заслужили божеский исход.

26 апреля 1997
Великая суббота

КУРОРТНЫЙ НАБРОСОК

Как карасей на сковородке,
на пляже вертим телеса.
В воде валандаются лодки,
шипя, дробятся небеса.

Напоминает о Сахаре
слегка взбарханенный песок,
и в электрическом угаре
приемник извергает рок.

Визжат, играючи, детишки.
Атон-Ярила смотрит вниз
на непобритые подмышки
провинциальных чаровниц.

Листва монашенкой лопочет,
ее щекочет ветерок.
Мое богоподобье хочет
холодной "колы", стройных ног

и, разумеется, бессмертья
(перевернувшись на живот).
Архангел составляет смету
и жвачку облака жует.

Как говорится, все при деле
и всяк хорош на свой манер.
Всевышний нежится в постели,
включивши кондиционер.

СУМЕРКИ

На лиловой холстине
розоватая позолота -
Исаакий в дыму закатном.

Волны качают небо,
месяц - как парус в профиль.
Река лилово дичает,
силясь гранит раздвинуть.

Корабельные краны -
скелеты морских чудовищ.
Ветер ласкает липы,
как жен своего гарема.

По-домашнему так сияют
огни пароходов заморских -
из Монровии, из Валетты.
Приближаются дали,
размыкаются горизонты,
но отчего так горько
здесь, на широком пирсе?

Оттого, что свобода
наконец состоялась?

ГОДОВЩИНА

С.Г.

1.

Желтые листья над черной водой.
Синева поседела, и ты - седой,

мой ангел-хранитель. С тобой вдвоем
Вавилона отравленный воздух пьем,

как любовный напиток, двенадцать лет.
Ночь мою освещает твой тихий свет,

голос твой наполняет мой горький день.
Для судьбы мы - удобнейшая мишень

как возможность единым ударом убить двоих.
Но как щит я выковываю свой стих

и тебя обнимаю, как перед большой бедой...
Желтые листья над черной водой.

2.

Мне горячей рукой не разгладить твои морщины,
не вернуть волосам смоляного цвета,
не отграничить следствие от причины -
не отодвинуть холодной Леты.

Я ведь тоже смертна, и даже вдвое
смертна в силу своих занятий
философией. Тело твое родное
достойно бронзы и мрамора, а не моих объятий

тщетных: напрасно, податливое, как глина,
оно еженощно лепится мной вслепую,
годы идут, и не вышибить клином клина,
и тебя из времени не извлеку я

даже с помощью этих словес печатных,
меж которых зыбится бледный облик,
словно рыба меж стеблей лилий печальных.
Для меня и теперь ты - прекрасный отрок,

вдохновенно читающий чьи-то ямбы
посреди расцветающего пейзажа,
не стоящий на скользком краю той ямы,
где мы все утрата, беда, пропажа.

3.

Жмемся друг к другу,
словно в последний день.
Словно завтра тебе - на войну,
мне - гобелены ткать.
Словно, ширясь, нас море разделит.
Но и тогда до тебя дотянусь
тихим призывом своим.

СЧАСТЬЕ

Целое небо тоски!
Полное море печали!

Звезды тоску увенчали.
Чайки печаль укачали.

На замке золотые Врата.
Кто-то идет с ключами.

ИЗ ПОУЧЕНИЙ РАМАКРИШНЫ

Иллюзия - пыль на стекле,
сквозь которое смотрим на мир,
но стоит ее стереть -
от нестерпимого блеска ослепнешь.

ГИАЦИНТ

В горшочке глиняном цветущий гиацинт
весною пахнет, Средиземноморьем,
и речи за кренящимся застольем
приобретают греческий акцент.

Еще немного - с тирсами в руках
мы двинемся, веселые вакханты,
по скифским гульбищам, покуда их куранты
бьют полночь века дикого впотьмах.

Что, Скифия, вся проповедь твоя,
когда б не Дионисова микстура?
И ухмыльнется висельно и хмуро
брадатый варвар, нам вослед плюя.

ХРОНИКА БУДНЕЙ

Меж колыбелью и могилой
друг с другом меряемся силой,
а побеждает в сей войне
упавший с пулею в спине...

Ничего не происходит.
Смерть приходит. Жизнь уходит.
Жизнь приходит. Смерть уходит.
Ничего не происходит.
Но вряд ли есть что-нибудь голубее
кладбищенских незабудок.

РОДИНА

Не гляжу в небеса, грозовому их зову не внемлю.
Кто-то должен любить эту скудную жизнь, эту бедную землю.

Кто-то должен топтать клочковатый нечесаный дерн
и безропотно стать перегноем, питающим терн.

Но покуда шипы обжигают живые ладони,
я хочу восхвалять, славословить хочу
хрупкий мир, что в лазоревой тонет

обреченности.

* * *

Шива босой танцует
на жарких угольях звезд.
Я иду по земле,
обжигая подошвы.

ПОТЕРЯННЫЕ ЧЕТКИ

1.
Ветер провинции

Быть может, и нет никакого Бога.
Быть может, и нет никакой души.
А есть ухабистая дорога
в российской сельской глуши.

