ПРОСТРАНСТВО

В лицо мне веет холодом пустот
из глубины всклокоченной Вселенной.
Что ей во мне - ее частице тленной?
И сладостная жуть в груди растет,

когда пытаюсь отследить маршрут
кометы, голубя, своей же мысли.
Космические большаки раскисли,
повсюду хлябь, и зыбь, и неуют.

Заглянешь милому в глаза - а там
такие кручи, дебри и пучины,
что вряд ли страстью сжатые пружины
постели к парадизовым вратам

подбросят нас. И мы плывем во тьме,
как пассажиры Ноева ковчега,
по две бездонности на человека:
одна - вовне, не меньшая - в уме.

И только тот, кто черств и непевуч,
надежностью коварной обморочен.
Какое счастие, что мир непрочен,
непредсказуем, зыбок и текуч, -

скорее существо, чем вещество:
богоподобье. Или Божество.

СИЛУЭТ В ОКНЕ

Ты жила высоко, высоко над землею,
что не делало мысли возвышенней, но
расчищало пространство: при взгляде в окно
ты встречалась глазами с невинной зарею,

со стыдливой луной или с мудрой звездой.
Что осталось от женщины гордой и грешной? -
только блюдо с нетронутой ранней черешней,
да тетрадка с никем не прочтенной бедой.

То не миро слезой увлажняет икону,
это жизнь на прощанье туманит стекло:
переезда последнего время пришло -
вот и облако подали прямо к балкону.

* * *

До какого накала Ты хочешь, чтоб я дошла?
Разве можно сгореть окончательней, чем дотла?
До той степени боли, когда исчезает боль.
И моря отступают, и высыхает соль

на ладонях, воздетых к бесчувственной бирюзе.
Целый мир отражен - и не тесно ему - в слезе,
что скользит по скуластой пустыне в небытие,
впрочем, как и пустыня сама. И возможно, что все Твое

мирозданье и есть лишь скупая Твоя слеза,
безысходного одиночества перл, сезам,
барахлящий на выдохе место-именья "ты"
за избытком места-без-имени - пустоты.

НОЧНЫЕ СТРУНЫ

О, не гляди печальными очами,
отчаясь, в очарованную ночь,
где фонари початыми свечами
час отреченья чают превозмочь.

О, не зови отрадную погибель -
ты ей пропела лучшие стихи.
В раскаяния раскаленный тигель
кидай черновики судьбы - грехи.

Холодных стен постылого жилища,
как камня философского, коснись
и золотом, что в грязь зарыто нищим,
ты Богу неимущему приснись.

* * *

Мне осталась, должно быть, одна дорога -
монастырская, под "кирпич".
Пусть меня натаскают всерьез на Бога,
как охотники - псов на дичь.

Если дух, как нюх, обострен чрезмерно,
свой же смрад ударяет в нос:
на распад обреченное пахнет скверно,
как в стекле вода из-под роз.

Будет мне из пыли келейной платье,
хлеб из зерен Христовых притч.
Для душевных услад - на стене распятье,
а для плотских - ременный бич...

КАРТОФЕЛЬНАЯ ОДА

С дымком картофель чернокож
до синевы, как готтентоты,
а на разломе бел, как готы
иль кельты - тут не разберешь.

В руках приятственная дрожь
крестьянской опосля работы.
И тлеющий костер похож
на город - ночью с самолета,
на взломанный фамильный сейф
какой-нибудь графини вдовой,
за коей волочится шлейф
недоброй, но правдоподобной
молвы.
                В селе темно. Цветы
черемухи - как саван рваный,
как если бы свои персты
Фома вложил в Христовы раны.

Картошка стынет на ладони.
Отрадна трапеза на лоне
природы! И влюбленный кот,
словно под пытками, орет.

Что только ум ни приплетет
к простой и величавой правде
присутствия! Со львами в прайде
он не мою ли кость грызет?
По крайней мере, неспроста
глядят из каждого куста
графини, готтентоты, львы
и чей-то голый зад, увы.

О произвол ассоциаций!
И с ним - метафор беспредел!
Как из индейских резерваций
отравой начиненных стрел
салют - в честь всех цивилизаций!

Картофель на разломе бел,
как лоб святого мертвеца,
как фартук хлебопродавца,
как свет в глазах христопродавца,
так бел, что хочется придраться,
ведь незапятнанность особо
нас провоцирует на злобу:
нас раздражает белизна,
покуда нет на ней пятна.

Птенец чирикает на сливе.
Костер, отмаявшись, погас.
И я скажу в благом порыве...
да нет, потом... да нет, сейчас:

о, горше крестных мук порой
подагра, язва, геморрой,
ангина, остеохондроз
и в белом венчике из роз
шизофренический психоз -
революцьонный брат матрос,
себя целующий взасос
в татуировку на запястье
с изображением распятья.

Ночь. Мы с картофельного поля
бредем, лопаты волоча.
Барбос, в сторожевой юдоли
на наготу луны ворча,
бряцает цепью, моралист.
И как слеза блудницы, чист
просторный воздух...

НАПОСЛЕДОК

Мнимо все, только смерть не обманет,
отнимая меня у меня.
Всхлипом, взрывом ли истина грянет, -
знаю, нет ослепительней дня,
чем великая ночь за чертою
закоснелой оседлости душ.
Легкий флирт божества с пустотою -
как по шелку китайская тушь.

И уже я приемлю привольно
(потому, что меня уже нет)
все, что ранее ранило больно,
что терзало и застило свет.
Вот он, свет - без границ и предела.
Отчего же такая тоска
по тебе, неуклюжее тело,
что навек гробовая доска

скрыла? В сущности, много ли надо,
чтобы в рай превратилась юдоль?
Синеватая кисть винограда,
черноморская сладкая соль,
непослушные детские пряди
материнская треплет рука,
и вопрос "эта жизнь - чего ради?"
прямо в сердце не жалит пока.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ФИОЛЕНТ

Я уйду постепенно,
скользя в забытье по ступеням
древней лестницы стертой,
ведущей на пляж Фиолента,
с крутизны нисходящей, похожей на узкую ленту
из прически античной купальщицы.

Впрочем, истлели
и соленые косы, и оброненной ткани основа,
лишь уток, как белесые кости,
рассыпан по склону.

Как из бедных ракушек разорванное ожерелье
на зеленом велюре в шкатулке,
чье донышко - море,
крышка - небо с лунным замком; обожая истории,
сочиненные Клио,
щедро на такие подарки щербатое Время.

В волнах иссиня-черных -
удвоенных скал пантомима.
Та купальщица - я, и, быть может, еще не однажды
я по лестнице древней спущусь и взойду,
лишь меняя одежды
век от века.
Но только едва ли.

И - мимо
златоперого этого мифа, медвяного самообмана
в никуда. И вокруг - никого, только ветер.
Почему-то весной неотвязнее мысли
о смерти...

* * *

Да растворится сотворенный
Тобой столб скорбный соляной!
Когда сольюсь с волной зеленой
Твоей, что станется со мной?

В копилку мирового горя
я лепту горькую внесу...
Заметит ли, вздымаясь, море
в него упавшую слезу?

На гребне пеною вскипая,
мелькнут русалочьи черты.
Но, Боже мой, кто я такая,
чтобы меня заметил Ты?!..

* * *

Я переполнена Тобой, -
тонуть естественней, чем плыть.
Я перестала быть собой,
я перестала просто быть.

Здесь все - Твое. Входи, владей,
Творец начала и конца.
В саду идей, в толпе людей
не встретишь моего лица:

Твой лик, очей Твоих огни
во всем, что ново и старо.
Меня ж - Адамово ребро -
на место прежнее верни.

У НИКОЛЫ МОРСКОГО

И опять бередит Твое Слово
все трепещущее естество.
На полу у Николы Морского -
отпечаток чела моего.

Да, я знаю, что все наши слезы,
что мерцали украдкою тут,
расцветут пред Тобою, как розы,
словно свечи, из мрака взойдут.

Но не стоят они ни единой
капли крови пречистой Твоей.
А рассудок коварною льдиной
незадачливых нас, рыбарей,

увлекает в открытое море, -
о, как сердце погибели ждет -
как свиданья с Тобою! - и вскоре -
вдруг сейчас? - оно произойдет:

Ты вернешься, не суд с наказаньем,
а целебное чудо верша.
И согласно со всем мирозданьем
восскорбит, возликует душа.