Леса, да поля, да белесые реки,
да в клюквенных бусинах гиблая топь -
пейзаж, не нуждающийся в человеке -
царе природы, осколке толп.

Но теплится все ж в тесноте под спудом
людское излишнее бытие.
И церковь, меж изб уцелевшая чудом,
возносит неплодное тело свое

к пустым небесам, где безлюбы зарницы
и грозы бесчувственны в блеске слепом.
И только одни удивленные птицы
слышат молитву, кружа над жильем.

2.

О мертвой вечности скорбит
мое сознание ночное,
но волю сковывает быт,
и не Хранитель за спиною,

а три десятка тусклых лет,
прошедших в горестном распутстве.
Прощенья нет, спасенья нет,
а есть такое перепутье,

что ход какой ни избери -
грозит погибелью и ядом.
И лава траурной зари
вползает в мозг трезвящим адом,

как вкрадчивая анаша,
но рвутся вековые звенья,
и бьется темная душа
в агонии богорожденья.

3.

В черной оспе следов
заснеженный тротуар.
Какофония ртов,
выдыхающих пар.

Головоногих толп
мыслящая икра.
Александрийский столп,
лозунги, рупора.

Облик свой позабыть,
имя свое стереть,
в общем потоке плыть,
в общем хоре хрипеть,

стать семейством ворон,
облепивших портал,
как, погибая, Он
всеми живыми стал.

4.

Бог, которого нет,
на нас, которых не будет,
в антикварный лорнет
смотрит, следя, чтоб судеб

нити переплелись
так, что их не распутать,
даже выпорхнув ввысь,
даже хлебнув цикуты.

Расплескивая свой свет,
дрожит звезды могендовид.
Дым моих сигарет
вдыхает, кашляя, гуманоид.

И когда ты мне говоришь
"люблю", в окна входит небо
и замирает мышь
в раздумье над коркой хлеба.

5.

Дорогие вотще
убивались на тризне, -
в том же белом плаще
по ту сторону жизни

я иду вдоль реки,
и в конец перспективы
уплывают плевки,
трупы, презервативы.

И морская волна
примет все без остатка,
как душа, ведь она -
только лишь опечатка

в черной книге земли
и сродни укоризне.
И плывут корабли
по ту сторону жизни.

6.

Солнце соком брызжет -
взрезанный лимон.
В пышных снежных брыжах,
расфуфырен клен.

В воздухе игристом
жемчуг растворен.
Лик евангелиста
средь живых икон

в шапочках, в пальтишках,
с розами ланит, -
с вечностью подмышкой
время семенит.

От бесчинств Борея
оградив уют,
строки от Матфея
ангелы поют.

7.
Последняя свобода

Дурны дела иль хороши -
мы, грешные, судить не вправе.
Жизнь - заскорузлый сон души,
и только смерть - начало яви.

Нас всех, куда бы мы ни шли,
копя кровавые улики,
встречает на краю земли
свобода в старенькой тунике,

чтоб каждый на свою звезду
ушел насельником счастливым.
И я, быть может, прорасту
ерусалимскою оливой

в разгар весенних щедрых дней,
уже чреватых катастрофой,
чтобы в тени моих ветвей
Он отдохнул перед Голгофой.

ОСЕННИЙ КОСМОС

И снова осень входит в дом
с отравленным своим вином
в проемы окон и зеркал...
Я подставляю свой бокал.

Похолодало. Воздух сродни кристаллу, -
горло царапают острые грани
(кофе с толченым алмазом для падишаха).
Мерзнет нагая листва на ветру,
мраморный мускул судорогой сведен.
Холод сжимает пространство, и небеса
начинаются прямо над наждаком асфальта.
Их обитатели дышат угарным газом,
шарахаются от машин.
А выше - едва ли там кто-то есть,
скорее всего - только холод, холод пустот
и бессмысленных звезд вращенье.

ЛЮБОВЬ

Душа еще младенец, а уже
невестится и ластится влюбленно
к Тому, Кто всей громадой небосклона
любовно наклоняется к душе.

Он так велик, что ей не рассмотреть
Его черты - лишь ровное сиянье,
такое же, как и ее сознанье,
которому не внятны боль и смерть.

И не узреть бы, в белые цветы
вплетая алый с потайным восторгом,
ни стражей, занятых убогим торгом,
ни
      за нее
                 распятой
                                наготы.

1995

* * *

Кришнаиты на Невском -
танцующая клумба настурций.
В перспективе июля
синева небес - нежное тело Кришны.
Я твержу оранжевую молитву,
безмятежная вечность во мне танцует,
и со дна сознанья всплывают сестры
горделивых лотосов Вриндавана -
северные застенчивые кувшинки:
из темного ила неверья -
Присутствия чудные знаки.

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

Франциск Ассизский в сумасшедшем доме
взирает сквозь пробитые ладони,
не помня, почему они дырявы,

не помня, как их складывать в молитве,
смиренно пьет прописанной отравы
кругляшки, жертва не духовной битвы -

метемпсихозы. Истина больна,
ее врачует - нет, не просвещенный,
а с бомбою нейтронной обрученный -
рассудок. Разрастается война

по судьбам метастазами. Ученый
статистику сбирает, - времена
правленья Чисел. Стерты имена.
О скудный век, от чуда отлученный!