ПОБЕРЕЖЬЕ

Все оттенки розового, голубого,
фиолетового - весна
ранняя ласково ранит снова
и по-новому: новизна -

время славно рифмует! - видней в повторе,
как любимое изо дня в день лицо.
Так часами можно смотреть на море,
щурясь от солнца, потягивая винцо,

становясь пейзажа случайной частью -
нет счастливей участи! - наравне
с кипарисом, чайкой, рыбацкой снастью,
кружевными оборками на волне,

различать начиная Того, Кто, скажем,
столь велик, что всегда - в меньшинстве,
Кто, устав быть вечностью, Сам пейзажем
стал... В живой синеве

столько нежности, состраданья, света!
Лишь философ, что твой маньяк,
ходит-бродит, поблескивая ланцетом
вопрошанья "пошто?" да "как?"

НОЧНОЕ КУПАНИЕ

Вот и горький покой
кипарисовой темной аллеи,
вот и ветра гривастая рысь,
и подлунные волны белеют.
И ты катишься в них,
вычитая из черт Водолея

смертный контур - свой профиль
неправильный, неисправимый.
Просто звезды страдают падучей,
как Цезарь на мраморе Рима.
А твоя норовит даже падать,
упрямая, мимо

рук, грозящих обнять,
губ, гадающих: сбудется, нет ли?
В самый раз усмехнуться:
желание чем беспредметней,
тем оно долговечней.
Живые холодные петли,

как ручные удавы,
скользят по плечам, опадают,
возникают опять,
так слова возникают в гортани.
Просто "море-волнуется-раз",
ничего - в назиданье.

Просто тучи похожи на горы,
а горы - на тучи.
И распаханный воздух окрест
плодороден и тучен.
Просто берега не существует, -
что может быть лучше?..

* * *

Больно, трудно, и кому сказать,
если Сам Господь не хочет слушать,
что Его любовь и благодать
в мире - не врачующее души

снадобье, а боли и труда
корень, укрепленный в Беспредельном?
Наготу сиротства и стыда
не прикроешь крестиком нательным,

разве что поручишь муравью
вычерпать наплаканную бочку...
Вместе будем пировать в раю.
Ад проходит каждый в одиночку.

* * *

Жизнь не прочней куриного яйца:
чуть тюкни в темя - и скорлупка треснет.
А быть могла б восторженною песней,
дареньем без начала и конца.

Но нас рожают в муках и крови
распятые на тех, позорных, креслах
едва живые мамы. Мог бы песней
всеобщей всеобъемлющей любви

быть мир наш. Но его злосчастный Бог
взрастил без надлежащего старанья,
не выкорчевав горя и страданья,
от коих и Себя не уберег.

ВЕСТИ С ОСТРОВА ПАТМОС

"Была душа. Да где она теперь?
В деснице Божьей? В дьявольской руке?
В тоске смотрю на запертую дверь,
не в силах повернуть ключа в замке.

В природе - май. Но что мне до него?
Пустынен, каменист ландшафт лица.
И я желаю миру одного -
скорейшего достойного конца.

И так вода горька уже с тех пор,
как Ты, сладчайший, в Иордан вступил.
И смотрят незабудками в упор
истлевшие насельники могил

на гору, где уже две тыщи лет
в агонии Ты страждешь на кресте.
А те, кому сиял фаворский свет,
зияют пустотою в пустоте,

как и другие, для кого и день
не наступал, ночь не стелила мха.
И жизнь земная падает, как тень
срамного первородного греха

на тернием венчанное чело.
И каждая былинка вопиет:
- Пошто меня оставил?! - ничего
не отвечает праздный небосвод.

И сладко ждать под куполом беды
скончания неправедного дня
и требовать потопа - у воды,
всемирного пожара - у огня."

* * *

Звенят стрижи в высокой синеве,
взволнованная зелень бирюзова.
И чудный шмель в сверкающей траве
гудит трубой божественного зова.

Твои глаза - их пристальный хрусталь -
вбирают свет, рулады хлорофилла,
торец дворца, безоблачную даль
и возвращают нежности ту силу,

с которой нас, ликуя и скорбя,
Творец лепил из вечности и пыли,
вдыхая в каждого всего Себя,
чтоб мы друг друга, как Его, любили...

* * *

И тучки легкие, и ангелы над ними
белым-белы, лазурь светлым-светла.
И цвель венецианского стекла
сквозит в балтийской смуглой сини.

Под плесенью бутыли не фалерн
уже, но и покуда, слава Богу,
не бормотуха. И от прочих скверн
дух отдаляется, избрав дорогу,

проторенную солнцем в жуть и медь
таинственной премудрости Востока.
И если здесь придется умереть,
то - задохнувшись от восторга.

КОНЦЕРТ

Маме

Ликующий, воркующий орган
Антонио Солера в лютеранской
высокой церкви расширял пространство -
брачующийся с небом океан

нас возносил от призрачных медуз,
от ярких рыб и водорослей синих,
в обветренных заоблачных пустынях
освобождая от трехмерных уз

нагие души, легкий трепет рук
преображая в тремоло и трели,
нас, на поруки взяв, к бессмертной Цели
державно поднимал крылатый звук.

Мы вышли в майский хлопотливый день
из все еще взволнованного зала,
и, глядя сквозь меня, ты вдруг сказала:
- До неба от земли - одна ступень,

но как ее нащупать нам вслепую?
Я счастлива. О, как же я тоскую!..

РЕПОРТАЖ С ИНДОСТАНА

Такая жара,
что хочется кожу, скальп
стащить с себя
да и бросить на спинку стула.
Неужели и местный Бог
в течение стольких кальп
не заработал Себе отгула?
Все творит Свои
всем надоевшие чудеса,
поднимается солнцем,
двоясь в кареглазом Ганге.

От жары все слипается:
плоть влюбленных, их сны и мои глаза.
Шумно дышит в затылок,
бранясь, белокурый ангел-
хранитель:
от пота перо колтуном в крыле.
И хотел бы взлететь
да убраться отсюда, жаль лишь
душу живу,
без цели бредущую по нечужой земле.
Капюшон раздувая,
о как же ты нежно жалишь,
Индия духа!
Так милый не целовал!

Обезьяны с повадками попрошаек,
попрошайки с повадками
обезьян. Вповал
готовые лечь домишки.
Ребячьих стаек
перебранка веселая - птичья, щенячья.
Храм -

как скала рукотворная
и как в скале пещера.
Сунешь нос любопытный: мол, кто там?
что там? - а там
лишь сандаловый дым танцует,
как некогда - баядера,
перед статуей Шивы. И сам он плясать мастак.
Впрочем, пляска смерти здесь энергичней
движений жизни.

Черепов ли гирлянды, свечей ли,
но бытия костяк
так же хрупок и хрусток,
как и в абстрактной уже отчизне.

Воздух цвета сапфира
так приторно-густ, что горчит на вкус.
Лепестки цветов перламутрово-эротичны, -
в них плоти больше, чем в людях.
Горит укус,
как костер погребальный, в сознанье.
И мне по-птичьи

щебетать веселей,
чем из слов на любом языке
составлять некий смысл,
претендующий на глубины
и высоты.
Не лучше ли
просто плыть по священной реке
легким пеплом развеянным -

семенем в божественную вагину
океана?..

НА СЛОМ

Мне уже все равно,
кружево иль рядно,
баба или мужик,
ортодокс, еретик.

Нет ничего опричь
неба. Мясо, кирпич,
драповое пальто -
кажимость. Лишь Ничто

вправе сказать: - Я есмь.
Но испоганен весь
языковой запас,
в коем больше прикрас,

чем взаправду красот.
Так, тем больше пустот -
трещин, прорех и дыр -
в мире, чем глубже в мир

вникает пытливый ум,
как обнаглевший грум -
под кринолин, белье
господское. Бытие

не необходимо, но
самодостаточно
и самомненью масс
не потрафит - без нас

обойдется вполне.
На рушащейся стене,
в тьму окуная перст,
я вывожу: прах, персть.