ОКТЯБРЬ

Темно и холодно. И плачут небеса
о поднебесном горестном уделе.
Деревьев порванные паруса
предчувствуют грядущие метели.

К коленям жмется, словно лист к земле,
притихнувшая зябливая киса.
Подрагивают капли на стекле.
Глядится город с комплексом Нарцисса

в пустую воду, где - ни корабля.
Размокли в парке сонные тропинки.
И бурая родимая земля
Постыдно чавкает и пачкает ботинки.

* * *

Мир на замок закрыт, и в нем
любой живет за счет другого,
смерть - пища жизни, жизнь - полова
небытия. И только Слово
возносится за окоем...

Научись у природы,
где все пожирают друг друга,
легко расставаться с жизнью,
как подросший ребенок - с куклой.

Лев, догоняющий антилопу, -
ничто, настигающее бытие.

Эта земля любит только
воинов павших,
их заключает в объятья корней;
и мозг прорастает чертополохом.
Грунтовые воды вливаются в сердце -
голубая царская кровь.

Кто устоит перед натиском мира
с его болезнями, старостью, смертью,
с кровожадной его красотой?

Во двор выходишь, как на тропу войны,
и весь твой боевой арсенал -
взгляд непредвзятый и слово,
простертое в беспредельность.

ЛЮТЕРАНСКИЙ ПАСТОР

"Что наша смерть? По сути - новоселье, -
мне лютеранский пастор говорил. -
И ей, в объятьях голубиных крыл,
приличествует грусть, но и веселье.

Ведь в лучший мир ворота отворил
нам Божий Сын, свершивший Воскресенье".
Глядел он бирюзово и весенне,
как незабудки с - нежилых - могил.

Но почему так страшен переезд?
Наверное, нам не хватает веры,
а вместе с ней - надежды и любви.

Быть может, жизнь - лишь ярмарка невест,
и ангелы - душ наших кавалеры.
Жаль, платье подвенечное - в крови.

С АМВОНА

Человеческая душа - единственное место,
где Бог и дьявол уживаются друг с другом.
И это - залог грядущего примирения,
если мы раньше не оскотинимся окончательно.

НА ИСХОДЕ ВЕКА

Снова Апокалипсис не сбылся.
Жизнь своим влачится чередом.
Смысл был, да весь, как мыло, смылся.
И не интересно, что потом.

Может, рай. А может, трупоедки.
Слушаю, как дождь в окне звенит -
запоздалый, вкрадчивый и редкий
дробный стук шестнадцати копыт.

УКАЗАНИЕ

Боль перетекает через край,
и в крови растворена отрава.
- Подскажите, бабушка, где рай?
"Там, за крематорием, направо."

* * *

В раю гуляют андрогины,
как мы с тобою вдоль реки,
несхожи так и так едины,
друг другу - шторм и маяки.

Какая сладкая забота -
с тобой срастаться день за днем!
Пурпурноротого Эрота
смесь приворотную мы пьем -

кровь виноградную. Скуделью
одной нам быть в конце пути,
чтоб в неслиянно-нераздельном
единстве в небеса войти!

* * *

Такие нынче времена,
что и церковные оконца
все зарешечены. Темна
страна под помраченным солнцем,

чей свет божественно-живой
взрастает из того же мрака
и занесен над головой,
как дикий нож в руке маньяка.

МАЕТА ПОЭТА

Опять уподобления, опять
иносказаний конь обиняковый
пошел скакать, а вслед - борзая рать
условностей, подмен, и бестолковой
толпою толкователи вдали,
сощурив близорукие нули.

Прочь, смерды! Несварением души
я мучаюсь от суррогата чуда:
про крылья за спиной сколь ни пиши -
ни перышка не вырастет оттуда.
Когда бы ты и впрямь летать могла,
Хотя бы падалью в когтях орла!

* * *

На солнце круглом, как плечо Елены,
не видно пятен. Нет ни одного.
Простое световое вещество
без примесей. И так же совершенны

все прочие творения Его.
Откуда же смешения, подмены?
И волны с гребешками нежной пены,
того гляди, поглотят божество.

Непотопляем вечности корабль.
Но что-то есть в приливах и отливах
от колебаний дьявольских, глумливых,

как будто хочет этот мизерабль,
воздушную раскачивая лодку,
привить Вселенной блядскую походку.

РЕИНКАРНАЦИЯ

Быть может, я давно мертва:
под плебса вой революцьонный
на эшафот окровавленный
моя скатилась голова,

или в империи берез -
как неисповедимы судьбы! -
меня спалил в родной усадьбе
бунтующий великоросс.

И непонятно, кто в ночи
в одной батистовой сорочке
сейчас выводит эти строчки
при свете ласковой свечи.

ВЕГЕТАРИАНКА

"И в мяснике я вижу палача!" -
она мне с жаром говорила.
А шуба колыхалась на плечах -
Безвестных белок братская могила.

* * *

Гляжу на серый дворика асфальт,
на желтые облупленные стены
и думаю: живи здесь древний скальд,
для творчества он отыскал бы темы?

Вот по двору гуляет тощий кот,
лысеющий от голода и грязи.
И в целом жизнь окрестная течет
в обыденном однообразье,

что порождает бунты и террор,
священных войн кровавые приливы...
А грезится с Исусом разговор,
А снятся гефсиманские оливы.

ТЕЛЕГРАММЫ

"Я приеду, когда зацветет медуница..."
"Я приеду, когда заволхвует кукушка..."
"Я приеду, когда забагрянятся клены..."
"Я приеду, когда затанцуют снежинки..."

...Медуница на свежей могильной плите.

ПЧЕЛА НА ЛЕВКОЕ

Тишь. На просторе полей
страстно сплетаются стебли,
солнечный льется елей
на изобильную землю.

Мертвые спят под землей,
снится им синь без предела.
К свету цветок нагой
тянет стыдливое тело.

Воды речные текут
в сонном утробном покое.
Пчелиный отраден труд -
цепко прильнув к левкою,

сладкий цедить нектар
с солью костей истлевших -
жизни и смерти дар
взаимный, щедрый, утешный.

Просится на карандаш,
ласковым дышит весельем
мирный такой пейзаж...
перед землетрясеньем.

ПЕРЕМЕННАЯ ОБЛАЧНОСТЬ

1.

С шелестящим стеклянным звоном вниз по Неве ползет,
словно лава из кратера на черно-белой пленке,
источая шампанский холод, ладожский майский лед
в видоискатель молоденькой путешественницы-японки.

С сигаретой, навеки вросшей в угол кривого рта,
не спеша выгуливая - бультерьера похлеще - скуку,
я смотрю, как на город натягивается темнота -
как чулком на добычу свою гадюка.

За полгода зимы что-то смерзлось вконец во мне
до алмазной твердости, без желанного, впрочем, блеска.
Хорошо бы - коса на камень! И ржаветь на песчаном дне,
как "Титаника" некогда фешенебельная железка.

2.

Как умеет, ворона поет хорошо:
с хрипотцой под Высоцкого искренний голос,
неуместный, как хною подкрашенный волос
поварихи в тарелке с пурпурным борщом, -

неуместный, как я в прагматический век
со своим мистицизмом от Ауробиндо,
со своим еретическим взглядом поверх
куполов, над которыми, впрочем, не видно

рая. Тускло мерцают нарциссы в стекле,
пивом пенится ливень в гнилых водостоках.
Боже, пять миллиардов людей на земле,
отчего же, о Господи, так одиноко?

3.

Мимо парадных, пахнущих готовящимися харчами и табаком,
по набережным, длинным, как кривда Змея,
мимо мраморных братьев, вскормленных солнечным молоком,
ставших общим местом музея,

я бреду и бреду в полинялом своем плаще,
вечном и ветхом, как в отчем доме -
стена, что снаружи держится на плюще,
а внутри - на висящей на ней иконе.

Загребая пространства асфальт, древесину, металл,
я бреду и бреду, ибо в тысячелетье новом
можно верить только земле, которую сам топтал
и возделывал плугом, кайлом и словом.

СКВОЗЬ СНЕГ

Жизнь с перевесом в пользу смерти
как мне постыла, ангел мой!
И я забыла в круговерти,
что означает: путь домой.

В плену жилого неуюта
я бьюсь, как муха о стекло,
то об ущербность Абсолюта,
то об его добро и зло,

переходящие друг в друга,
как явь и сон, как день и ночь.
И фиолетовая вьюга -
глухих небес слепая дочь -

перстами хладными снежинок
анфас ощупывает мой.
Сверкающую пыль с ботинок
стряхнув, иду. Когда б домой!

В какой-то грязно-желтый флигель,
в парадник, пахнущий мочой.
И как бессонный Уленшпигель,
твержу в сумятице ночной:

стучится пепел в мое сердце
любовей, заповедей, дружб.
Но нечем духу обогреться,
раз он земле и небу чужд:

земле, распадом зараженной,
и небесам - венцу тщеты.
А дом - опять-таки казенный.
И кто же, ангел мой, кто ты?

ПАРИЖСКИЕ СТРОФЫ

Из ветхого рая струится лазурь, превращаясь в тень
под растопыренными перстами каштанов.
Майский добела раскаленный день
преломлен в хрустале фонтанов и ресторанов.

Зеленая Сена, успевшая стать моей
кровью, слюной для звучания местной кошачьей речи,
на груди - ожерельем опаловых фонарей;
и мосты, как пловчихи, широкоплечи.

Пресловутая башня выглядит издалека
фиолетовой литерой А, и Париж петитом
вкривь и вкось набирает рассеянная рука
времени, жующего с аппетитом

собственных чад, но не парадный лоск
серовато-жемчужных стен и чугунных кружев.
Что намечталось в юности - все сбылось,
золотое несходство с реальностью обнаружив.