ОКНО И ПАРК

Окно, горящее среди ветвей,
и ветви черные в окне горящем -
вот лучшее, что есть в судьбе моей,
в ее необозримом настоящем.
Снаружи взгляд - уют, очаг, причал
суровой неприкаянности сердца,
зерцала веницейского овал -
в самоанализ потайная дверца.
Взгляд изнутри - освобожденье от

по крови чуждых в мнимом постоянстве
щедрот житейских - ласковых теснот -
во имя света, ветра и пространства.
Как совместить все то, что есть во мне,
со всем, что есть вовне - две половины
Вселенной? С кандалами наравне
пеньковая петля и пуповина.
На волосок от истины висим,
и смерть перебирает нас, как четки.

А Бог, неузнан, потому - незрим,
но отпечатываясь на сетчатке
слепым пятном, проходит сквозь меня,
сквозь нас, испачкавшись в пыльце и в пепле,
инкогнито проклятое храня,
чтоб в испытаньях мы, как Он, окрепли.
О чем я? Все больней и все вольней
душе, двояким образом глядящей:
в окно, горящее среди ветвей...

на ветви черные в окне горящем...

ВИДЕНИЕ

Она сидела слева от меня,
на простынях гриппозных распростертой,
объята тьмой,
                        но ясно различались
тяжелые наморщенные складки
одежды цвета старости и пепла,
на грудь клонился капюшон глубокий,
и под каскадом складок контур тела
обозначался, но я знала, знала,
что тела нет и нет под капюшоном
ни старческого сморщенного лика,
ни черепа оскаленного, только
присутствие без имени и черт.

Сиделка? Плакальщица? Pieta,
мной виденная раз в парижской церкви? -
надгробному подобна изваянью,
она сидела, недвижимей камня,
но,
        отнимающая жизнь, она
была осознанней, чем жизнь, и, значит,
живее, - неподвижная, как зверь
перед броском на быструю добычу,
и приглушенный бас в моих ушах
гудел потустороннею латынью:
memento mori...      ora mortis nostrae...

И мне казалось, из-под капюшона
она, безглазая, следит за мной
так пристально, как будто все пространство
за нею - сфокусировалось в точку,
и эта точка - бьющееся сердце
мое, и вот сейчас раздастся выстрел...

На улице заплакала по-детски
дворовая некормленная кошка,
я взгляд перевела свой на окно,
бросающее тень, как от распятья,
потом назад. Видение исчезло.

* * *

Не сузился мир до размеров окна -
окно распахнулось навстречу Вселенной.
Плывет в поднебесье душа, как луна,
нагая луна, как пятак неразменный.

Врывается в уши русалочий хор
созвездий, накормленных кровью морскою.
И спорят - и пенью подобен их спор -
с влюбленностью трезвость, блаженство с тоскою.

И ландыши ласковый льют аромат
с озоном грозы вперемежку, со свежим
дыханием парка. И грома раскат
семь раз не отмерим, в восьмой не отрежем

оконным стеклом от тоски - от строки,
где рифма - как мост, третий берег реки.
- О, сколько, ах, сколько сказать я хочу,
любимый, тебе! Оттого и молчу...

ОЗИРАЯСЬ

Какая ширь, Всевышний!
Какой размах, масштаб!
Впрямь оперная пышность!
Зачем же смерть, - а, Пап? -

в космических потемках
оскаленный капкан.
Чтоб утопить котенка,
не нужен океан.

* * *

Под натиском Твоих лучей
я нынче - высохший ручей.
Уже не больно и не грустно
за обнажившееся русло.
Как на песке змеиный след,
оно извилисто, как бред
влюбленного в Царицу Неба
монаха.

                Невидаль и небыль
взыскуют крови. Подождем.
Что испарилось, то дождем
прольется на иные кручи,
чтоб заструиться вновь певуче,
что было влагой, станет паром.

- Ни капли не пропало даром.
Не досчитаешься одной,
знай: сберегаемая Мной
для схватки с мировым пожаром,
она мерцает на реснице
Христа, который из гробницы
сейчас выходит...

ПЛОДЫ ПОКАЯНИЯ

Пора покаяться в грехах,
да все смешно и глупо.
Я смерть свою держу в руках,
как пристальную лупу.

Я сквозь нее смотрю в себя.
Микробы мелкой злобы
встают голодными, сопя,
медведями чащобы.

И скепсиса ленивый мед
мятежной бандой Стеньки
из ничего в ничто течет,
навязчивый, как деньги.

Любови все как на подбор -
пролог да эпилог, а
меж ними - клякса невермор,
как плюновенье Бога.

Сквозь лупу я смотрю на свет.
Какое, право, пекло!
Мгновенный ад и жалкий след -
дымок и столбик пепла.

* * *

Неужели у истины вкус
слез и крови, и грозного моря?
И румяный ее карапуз
неужели рождается в споре?

Да, бывает, не светит - слепит
свет, и тьма ослепительней света.
И у мира апрельского вид
мир отвергшего напрочь аскета.

В цельнотканый зеленый хитон
облачит его кроткая Флора.
Но хорал похоронный ворон
на Голгофу взлетает с Фавора,

только он, и за ним - тишина
звонниц, ввысь вознесенных тротилом.
А над ними - о голубизна
и сизарь, словно вымытый с мылом!..

Так и жить мне, как в небо врастая
в кривопутье земное, скорбя,
бесконечно Тебя обретая,
бесконечно теряя Тебя.

ГОРЧИЧНОЕ ЗЕРНО

Скукожиться, съежиться, сжаться,
в горчичное втиснуться семя,
с ничтожностью собственной сжиться
и слушать, как движется время.

О, только бы Петр не отрекся!
Но отречется Петр.

И, смерти мертвее, как в почве,
во тьме почивать непроглядной,
вином в запечатанной бочке,
бессильною детской досадой.

Запеть приготовился петел.
И Петр размыкает уста.

Взорваться, распасться, разлиться
цветеньем весны белопенной,
всей юностью вечности сбыться,
всей преображенной Вселенной!

А Петр - он три раза отрекся.
И трижды простилось ему.

БЕЛАЯ ПЕСНЯ

Ночь от первого снега светла -
как обыденна тайна наитий! -
это юная вечность вплела
в косы русые жемчуга нити.

И сладима бессонницы соль
под снежинок торжественный танец:
смерти лик - неопознанный ноль -
обретает черты и - румянец.

Никакая судьба не страшит.
Участь благословенна любая.
Серебром траур парка расшит -
это юная вечность шалит,
в драгоценном ларце разгребая

душеломных столетий дары:
жарки крови солдатской рубины,
а сапфиры, как небо, мудры.
И любимы - о, как мы любимы! -

как любимы друг другом мы, друг, -
это лунным перстом чернотала
белокурая вечность свой круг,
свой охранный вкруг нас начертала.

Он вмещает очаг и постель,
хмель беседы и трезвость молчанья,
разгорающуюся метель,
небеса без конца и начала!..

ПСАЛОМ

Боже, Твой ребенок плачет
в снежный час под вопли вьюги.
Между вами - вечность, значит,
вы растворены друг в друге?

Плачешь Ты, Боже, плачешь...

Твоему ребенку больно,
Боже, в поздний час безлюдья.
Над беспамятной юдолью
голова плывет на блюде.

Больно Тебе, Боже, больно...

Твой ребенок умирает,
Боже, в мире безответном.
Или это он играет
просто в прятки с белым светом?

Когда нет Тебя, Боже, где Ты?..

АРМАГЕДДОН

1.

Почему Твой мир, Всевышний, под пятою сатаны?
Стал он пиром хищным, пышным нескончаемой войны.

Все живое - под прицелом. Все святое - на замках.
Части связывают с целым лишь стигматы на руках.

Пятна нефти, крови пятна. Громоздится ложь на ложь.
Забери Свой мир обратно или - вовсе уничтожь!

2.

Розовато-хрустальная на холоду
нежно светится церковка розой во льду,

а вокруг убивают Господних овец,
нижут бусы из глаз, черепов и сердец.

И не спрятаться от оголтелого зла
в утлом храме, как горсткой живого тепла

смертозубую стужу не угомонить.
И в узлах заскорузлых кровавую нить

нарекают связующей нитью времен
чернолатные черти без черт и имен.

Оскользаясь на красном, валюсь в черноту,
и молитва - расплавленной медью во рту.

Тело мира изглодано небытием,
прущим в каждый оконный проем, в окоем.

И мольбе о спасенье, как леске - плотва,
отвечает лишь эхо, корежа слова...

3.

Где скрежетал железных стрел
проливень черный
и святотатственно гремел
гром рукотворный,

торчит средь щебня и песка
из-под обломков
клочок библейского стиха
в руке ребенка.

* * *

Оттепель. И ландышами пахнет
ветер влажный, словно поцелуй.
С бахромы сосулек небо каплет,
струйкою стекая по челу -

совершает тихая свобода
свой миропомазанья обряд,
и тропу великого исхода
солнечные голуби торят.

Кажется, весь мир сейчас очнется
от абсурда, хаоса и зла.
Кажется, что жизнь вот-вот начнется.
А она - прошла.

ЗЕМЛЯ

Я с этой землей срослась,
бунтуя, кляня, смешалась.
И с ней кандальная связь,
и к ней недобрая жалость,

быть может, честней любви,
тем паче великоросской
гордыни, что на крови.
На бросовой и неброской

землице нашла я свой
рай - в плесени, ржавчине, цвели.
В земле замерзаю зимой
и с ней оживаю в апреле.

Она мне и гроб, и кров,
Завет и запретное Древо.
Лазорев над ней покров,
как облаченье Девы.

И радость - ее? моя? -
со скорбью нерасторжима.
А тайна ее бытия,
как небо, непостижима...

ЮНОСТЬ

Татьяне Виноградовой

1.

Она была судьба, всерьез
царила.
Закатным золотом волос
дарила.

Звала менять и рвать стезю,
как платье:
под занавес за каждый дюйм
заплатим.

Неутолимая, как "пить!"
в Сахаре,
томила неуменьем жить,
стихами,

и ведьминым прищуром глаз
без чувства,
и добродетельного зла
искусством.

Не умещалась в трафарет
всех мнений
и в зачарованный багет
сравнений,

сошла к другим, как за порог -
столетье...
Ты ль нынче - кухонный мирок
да сплетни?!

2.

Мы, жрицы дуракаваляния,
в канун асфальтового лета
курили у метро "Беляево"
настреленные сигареты,
счастливые своей бездомностью
и милостью Фата-Морганы.
Пустые поздние автобусы
слепыми фарами моргали,
а их поводыри в прокуренных
шоферских куртках к нам взывали
клаксонно из кабинок-кубриков
и остановку называли,
как номер выигрышный, аховый,
единственный на лотерею.
Сирень, шушукаясь, шарахалась,
как нищета перед ливреей.
Полуночь по карнизам кошкою
кралась и, шумно шерсть топорща,
газонов зыбкими дорожками
перебегала через площадь,
глядела робкой иностранкой, как
Вселенная, бия крылами,
роскошной скатерть-самобранкою
развертывалась перед нами,
как в звездной чаше мироздания
вскипала млечная дорога.
И опьяняло понимание,
что нет ни дьявола, ни Бога:
есть сила связи сердца с разумом,
друг с другом нас, как кроны с корнем.

Тогда могли поверить разве мы,
что разминемся и так скоро?

3.

Вот черновик, иначе - подлинник
семнадцати пустых, взбалмошных
веселых лет. Все память подле них,
в пространствах осени промокших
звеня стрижом. Что ж перелистывать,
когда все помню без пробелов:
о, первобытное неистовство
сердечных дрязг, побед, побегов!

Влюбленные в ночные площади
и по-разбойничьи красивы,
справлялись, как индеец с лошадью,
с удачей. Чтили только силу
слов. Людные минуя волости,
презрев проторенность и броды,
Русь верстами вплетали в волосы
балованной сестры - свободы.

Теперь - молчальники, затворники
пизанских башен безучастья,
хоронимся, что черти в омуте,
в каморках комнатного счастья
и гоним голоса вчерашние,
как прокаженных, от порога.
Прости, заманчивая, зряшная,
отвергнутая мной дорога!

* * *

И вновь тебе не верится, что вновь
взойдет трава, листва зазеленеет,
оттает застоявшаяся кровь
и хлынет веселее и вольнее

весенних вод, чтоб города фантом
собою напитать до восполненья
реальности. Ждут жертвы двор и дом,
и парк, покачиваясь от волненья.

К пасхальному ликующему клиру
твой ломкий альт прибавился уже.
О, сколько нежности и состраданья к миру
в им столько раз униженной душе!

ЦВЕТЫ

Нынче в гости ко мне -
ландыши, незабудки.
Их милые прибаутки -
с вечностью наравне.

Угощаю слезой
ласковую прохладцу.
Рады в ответ стараться -
жемчугом, бирюзой

сиюминутными
мой одинокий вечер
щедро усыпан. Ветер
входит в окно, дверьми

хлопает, шелестит
начатою тетрадкой,
смахивая украдкой
прочь цветочный петит.

Так и придет, легка,
смерть - ни взрывом, ни всхлипом, -
пола чуть слышным скрипом
под стопой сквозняка,

собственные черты
наши перенимая,
пыль бытия сдувая
с плоскости пустоты.

МЫ

Средь рискованных высот
и меж гибельных глубин
переходим время вброд,
любомудрствуем, глупим.

Но и вьюг апофеоз -
не бездомье нам, не гроб:
мы сияем ярче роз,
нагишом валясь в сугроб.

И в странноприимный рай
нас ведет не голубок,
а стакан, где через край -
спирта пламень голубой.

Трон кому, кому костер,
нам - бескрайние леса,
страшных братьев и сестер
нелюдские голоса.

Нам на бедность - соболя
и пространство без границ.
Нас не прожует земля,
вран не выклюет глазниц.

Мы земная персть и соль,
сатане в глаза щепоть
брошенная исподволь.
Кто мы? - ведает Господь.

Мы железный хлеб едим,
нас железом не убить.
Наше царство - Третий Рим,
а четвертому не быть!

ВЕКТОР ТИГРА

1.

Безгрешный тигр невинного оленя
когтит в чащобе.
А человек идет от лени
фатальной к злобе

тотальной. Но цивилизаций
погибших мусор -
музейных каталогизаций
(противных музам)

улов, сродни музыке пленной.
Огрызки статуй
и мой башмак, уже нетленный,
теряют статус

вещей и символами духа,
глядишь, маячат.
Отдельной особи житуха
не много значит

затем, что вторит ей другая
след в след каноном.
Бог по подобью попугая
мир создал, он нам

вещает тенором сварливым
те аксиомы,
что нам со скальпелем пытливым
с пелен знакомы:

Жизнь - это только направленье
движенья, чтобы,
рванувшись, тигр настиг оленя
среди чащобы.

2.

Как мне претит отстаивать себя,
свою больную маленькую самость!
От споров, дрязг - лишь скорбная усталость.
Ах, как мне хочется, всех возлюбя,

самою стать никем - сознаньем без
предела, именуемого телом,
привольно слиться с мирозданьем целым!
Но сталкивают и звезду с небес,

а прорва черверотая земли
ее глотает, и вослед - оленя
в тигрином брюхе. Нету избавленья
нам от вселенской склоки ни в дали

космической, тем паче ни в близи
общеутробной...

* * *

Нет больше сил жестокость мира
терпеть, и ноющую плоть,
и смрад языческого пира.
Спаси, возьми меня, Господь!

Одно Твое движенье, слово -
и дух взовьется из груди.
...Ах, нет, постой, я не готова,
нет, не сейчас! ах, подожди!..

НЭЦКЭ

Нефритовый маленький будда
живет у меня на столе,
вечнозеленое будто
растение в полумгле.

В растительной жизни больше
мудрости, чем в людской,
ведь, право слово, не боль же
с наперсницею тоской -

основа и суть сознанья,
а свет, пускающий в рост
горчичное мирозданья
зерно. Но не солнц, не звезд

свет, а тот, что с Фавора
сиял, сияет по днесь.
В самую темную пору
он там, он везде, он здесь,

где эолийская лира
единому Богу поет:
все религии мира -
хлорофилл, кислород.

Свет и в нас, и меж нами.
Как отрадно ему
погружаться корнями
в плодородную тьму!

У ПОРОГА

Пересмотр, переоценка -
неуютная пора.
Нечисть греется у церкви,
как бродяги у костра.

И сквозь этот оголтелый
копошащийся кружок
не пробиться мне, несмелой,
ко Христу на огонек.

Затолкают, защекочут,
закружат, как карусель.
И ни ладан, и ни кочет
не прогонят их отсель.