Сядь на плетеный стул, пей свой caf'e au lait,
дай вертлявой цыганке полфранка, чтобы замолкла.
Это место, быть может, - лучшее на земле,
и поэтому здесь не задержишься ты надолго:

отзывает тебя - своего самозванца-посла -
государство Беды в проступающих бурых пятнах.
И Сакре-Кёр, в синеве возносящая купола,
напоминает родимый пенек в опятах.

Очевидец распада последней империи, что теперь
охать на площади, где некогда гильотина
бесперебойно работала? Сумма людских потерь -
прибыль истории. В сумку из дерматина

опусти пару булочек сладких и шагай наугад
по однообразно-прекрасным вышколенным кварталам,
ублажая ум просвещенный и пресыщенный взгляд.
Здесь находится дело цветным, картавым,

и сорокам, и горлицам. Рододендрон в цвету
символизирует только то, что пора настала
цвести рододендрону. Ни прокричав "ату!",
ни прибегнув к посредству магического кристалла,

не прорваться сквозь здешний нормальный круговорот
здравого смысла и работящих будней
к метафизическим безднам, в которых запойно пьет
населенье отчизны тем беспробудней,

чем возмездие ближе. Не метящее в ферзи
многолюбивое сердце снеси в медицинский утиль ты
иль - от восторга трепещущее - водрузи
на ажурные башни Святой Клотильды.

ПОПЫТКА ЭПИКУРЕЙСТВА

Хорошо просветленными летними вечерами
не думать о том, что съедено будет червями
это бедное тело с его мечтами
о бессмертии, вечности и т.п.,
жить на полную мощность, без передышки,
либо просто валяться с мудреной книжкой
иди даже с градусником подмышкой
на продавленном канапе.

Но на что мне сдалась эта жизнь, покуда
барыши пересчитывает Иуда,
и все нет и нет воскресенья чуда,
и немотствуют волглые небеса,
словно в рот летейской воды набрали,
а вороны жируют на поле брани,
и при облике волчьем вполне бараньи
местных пастырей голоса?

Так на что мне жизнь, если нет в ней смысла,
если правят ею не боги - числа,
а вино причастья, увы, прокисло
за две тыщи преступных лет,
если вечность не ждет меня за чертою?
Неужели с житейской смирюсь тщетою,
с плотоядной вселенскою пустотою?
Черта с два! Бога ради! Нет!

6 августа 1998

ЛУЧИ И РУЧЬИ

1.

На небесах, крахмальными крылами
распахнутых, - фиалковая цвель,
и в ней пиит нащупывает цель,
парящую над синими лугами.
Он, мудрый грек, воспевший карусель
смертей-рождеств, расплескивает пламя,
как факел на ветру: "Роднит с богами
нас творчества фригийская свирель!"

Многолюбивым миртом увенчай
свое чело и пой, пока поется!
Нет денег на фалерн - заварим чай,
лимона ломтик - маленькое солнце:
довольно света, чтобы без помарок
черкнуть Творцу: спасибо за подарок.

2.

И вновь зима и тишина могилы.
Огни Святого Эльма на ветвях,
фосфоресцирующие впотьмах.
И солнце близорукое, в полсилы
глядящее, как носят на руках
то ль Ассурбанипала, то ль Аттилы
останки чудотворные - тротила
эрзац. Урбанистический размах

хоругвей бронзового декаданса
и черный конус тлеющих небес
ввиду криволинейности пространства
как будто дразнятся, как будто бес
играет с зеркальцем. Но возлежит снегами
нагая в безупречной амальгаме.

3.

Расплющенные бьются небеса
о бездыханное стекло дисплея,
вдали певуче плачет Лорелея,
змеится в волнах русая коса.
Распахивает детские глаза
Бог, в электронной глуби голубея,
мерцает виртуальная лилея,
скрипичные уключин голоса.

Поверх земной напраслины пиит,
компьютерной забавой поглощенный,
в ингерманландском мареве парит,
как в истинную веру обращенный,
на мир железный не держа обиды,
вниз головой, как житель Антарктиды.

4.

В Испании, должно быть, апельсины
уже цветут и трудится пчела
над ароматным лоном, даль тепла
в упругости раздутой парусины.
А здесь еще земля белым-бела,
безлюбые бесплодные осины
глядят глазами беспризорной псины
на великодержавные дела

нищающих рабов. Черт догадал
родиться здесь с душою и талантом,
как "наше все" в сердцах произнесло!
Но - дактилоскопический бокал,
гитара с жеваным жеманным бантом
и песня, песня всем чертям назло!

5.

Опять войну пророчит воронье
и лучший снайпер прячется за тучей.
Но гиацинта аромат певучий
теплом наполнил утлое жилье.
Доволен скарабей навозной кучей,
и не пристало мне хулить свое
болото: есть еда и есть питье
и плеск цветочных ласковых созвучий.

Попробуем непрочный мир сберечь
наперекор эпохе, вопреки
имперской смуте, обагрившей веси.
На то и поэтическая речь,
что не добро, клюющее с руки,
а зло нуждается в противовесе.

6.