И речет: - Ай да тусовка! -
черных чар не чуждый черт.
Или я сама бесовка,
и притом не первый сорт?

Ни друзей не прикормила,
ни врагов не нажила.
Осмотрительно любила,
тихой сапою грешила,
на болтливые чернила
кровь, что пела, извела.

Не смиренная овечка.
Не зловредная карга.
То есть и ни Богу свечка,
и ни черту кочерга!

РОДНИК

Ни прошлого, ни грядущего,
лишь здесь и только сейчас.
Осиливает идущего
дорога подчас.

Привал поневоле выменяв
на мнимый конечный пункт,
глядишь, как небо, повылиняв,
уходит в песчаный грунт.

Водицею родниковою
забьет возле самых ног.
Улыбкою васильковою
из недр просияет Бог

и спросит: - Куда торопишься,
бродяга, паломник, беглец?
Не Я сотворил урочища
из ваших глухих сердец!

Чтоб зайцу в обнимку с лисицею
гулять как кровной родне,
за ясной живой водицею
склонись-ка, сынок, ко Мне!..

Башкой закрутив, от светлого
ручья рванешь во всю прыть.
"Не может, не может этого,
не может этого быть!"

Картофельными, капустными
полями - прочь. Под стопой -
твердыня бескрайней пустыни.
И посоха стук слепой.

ТЫ ПРИЕХАЛА

Я обняла тебя и в тот же миг
так остро ощутила всю ничтожность,
нет, всю невыносимую ничтойность
того, что заскорузлый наш язык

назвал бы телом. Ох уж эта смесь
огня и воздуха, воды и глины,
зажатая в пригоршне голубиной,
которая грозит разжаться днесь -

вот в этот миг, когда в твои глаза
я погружаюсь, собственным не веря!
Мы будем вместе целую неделю,
так что ж неудержимая слеза,

как кровь на клевере в рассветный час,
тоской прощанья омрачает встречу?
Не спрашивай. Что я тебе отвечу?
Христова чаша не минует нас,

а если нынче мимо пронесут,
что выиграем? Десять лет, минут?

СТАНСЫ К ЮЛИИ

Моей кошке Юльче

1.

Ее весенняя расцветка -
проталин рыжие подпалины
и снега - в жарком взоре грека -
весьма античные развалины.
За ушком - дух сандала, мускуса,
а шерсти сухость - благородство
классического слога, мускула
милосского. О, ты, сиротство

пред леденящим ликом вечности
затепленного свечкой тельца!
Дозволь, непрочный бог беспечности,
налюбоваться, наглядеться
на лупоглазое, пушистое
твое живое воплощенье,
то ль возносясь, то ль рушась в чистое
безоблачное восхищенье!

2.

В объятьях ангела ты спишь,
ты, жизнь сама, сама невинность,
и зришь не лакомую мышь,
а лишь ее неуловимость
в большой космической норе -
не то дыре, не то туннеле -

где все к божественной игре
приноровились, как сумели.
Ты, розовый оскалив рот,
сражаешься с моей рукою,
а мне покоя не дает
само стремление к покою.

3.

Твои усы - тычинки лилии,
а ушки - лепестки настурции.
Не сыщешь женственнее линии
и грациозней конституции
и у натурщиц Ренуаровых:
в любой из поз на рифмы просится
исчадье джунглей ягуаровых
с их солнечной разноголосицей.

Природы целой в малом облике,
всей жизни явленное таинство!
Бог в нас живет, а не на облаке,
пусть врассыпную разлетаются
мечты о Нем в Ничто, но пташкою
одна дрожит, не смертью смятая, -
когтистой розовой ладошкою
державно к вечности прижатая!

4.

Твои глаза - два циферблата,
показывающие шесть,
конечно, вечера. Закатом
позлащена густая шерсть.
Из льдистых недр январской ночи
весной сияют озорной
мне перламутровые очи,
распахнутые в мир иной.

Лечу сквозь полночь в вечный полдень,
прочь от сердечных пепелищ,
обозревая рай Господень
в иллюминаторы глазищ!

5.

Короток век твой. Немного длинней
мой. Значит, мне предстоит о потере
над неприметной могилкой твоей
горько скорбеть. Но упрямо я верю,

что, может быть, сквозь поминальную тишь,
сестричка, моя луноокая муза,
услышу, как ты безмятежно урчишь
на безволосой груди Иисуса.

* * *

На сквозняке танцует занавеска,
как царь Давид в ликующей печали.
Чушь, сказанная вычурно и веско,
весомей Слова, бывшего в начале,

звучит, сверкая горделивым глянцем.
На "что есть истина?", Пилат пригожий,
тебе отвечу хохотом и танцем,
и буду скалиться и корчить рожи,

и пальцем тыкать в землю, в небосвод,
и в кровлю, по которой бродит кот,
в хор звездный и в цветочный хоровод:
вот истина и вот, и вот, и вот!

* * *

И снова мне пространство отвечает
призывным зовом на призывный зов.
На бугорок, венчанный иван-чаем,
взбираюсь я, и отклик бирюзов.

Простор, теплынь. И больше нет границы
меж мной и миром, мирром и слезой.
И крыльями перепахали птицы
межу заклятую меж небом и землей.

Я глина и вода, огонь и воздух,
и что есть смерть, когда я - всё во всем? -
в сердечном трепете и в самых дальних звездах,
и в диком Боге пляшущем босом!

СОЧЕЛЬНИК

Наподобие лампад
окна теплятся влюбленно.
Синий, синий снегопад
одевает липы, клены

в горностаи, нищету
зимней Флоры коронуя,
как земную красоту,
ненадежную, больную, -

колонковой кисти взмах
над холста пустыней снежной.
Рассыпается в руках
мир непрочный, вечный, нежный,

рассыпается на ряд
фонарей, домов, прохожих,
на затейливый наряд
стройной елки иглокожей,

на провидческие сны,
что соперничают с явью.
Но крылатой белизны
синеокое сиянье

собирает все в одно
голубиное объятье.
Дозревает, как вино,
Непорочного Зачатья

Плод: сгущаясь, мрак вот-вот
разрешится - прочь, сомненья! -
от божественных щедрот
солнцем жертвенным спасенья!

ГИМН

О, свете живоносный,
не отдавай меня
бессмысленности косной
небытия!

Но за тобой, о, свете,
пойду, как на духу,
и в дьяволовы сети,
да и в уху.

Как резво ты сбегаешь
вниз по ухабам туч,
в предсердие втыкаешь
лиловый луч.

Главой склоняясь к Лете,
пью, как олень, с колен...
Так будь же ты, о, свете,
благословен!

ГОСПИТАЛЬНЫЕ БРЮЗЖАНИЯ

Все примеряю крест Христов,
как если б свадебное платье.
Но не по силам мне распятье,
и треск готических костров

страшит сильней, чем Божий гнев:
страданье затмевает веру,
склоняет душу к адюльтеру
с небытием, стеная, нерв.

По части боли я слаба:
под пыткой заложу любого -
отца, возлюбленного, Бога.
Кровавый пот сотри со лба

и не испытывай меня,
мой дух, как я в недавнем детстве -
булавкой бабочку, в злодействе
непредумышленном. Ревмя

потом ревела я над ней,
дрожала совесть равносильно
Искариотовой осине...
О, чистота на утре дней!

И вот, как золото - скупец,
коплю испытанные муки,
чтоб в страстотерпной сей науке
с Христом сравняться под конец.

А надо бы, ну, просто жить
не без врачебного цинизма
и комплекс садомазохизма -
христьянской святости - изжить...

Но кто тебя придумал, боль,
тот был тиран и параноик.
Пред ним Тиберий - просто нолик,
а Шикльгрубер - круглый ноль.

А впрочем, почему же - "был"?
Всегда румяный и цветущий,
он нас еще на суд потащит,
повыковыряв из могил.

* * *

По душе мне Иакова дерзость
и победная хромота!
Усмиряет батюшка: дескать,
пронесу потир мимо рта.

Прочь из храмины душной и людной!
Свежий воздух - вот церковь моя!
Не убить зиме самой лютой
одного веселого воробья!

Так что я еще с Тобой попирую,
как на воле зверье.
Я еще с Тобой повоюю -
во имя Твое!..