Все небо в голубиных кружевах,
и солнца луч - игла золотошвейки.
А влага из архангеловой лейки
блестит росой на ледяных цветах.
Свободных крыльев радужный размах,
потопленные в скверике скамейки,
невольничьи рулады канарейки
в открытое окно. И мир в руках -

сырой, жемчужный, как последний снег, -
в прощальное свое рукопожатье
всю силу будущих метаморфоз
старается вложить. Уходит век
в свое былое, темен, как заклятье...
Прохладный поцелуй продажных роз...

7.

Как благовест, торжественно вплывая
в окно и в сердце, отвращает ум
от нелюдимых ядовитых дум
мелодия печальная живая.
Ей улицы разноязыкий шум,
клаксоны, дребезжание трамвая
подыгрывают, не перебивая,
и дудочка вступает наобум

хипповая. Оркестр, не то костер
смычками в небе искры распростер,
раскрыта вечность, словно партитура.
По черно-белым клавишам бежит
заблудшая душа, как Вечный Жид:
стих Иисуса, Магомета сура...

8.

Очами голубого перламутра -
инопланетными - обводит окоем
кот на карнизе. Мы с тобой вдвоем
следим, как протекает Брахмапутра
вдоль питерских трущоб, небытием,
как госпитальное рябое утро,
попахивая, медленно и мудро
настаивая, в общем, на своем:

на том, что эта жизнь - разбег, разгон,
чтоб, оттолкнувшись от черты известной,
в конце концов иль воспарить над бездной,
или в нее скатиться кувырком.
Чем, совесть, обернешься впереди -
крылами или камнем на груди?

9.

Лежит тигровой шкурою закат,
приятно щекоча босые ноги
Творца, ходящего в Своем чертоге,
что из библейских выстроен цитат -
из перлов из провидческих. У многих
здесь, в мире, где свирепствует распад,
в зеницах отражен эдемский сад.
А по Неве плывут единороги.

Собаки, кошки, что делили с нами
соленый слезный хлеб житья земного,
в посмертии нам встретятся опять.
И следом за египетскими снами
в неверный Назарет вернется Слово
немеркнущею славою сиять.

10.

С.Г.

Вокруг тебя лазурное свеченье
мне чудится. Безумье? Так и есть.
Но для меня ведь ты - благая весть,
и откровение, и утешенье.
С тобой я знаю: это в нашу честь
в черемухе клокочущее пенье,
и обещает вечное спасенье
нам кровель вечереющая жесть.

Покуда ты со мной - я не боюсь,
что гибель нас поглотит без остатка,
шторм укротив в ликующей крови.
Доказывает наш с тобой союз:
смерть - в книге судеб только опечатка,
ее исправит киноварь любви.

11.

На дух измученный нисходит благодать
в охранных крыл прохладном колыханье,
от нежности заходится дыханье
и хочется деревья целовать.
Апрельский дождь из солнечной лохани -
лихая шлемоблещущая рать -
штурмует окоем за пядью пядь,
в аккордах Фредерика затихая.

Я чувствую березового сока
движение и напряженье мышц
листвы в набухших почках розоватых.
Я вместе с миром! Как звенит высоко
грачом благовествующая мысль
... в когтях вопросов гибельных, проклятых!

12.

Река под солнцем - словно хвост павлина,
и хоть у берега еще теснится лед,
нагую плоть уж выставил народ
у петропавловского равелина.
Как разнокачественна, дух пустот,
твоим дыханием затепленная глина!
И в ней весна блудит, как Мессалина,
и к Пасхе Магдалиною идет.

Еще вчера пурга срывалась с неба,
а нынче свечи выпростала верба
и ледяной истаял сталактит.
Рукопожатие зимы и лета -
апрель! И солнце Нового Завета
так ласково Данаю золотит...

13.

Еще пурпурно-серы дерева,
зеленый цвет отсутствует в палитре.
До Бога не дошедшие молитвы -
сухая прошлогодняя листва.
Всё - тяжбы. Не рассудишь без пол-литры.
В огонь! - он искреннее, чем слова,
и он - завершье веры. Пусть трава
обходит очаги духовной битвы,

природный нерушим круговорот,
и пепелище тоже зацветет,
а запах ада заглушит мелисса.
Нам говорит свидетель лучших дней,
что появленье бабочки важней,
чем назначенье нового министра.

14.

Блестят до глянца вымытые окна,
распахнутые в изумрудный мир.
Неважно, что асфальт протерт до дыр,
чумаза штукатурка. Все ж волокна
дождя пронзительней, чем струны лир,
звучат, и туч лиловые полотна
не то что Гойю затмевают плотно,
но даже Феба. Соловьиный клир

возводит пеньем лучший храм на свете,
где троеперстие - вишневый цвет
и в человеке надобности нет.
Слезами окропив пространства эти,
надеяться мы вправе лишь на то,
что наша мысль одушевит Ничто.

15.

Волнующийся шелк большой воды
в опалово-лиловых переливах,
и резкий возглас чаек торопливых.
Неправильные милые черты
средь незнакомых, но, как мы, счастливых,
и нежной европейской красоты
разбросанные там и сям следы
в нордическом варьянте. На оливах,

иль на березах держится - Бог весть! -
лазурь, которую живописует
безвестный Винчи в отблесках зари,
но жизни смысл сосредоточен весь
на кончике перста, что указует
на купол Исаакия: "Смотри!".