ПЕНИЕ

Инне Лиснянской

Ни людям, ни эпохе не угодна,
живу в глуши.
А песня льется, как родник, свободно
из недр души.

Весна! Весной не петь не может птица,
и я пою
душою всей и плотью всей, и снится,
что я в раю.

Кому? О чем? О, только б лился голос,
сиял и цвел.
Судьба подскажет живоносный логос -
любви глагол.

На высоту ликующего звука
взойдет заря,
мир за преображающую муку
благодаря.

Так лишних в мире, зряшных одиночек
срывает с мест
и ввысь возносит вросший в позвоночник
крылатый крест!

ПАСХА

Так переливчато, певуче,
непрочно, зыбко, совершенно,
мгновенно, как морская пена,
и, словно грозовая туча,

отходчиво, и так лучисто,
как Остробрамская Мадонна,
как скорбь небесная, бездонно,
и как земные слезы, чисто

Голгофы ужас незабвенный
пасхальным разрешился пиром
в том, что зовется домом, миром,
душою - вровень со Вселенной!...

...И вместе с подзаборной глиной
оттаял трупик воробьиный.

ВСТРЕЧА

Со дна потира хлынул взор
сквозь желтый воск и синий ладан,
в каскад зеркал, окон, озер
распахиваясь анфиладой:

- Разделим вечность пополам,
чтоб подарить ее друг другу!
... По окрыленным куполам
клубится солнечная вьюга.

ПЕСОК

О, ангел, облаченный в облака,
твой меч охранный молнии подобен,
и солнцу - щит, не надо свысока
взирать на тех, кто так болезненно подробен,

что в зеркале боится увидать
себя разъятым, словно на холстине
кубиста. Ах, какая благодать -
нам стать песком в пустынной Палестине,

тем ласковым песком, что под Его
сандалиями обретает голос,
пусть только шепот, но про торжество,
к которому идет вселенский Логос,

он скажет больше шелестом своим,
девическим шушуканьем песчинок,
чем весь галдящий Иерусалим,
где храм Господень выглядит, как рынок.

Мы Им исхожены, как все земные дни,
окроплены, как мирром, крестным потом.
Храни, суровый ангел, нас, храни,
ведь надобно тебе хранить кого-то.

НА ВОЗДУСЯХ

Век прогресса. Ты ж до сих пор
на проклятом висишь кресте.
Над Тобой висят, как топор,
те же небеса и не те.

Там мешает Тебе царить
не какой-то дьявольский план,
а несущийся во всю прыть
дребезжащий аэроплан.

Человечиной начинен,
как для Хроноса пирожок,
оставляет в пространстве он
длинный, видный с земли ожог.

Мир, уменьшен раз так в пятьсот,
часовые затягивает пояса.
А в летучей броне пилот -
как взбесившаяся оса.

Что ему, сбив походя Твоего
замечтавшегося херувима,
остается? Да ничего,
кроме как бомбить Хиросиму...

МАГДАЛИНА

Твой путь, стремительной звездой
низвергшийся и вновь взошедший,
резцом рассек рассудок мой.
Мне, так в себя и не пришедшей,

так странно странствовать в миру...
тем чище мы, чем меньше значим...
ухода Твоего дыру
в пространстве не заштопать плачем...

Но все ж безумней я была,
когда, бесстыжая, с ужимкой
небрежной серебро брала
у потной похоти мужицкой.

Ах, я вдвойне обнажена
пред Оком вечным и суровым.
Как глина, плоть обожжена
пустынным жаром - Божьим Словом!

А Ты... так свеж и нежен был,
как тонкий хлад с озерной глади,
Ты зарывать лицо любил
в мои растрепанные пряди

и говорил о той стране,
где нет греха и наказанья,
а только свет... Все это не
вмещает бедное сознанье...

Господь! Возлюбленный! Приди, -
в веках трепещем мы, как свечи.
Как сердце рвется из груди -
из ребер вон - Тебе навстречу!

* * *

Ты, Иоанна, ангел, на ущерб
идущий лунной сонною тропою.
Последний снег слезится под стопою,
жемчужно-серый мех апрельских верб

щекочет ноздри. Взгляд же устремлен
туда, куда вперять нам не пристало
свой взгляд: где все кончается - в начало
вещей миропорядка и времен.

Пока не стал ты чистым светом сам,
свет ослепит, карая за вторженье
непрошенное; но, уничтоженье
перерастая, Павлом станет Савл.

Смотри, как ветхий мир идет на слом,
но не поколебав и ветки вербной,
смотри, о, ангел сумеречный, бледный
с единственным беспомощным крылом!

ДЕЛИРИЙ

Резервация духа.
Магадан, Петербург.
Что ни день, то непруха,
что ни ночь - то хирург

с психиатром на пару
плоть кромсают и ум
под блатную гитару
и панический шум

белых ангельских крылий,
линькой траченых. Где
плод столетних усилий?
Лишь круги по воде,

каковая в мазутных
радужных синяках.
На от снеди раздутых
смрадных грузовиках

катит цивилизацья,
и прогресс - на игле.
Мыслит: "Быть иль казаться?" -
сменный Гамлет в Кремле.

Между ломкой и дозой,
меж войной и войной
под еловой березой,
под кленовой сосной

кто-то золото прячет
или стронций впотьмах.
Мимо "альфовцы" скачут
на буденных конях.

На гвоздях, как Рахметов,
почивает страна.
Алчет смерти бессмертный
на кресте сатана.

ПИЛИГРИМЫ

Идут по земле пилигримы,
альфа-лучами палимы,
бета-лучами палимы,
гамма-лучами палимы.
Мимо Мекки и Рима,
мимо Иерусалима,
и позади руины,
и впереди руины.

Идут они через горы,
идут они через море,
как по суху, и ни горя,
ни глада на них, ни мора.

У всех на глазах по монете,
у всех в руках по ракете,
у всех в мозгах по дискете,
идут они по планете,
по круглой пустой планете,
хоть их уже нет на свете,
и нет никого на свете,
и света нет -
нети-нети...

* * *

По-детски взахлеб заплакать
в бессильной большой обиде,
пусть плоть превратится в слезы,
а слезы - в быструю реку,
чтоб ивы в нее глядели,
без устали изумляясь
житью своему простому,
волшебному, чтобы птицы
плескались в лучистой влаге
и пели маленькой жизни,
и пели великой смерти.
Чтоб воду пили олени
и с ними тигры, и только
чтоб люди не приходили
сюда никогда вовеки,
ведь их черноту не смоет
ни смирения речка,
ни состраданья море,
ни океан милосердья, -
пречистая кровь не смыла
с их сердца лукавой скверны.
Никто никому не нужен,
никто никого не любит,
а любит ружье - охотник,
император - порфиру
и подаянье - нищий.
Их боги на них похожи,
их демоны - как их боги,
и худшего нет проклятья,
чем в мире быть человеком.

Так лейтесь, тихие слезы -
источник незамутненный
отрадный исчезновенья.

ПРАЗДНИК ЖИЗНИ

Уже сквозь глаз моих провалы
взошли полынь да иван-чай.
А все бренчат, брюзжат кимвалы:
"Кто ты такая, отвечай!

чужое место занимаешь!"
Уже почти что нет меня,
а все галдят: "Да что ты знаешь!"
Я знаю таинство огня,

и волшебство воды, и чудо
небес, и вкус земли родной.
" Христом ты мнишь себя, Иуда!"
Нет, я никто. " Долой, долой!

Огонь, мы знаем, он - от спички,
земля - вон, грязь на башмаках.
А чудо требует кавычек.
И небеса у нас в руках:

мы в них летаем по билету,
а скоро будем - задарма.
Куда, юродивая?" - В Лету!
"Ты, верно, сбрендила с ума!"

Да, я на станции конечной
с ума, как с поезда, сошла
и смерти саван подвенечный
всем ризам жизни предпочла,

чтобы кого-то не обидеть,
кого-нибудь с пути не сбить,
чтобы, любя, не ненавидеть,
чтобы не быть, не быть, не быть!

* * *

А жить можно было легче,
а жить можно было проще.
Растрепанный сивый леший
в березовой ситцевой роще

украденную морковку
грызет, как голодный зайчик.
Ах, мне бы твою сноровку,
с бузинною дудкой мальчик,

бездумный, сиречь блаженный,
Лель, пастушок из сказки!
Кому весной белопенной
достанутся твои ласки?