13 марта -30 апреля 1998
Васильевский остров

ПОД ЛЯЗГ И СКРЕЖЕТ ЭПОХИ

Как душно и тесно
в пространстве ничьем бесконечном!
Душа не невеста
в лебяжьей фате подвенечной -

наложница века,
поправшего горний порядок.
Двуглавый калека
имперский по-прежнему падок

на падаль, и снова
нет в пище ему недостатка.
Воскресшее Слово -
пробитая в тире "десятка" -

как сердце, мишенью
маячит на куцем просторе.
Исходом сраженья
пребудут лишь ветер да море,

ведь пена венчает
равно и царя, и холопа.
Культурно дичает
там, за горизонтом Европа:

еще не остыли
костры инквизиций, газовни.
На лагерной пыли
в России возводят часовни.

И я, понимая:
жизнь старше и шире рассудка, -
чаёк попиваю
среди мирового абсурда.

СТАТУЯ БУДДЫ

Ты смотришь в мир, не поднимая век.
Меж тем, нет в мире ничего прекрасней
блестящих глаз, какими человек
в сумятице житейского ненастья
на свой удел заоблачный глядит.
Но ты, конечно, видишь дальше, глубже,
чем даже прозорливейший пиит,
из амальгамной черпающий лужи
все знанья о божественном. Ведь ты,
бликуя в полумраке медной плотью,
сам - божество: зиждитель пустоты,
вершащий рост ее и плодородье.
Тотчас уходит из-под ног земля,
когда почувствуешь твое касанье:
ты орошаешь тучные поля
исчезновения и угасанья.
И вся природа полнится тобой,
во всех вещах сияет пустотелость
твоя, крошится под твоей стопой
материи слепой окаменелость
и превращается в надзвездный ток
безвременного чистого пространства.
Его как расцветающий цветок
увидеть можно, если постараться,
на обнаженном, как луна, пупе
твоем: равняя малость и огромность,
ты так сосредоточен на себе,
что все вокруг вмещает эта полость.
Безблагодатный старший брат Христа,
посмертная существованья кода,
твою улыбку много лет спустя
повторит Леонардова Джоконда.
Но кто пройдет твой восьмеричный путь,
звучащий окончательной октавой,
в глаза твои кто сможет заглянуть,
повернутые внутрь? О Боже правый,
когда бы я могла...

ТРИПТИХ ЛИВНЯ

1.
Слезы

О негасимый огонь, о вечная любовь,
лей слезы везде, где пламя твое
разгорается и обжигает, и да
омоется слезами множество сердец,
тобой опаленных!

Фома де Жезуш

Евангелие от клена листает июльский ливень,
акварелью размытой струится соседний дом.
Нет никого в целом свете меня счастливей,
когда я плачу вместе с дождем.

Сладость Мертвого моря в слезах соленых,
от преизбытка сердца молчат уста.
Не меня ли оплакивают в хитонах своих зеленых
клены, как я - Христа?

"Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?" -
благословенно жало этой жгучей тоски.
Исключения не подтверждают правил,
но горячей кровью стучат в виски.

И святая банальность - сестра привычки -
со скрижалей глазами чуда глядит на нас,
жизнь чужую берущих, как собственную, в кавычки,
смерть свою, как чужую, прячущих про запас.

Отдались, Господь, позволь о Тебе поплакать
и запретное яблоко съесть, не поморщась, чтоб
просияла лазурью пасхальная черная слякоть
и пустым оказался Гроб!

2.
Чаша

В струящихся руках дождя -
небес расплесканная чаша,
в которую чуть погодя
польется пламенная наша

кровь, и, ужасным сим вином
смочив уста, рекут нам боги:
бездонность-ночь с полуднем-дном
отождествляется в итоге.

И для бессмертных нету зла:
змее - носительнице яда -
яд не опасен. Нам узла
не развязать, да и не надо,

скрепляющего дух и плоть, -
сама веревка перетрется.
Любви надкушенный ломоть
Господним телом обернется

и обмакнется в Божью кровь, -
земля сквитается с Голгофой, -
и окончательная новь
взойдет обильной катастрофой,

и будут явлены очам
умом взыскуемые бездны,
восстанут жертвы, к палачам
прильнут прожорливые бесы...

Все это будет. А пока,
к трезвящей чаше приникая,
мужай, душа, крепчай, рука,
продолжим, брат, осаду рая!

3.
Пьяный поэт

Помраченье небес над чухонской песчаною почвой,
неподвижная хореография лип,
и ни вести благой с голубиной вечернею почтой,
лишь дождя предосеннего всхлип.

Кто-то флейту терзает на ржавых промозглых задворках,
какофонию судеб играя с листа,
кто-то тащит, кряхтя, домовину свою на закорках,
как дряхлеющий отчим - Младенца Христа.