Шуруют в лесу зверушки,
хлопочут на ветках птицы,
через костер на опушке
сигают отроковицы.

Пусть та, с самой белой кожей,
с глазами оленя, друже,
растаяла - ну и что же?
Вон сколько вокруг - не хуже.

ВАСИЛЬКИ

Васильки, васильки,
синеокие маячки,
сухопутные морячки.
Говорят, что вы сорняки,
бедные мои васильки.

Бесполезно-прекрасные, прибыль
хлебопашцу - ваша погибель,
может быть, и мои стихи -
сорняки, как вы, васильки,
и не место их кроткой красе
в изобильном людском овсе.
И, быть может, свирепый Бог
вырвет с корнем в жатвенный срок
и меня, что твой василек.

Кто ж тогда меня создавал,
в синеву небес одевал,
бирюзою воды поил,
грудью солнечною кормил?
Кто нашептывал строки мне,
приходил в недреманном сне,
белизною лебяжьих крыл
кто от стужи меня укрыл?

На Васильевском васильковом
синем острове-василиске,
давшем кров, но не ставшем домом,
вросшем в плоть, но не давшем ласки,
над водой васильковой стоя,
я все спрашиваю: - Кто Ты? Кто я?

НАДВОЕ

Здесь все двоится. Дух един,
зачем же на жену и мужа
он разделен? Мы плоть едим
телят - молочных братьев. Стужа

невмоготу, как и жара.
Зимой мы ждем весны, весною
мы лета ждем. Et cetera.
Что там лежит на аналое -

Евангелие от Луки
иль от лукавого? Кто знает
наверняка? Бычки, плевки
столицу веры устилают.

Я режу хлеб большим ножом,
вдруг об убийстве мысль-Иуда.
Глотаю воду жадным ртом,
а кто-то тонет в ней, на чудо

надеясь. Не спешит оно.
Зато, Безумец благородный,
Твое горчичное зерно
созрело бомбой водородной.

Мы дети света, внуки тьмы.
Мы тьмы рабы, холопы света.
Да, после ядерной зимы
оно придет, Господне Лето.

Вот только кто его узрит?
Кто вынет вечной жизни фанты?
Червь, крыса, таракан, термит
и им подобные мутанты?

ИМАНДРА

Там над двугорбой сопкою светило,
огромное, как слившиеся два,
размеренно и важно восходило
и плыло, как на блюде голова

Предтечи по очерченной орбите
несякнущих заоблачных пиров.
Там озеро плескалось в малахите
густых, почти нетронутых лесов.

И драгоценными казались камни
сквозь влагу первозданную на дне,
гранимые, хранимые веками,
кристальные, в кристальной глубине,

доступной зренью, но не осязанью.
Соседствовало с кладбищем село.
И яхты, яркие, как предсказанье,
вставали, чайкам вторя, на крыло.

Там как-то раз зимой, швырнув портфель
с учебниками для второго класса
на лед, сквозь заполярную метель,
сквозь снежную мятущуюся массу

я, сунув руку в черное жерло
рыбачьей проруби, торжественно твердила,
пока мне пальцы резало и жгло
смертельным холодом и челюсти сводило

смертельным холодом, - так вот, твердила я
свободе клятву в верности до гроба, -
ребенок, зыбкий контур бытия! -
и колыхалась черная утроба

воды озерной под безмолвным льдом.
Прошли года. Столь многое забылось,
что в собственное прошлое с трудом
мне верится. Но так ли изменилась

та выдумщица? Все ее мечта
жива в душе уступчивой и робкой,
и к озеру ведет меня, туда,
уже несуществующею тропкой,

и холод заполярный руку жжет
в час жаркого объятья или в жаркий
миг вдохновенья, словно рану - йод, -
как будто кто-то горестный и жалкий
во мне тишком меня же предает.

И странно сквозь декабрьскую жуть
средь бессердечной смерзшейся пустыни
надеяться, что все ж когда-нибудь
свобода обретет Черты и Имя.

* * *

За красоту казненные цветы,
оторванные от земли родимой,
я в вас Христовы узнаю черты.
Зачем судьбою неисповедимой

вас в нежилое занесло жилье
мое, насквозь пропитанное болью,
как серое больничное белье?
И я от благодатного приволья

отрезана, от неба, от корней,
и сходство с вами радует и ранит.
Вы сохранитесь в памяти моей,
вот только память, как и вы, увянет.

НЕЖНОСТЬ

Слегка касаясь. Вот так: едва.
Так без усилья растет трава.
Так расточает благоуханье
цвет, обреченный на увяданье.

Вот так: как будто птицу в горсти
держишь трепещущую - отпусти
слова извечные и простые.
Так молятся не святые,
а мытари, разбойники, блудницы.
Так безымянная ослица

брела, привычная, под драгоценной ношей,
и чуть соприкасались с нежной кожей
Того, Кто был и есть в веках Сын Божий,
ее шершавые ребристые бока.
Вот так: слегка.

И чем сжимать в объятиях друг друга,
не лучше ль как псалом друг друга спеть
и обласкать улыбкою и взглядом?
И так мы слишком близко, слишком рядом.
Иначе - мука,
иначе - смерть...

ЕВА

Судьба слагается из многих воль.
Чем больше их, тем меньше просто воли.
Я лепечу на исповеди роль,
вручаемую в качестве хлеб-соли

любимыми. Встречают по одежке,
а провожают - нет, не по уму,
а по изъянам наготы. И дрожки
уносят в расколдованную тьму

стареющую Золушку. Что с принцем?
Очередной банальный адюльтер?
Идти ж на приступ - се не дамский принцип.
Сквозь плач надежд и перебранку вер

забрезжила единственная мудрость,
как в мусоре - жемчужное зерно:
прозрачность чувства, как и мысли мутность
скрывают дна отсутствие, как дно.

Вкус неба - вход-и-выход, вдох-и-выдох, -
вкус неба на губах - пусть к ним прильнет
во всех возможных дарвиновских видах
хоть самый оголтелый сумасброд!

БОГОМАТЕРИ

Пока горит свеча, скажу Тебе,
Мария Дева, Матерь всех живущих
и всех прошедших, как и всех грядущих,
как часто мне хотелось то в Тибет,

то в Гималаи, то ли на Афон -
в пещеру, в отречение, в нирвану,
иль просто задом прирасти к дивану
и созерцать пустую пляску форм.

Но вспоминалось мне, как Ты брела
по улюлюкающей Иудее,
и был Твой путь - как в бездну бездн паденье,
а душу скорбь сожгла до дна, дотла.

Но Непорочное Зачатье вновь
происходило: небеса Тобою
беременели - новою судьбою
земли, уже впитавшей Божью кровь.

Болят поля отчизны от потрав.
Когда же роды? Уж созрело сердце.
Когда Женою, Облеченной в Солнце,
взойдешь Ты, грубость нежностью поправ?

ЛАВИНА

Распят, воскрес и вновь распят.
Воскрес, распят и вновь воскрес.
И вновь сошествие во ад
и вознесенье до небес.

Из гена в ген. Из века в век.
То жизнь, то смерть, то снова жизнь.
И обморок при взгляде вверх,
и оторопь при взгляде вниз

преображаются в одно
парение ли в пустоте,
падение - не все ль равно? -
ведь пропасть вторит высоте,

вступая на синкопе в гимн
всего, что есть, - всему, что есть,
баском сползающих лавин
на черепицу или жесть.

С подъемника (надежен трос?)
отлично видно, что внизу
не видно ничего. Мороз
стер Вифлеемскую слезу

с ланиты, на которой швы
подушки в доме скорби так
запечатлелись, как, увы,
нигде и никогда (хоть танк

пусти по душам, осерчав)
глагол Завета. Спит село
в лице своих односельчан,
спит, выше крыш занесено

роз лепестками...

АНГЕЛУ-ХРАНИТЕЛЮ

О, ангел-хранитель, ты мой близнец,
в зеркале виден ты, а не я.
Лазурными брызгами из-под ресниц
на грубый холст бытия -

небесные всплески. Но я вижу их
так, будто бы грязь летит
из уже потускневших очес моих,
словно из-под бесовских копыт.

Ах, как же ты юн! Но связует нас
в одно не твоя красота,
а тонкая сетка морщин у глаз
и скорбная складка у рта.