Вымирают античные боги вослед динозаврам,
только Бахус с Аидом царят пополам:
со святого Олимпа исправно несет перегаром,
расширяет границы подземный бедлам.

Пей и дохни, а если даруют тебе воскресенье -
пей и дохни, и так - до скончанья веков.
Разве нам обещали покой и тем более - счастье, веселье?
Лишь немолкнущий дребезг подков

жеребцов Иоанна. Сквозь иконописные лики
проступает хохочущий череп конца
меж бессмертных стеблей лебеды, повилики,
и в зерцале - заместо лица.

Помраченье небес. Вороная труба над котельной -
чертов палец, душе указующий путь,
недоступный уже. И серебряный крестик нательный
давит, словно могильный, на грудь.

ЗИМЫ ПРИЖИМИСТЫЙ РЕЖИМ

Наследный день задушен облаков
подушками, и царствует безродный
январский сумрак. В тесной и холодной
тюрьме пространства скрежеты замков -

материковый заскорузлый гнет.
В пустыне ночи не сыскать Синая,
и кружит жизнь, себя не узнавая, -
в державной бочке забродивший мед.

И я, неповоротливый Восток,
в твоих объятьях - как в медвежьей дреме.
О если б - солнца узкие ладони,
лазурной свежей легкости глоток!

Эллады бодрой корабельный ход,
война, переходящая в торговлю...
Сугробы оккупировали кровлю,
крепчает на реке зеленый лед.

И все к тому, чтоб навсегда уснуть
в своей насквозь прокуренной берлоге.
Лукавы, злобны греческие боги,
и жертвоприношеньем не заткнуть

их ртов, зияющих, как пасть небытия.
Что проку от бессмертных истуканов?
На донышке Сократова стакана
свобода размещается твоя,

Эллада милая...

БИТЦЕВСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Там в промытые окна входил закат
и малиновый диск на стене сиял
над пианино, вписываясь в квадрат
багета с комплексом синих скал.

Там с высоты последнего этажа
открывался вид на лесной массив,
уходящий за горизонт, держа
облака на плечах. И, вдвойне красив

оттого, что далек, о пяти головах собор
позолотой облупленною блестел,
а внутри громоздился архивный сор
и портрет сатаны в алтаре висел.

Там в усадьбе изгнанников Трубецких,
где любимец Софии* закончил свой
путь, поправлялись от дел благих
ветераны незримых идейных войн.

А еще там был одичалый сад,
где крапива, полынь - в человечий рост,
где под присмотром яблонь века подряд
мы резвились, дети, до поздних звезд.

А еще - о тропы лесные, о
по оврагу папоротники, хвощи!
Ветерком подхваченные легко
мушкетерские - из простыни - плащи!

Каждый день был огромен, как вся Твоя
вечность, Боже. Не Ты ли, прибрав к рукам
первобытный рай мой, сделал вдруг те края
недоступными для меня, как храм -

для Марии Египетской некогда? И сейчас
я могу приехать туда, войти
под зеленые своды, и нежный кленовый Спас
просияет в листве в ответ на мое "прости",

но уже не будет той свежести, тайны той,
когда всё - впервые и навсегда,
той влюбленности, в воздухе разлитой,
ибо сердце - пустырь, а душа - седа...

Соловьями ликует опушка, что твой Моцарт,
сад цветет, как безумный, зависнув на верхнем "до",
в церкви - розы и свечи. И вновь закат
входит, исправен, в родительское гнездо.

Старой худенькой мамы усталый лик
в сумерках кажется вправленным в ореол
нимба. И не поворачивается язык
о разновидностях религиозных школ

толковать. Лучше пить свой чай и смотреть на свет,
одушевляющий нищенский чистый дом,
ибо все равно ведь меня здесь нет,
но тем более нет меня в месте любом другом...

БЕССОННИЦА

В небе сумрачном луна,
как снотворная таблетка.
Не поможет и она.
Задымится сигаретка,

приманю на сладкий дым
привередливую музу:
живы мы, пока творим,
вопреки ее союзу

с перевозчиком, что нам
отворяет воды Леты
с нашей кровью пополам.
Если что-то не воспето,

значит, кто-то не живет,
потому что лишь сознанье
смысл живительный дает
содержанью мирозданья.

Даже недреманный Бог
жив, покуда окликаем;
и пока Его чертог
мы зовем блаженным раем,

он является таким.
Но и человек без Бога -
только погребальный дым
и без путника дорога.

Так глядятся в поздний час
небо и земля друг в друга, -
два возлюбленных супруга,
не смыкая томных глаз.
Древний факел не погас.

НА ОТЛЕТЕ

Дохнуло таяньем и тленьем -
и вот скудель тесна душе:
резвиться б ей в лесах оленем,
цвести кувшинкой в камыше!

Все меньше в ней людского, злого,
все больше неба и лучей,
и дар пифийского глагола
уже не нужен, легкой, ей.

Она, как лебедь на отлете,
в союзе с инобытием
живет в возвышенной заботе.
Пока мы спим, галдим, жуем,

она распластывает крылья,
нащупывает путь впотьмах,
и до последнего усилья
остались дни, минуты... ах!