Наложница времени, облик твой
уродую я, прости,
своею закоренелой тьмой.
И жемчуг в твоей горсти -

засохшим жасмином в моей, шурша.
Прости, ибо знаешь ты:
как ни грязна, ни черна душа,
слезы ее чисты.

* * *

Отцы хоронят нас
до седины.
Мы в жертву Хроносу
принесены.

Связав грядущее
с былым собой,
во льду цветущие,
прем на убой,

как агнец жертвенный.
И как алтарь -
жестокий жатвенный
нам календарь.

Навек мы молоды.
Был мельник скор:
мы перемолоты,
се - наш Фавор.

На что, сталь, точишься?
на хлеб, на жизнь?
За нами - полчища
голодных крыс...

ТЕРН

1.

Сколько я требовала страданья,
столько было его даровано мне.
На Голгофе Господь назначает свиданье
возлюбленным грешным Своим, зане

Он собственной кровью пречистой в книгу
вечности наши вписал имена.
Внимая Христову предсмертному крику,
смерть ужаснулась. И вот - весна.

Время взросленья. И всяк по силам
получает крест, чтоб потом в раю,
как Евангелие, световым курсивом
подытожить набело жизнь свою.

2.

Смерть - голубые объятья неба,
светил влюбленных воскресный хор,
световая плоть трудового хлеба
и крылатой вечности детский взор.

Ад - человеческая жестокость
и самонадеянность: узкий ум
вмещает лужу, а мнит, что - пропасть, -
госпожи Инквизиции верткий грум.

Суд - золотое сеченье Слова:
любящим - Царство, безлюбым - тлен, -
и Милость, что вечно, сегодня и снова
преступных рабов поднимает с колен.

3.

Жемчужная саврасовская сырость
под бронхиальный кашель воронья
сиротствует. А мне сегодня снилась
отчизна небывалая моя.

В чертоге света мама молодая
плетет Мадонне фьялковый венок.
А я, земную ссылку отбывая,
пасу чертовок легкий табунок,

иначе - муз. И к этому занятью
так приохотилась, что хоть - в огонь.
А если подхожу порой к распятью -
пластмассовые четки жгут ладонь.

4.

Хрупкий мир, держащийся на молитве,
как на выдохе держится долгий звук,
столько красок в весенней твоей палитре,
что падает кисть из робеющих рук.

Пусть полотно остается смиренно-серым,
как монашеский дух в его нищете.
Когда ты едина с бесценным Целым,
зачем тебе клочья его на холсте?

И зачем целовать под стеклом икону,
когда есть живые вокруг образа:
руки родителей, листья клена,
ребенка восторженные глаза?

5.

О, сколько горя позади!
Но шрамы - гордость ветерана.
Крестообразная в груди
поет избранничества рана:

- Пусть воину Христову тьма
грозит, ощериваясь сталью,
терзая плоть, сводя с ума,
прельщая наготой и статью.

Но если ты преодолел
соблазн, безумье и зиянье,
тебе открыт иной удел -
сияние и ликованье!

6.

Я тем - сестра, кого коснулась
смерть отрезвляющим крылом
и чье сознание очнулось,
постигнув: этот мир - не дом,

а только путь - пустынный, крестный -
в обетованную весну,
тропинка зыбкая над бездной,
простертая в голубизну

к тому порогу золотому,
где вечность целую ждут нас.
И мы к единственному Дому
о как близки уже сейчас!

7.
Последний день

Все небо - фрески молодого храма,
сырые, нежные, как медуница.
И, от асфальта оторвавшись, прямо
на тропку гефсиманскую садится

сизарь, изрядно побелев при этом,
как будто искупался в Иордане,
а не в дорожной луже. Чистым светом
омыт весь мир. Приближенные дали

конца времен распахнуты. Но лишний
дан день на окончательную встречу.
Так даже у старухи самой нищей
найдется грош, чтобы затеплить свечку.

* * *

"И снова боль - при входе в мир.
И вновь - при выходе из мира."
- Не омрачай пасхальный пир,
моя юродивая лира!

В весеннем кружеве леса
светлы, как под епитрахилью.
"Кто зрел Христовы чудеса -
все стали прахом, пеплом, пылью."

- Как сердцу мил архипелаг
глядящих ввысь родимых кровель!
"И бродит Бог, как вурдалак,
алкающий Сыновней крови."

СТРАСТИ ПО ВИЛЬЯМУ

И ложе брачное (подушки взбить!),
и ложе смертное - одна кровать.
И Гамлета вопрос: - Быть иль не быть? -
в устах Офелии: - Дать иль не дать?

И этим, собственно, земной сюжет
исчерпывался бы, когда бы не
второстепенный, в сущности, предмет,
так кстати обнажившийся на дне

той самой ямы, проще говоря,
тот самый череп старого шута.
Трагическое снадобье варя,
Камена лишнего не терпит рта,

и шут уходит раньше, чем герой,
остротой чтоб не обрубить в конце
кровавое крещендо. Геморрой
рискуя получить, в своем лице

тысячеликом воплощает зал
ковром под ноги штормовой волне
брег брошенный... "Ах, что он мне сказал,
прощаясь?" "Что она сказала мне,

прощаясь?" Жалко, старый шут ушел,
а то б изрек, у трона развалясь:
- Грязь, месть, безумие, реванш, престол.
Престол, реванш, безумье, мщенье, грязь...

ЗАТМЕНИЕ

А вдруг как Ты - чудовищный фантом,
который мы своею кормим кровью?
А Ты лазурным - синегубым - ртом
к нам, спящим, затаившись в изголовье,

коварно приникаешь, яркий сон
об изобильном рае навевая
иль об ужасном аде, - может, он
есть Ты? И нет ни ада и ни рая,

добра и зла. Один и тот же нерв
ответствен за страданье и блаженство.
Любое существо на свой манер,
быть может, воплощает совершенство

как микрокосм. И если что-то есть
в нас вечное, то и Тебе не выпить
его, хоть высоси всю кровь. Вот весть
благая! Ах, успеть бы Чашу выбить

из рук Христа! Предотвратить распятье!
Не надо жертв, молений и мессий!..
...Так четки обвились вокруг запястья,
как Еву обольстивший змий.

ДЕРЕВЬЯ

Как угнетают глаз высокие дома -
изделия тщеславного ума.
Как окрыляют мысль высокие деревья -
земли и неба воссоединенье.

Зимою страшен их анабиоз,
зато весной стволы, как колокольни,
гудят, о празднестве метаморфоз
благовествуя звучно и привольно.

Странноприимны и терпимы кроны -
для воробья приют и для вороны,
гнездо которой на манер короны
венчает изумрудное чело.
Спина - к коре. И чувствуешь, как соки
в древесной плоти бродят, и высоки
над миром своды неба, где о сроке
конца времен не знают ничего.

В них нет добра и зла - лишь жизни чудо,
прохладное, как состраданье Будды
и как дыханье вечности. Иуду
коварного и нежного Христа
равно укроют кружевною сенью -
уравновешенною светотенью -
покоя ненасильственною сетью, -
так рот преображается в уста.

Их в бриллианты наряжает дождь,
их бьет Эрота царственная дрожь,
гласящая: - Не любишь - не цветешь.

А ночью в россыпь звездных истин
земных надежд живой прилив
молитвенно возносят листья,
ладони влажные сложив.

СУДЬБА

Декабрь похоронил зарю
во мгле промозглой.
А я иду - почти парю
над почвой мерзлой,

равно вдыхая серебро
и гарь душою.
Вся плоть моя - одно ребро,
и то чужое.

И грезится - привольный взмах,
полет, паренье!
А наяву - откуда страх
паденья?

...У Кифы по воде пройти
хватило веры
всего два шага по пути
до высшей меры.

И все же - горделивый взмах,
полет - орлиный!
Но лучше быть в Его руках
послушной глиной:

играя вечность напролет,
Младенец-Слово
нас снова слепит и сомнет -
и слепит снова.

* * *

Это ли не благодать, не милость? -
мне Твое,
как фиалка нежная, раскрылось
бытие,

как в пустыне солнечного неба
парашют.
Ни ржаного, ни лазоревого хлеба
не прошу.

Райским ли сандалом, хлоркой ада
дышит грудь, -
ничего мне от Тебя не надо,
только - будь.