Мартин Хайдеггер в своем "Введении в метафизику" пишет: "Поэзия – сестра философии", – и цитирует Гельдерлина: "На соседних вершинах живут, разделенные бездной." В самом деле, что ищет лучшая философия? Метафизику. Ее же ищет и лучшая поэзия. Но философ подходит только к берегу метафизической реки, в то время как поэт свободно плавает в ее волнах, и "несотворенная вода" любовно держит его на плаву, даже когда он не шевелит конечностями, а отдыхает, лежа на спине. Почему так? Потому что философ – целиком разум, рацио. Потому что поэт – целиком восприятие, сознание. Поэт может не употреблять такие термины, как вечность, бесконечность и т.п., а писать, скажем, о бабочке или домашних тапочках, и это будет метафизикой.

Вот сжился плющ с облупленной стеною.
Вот дети в тесном дворике играют.
На них не поглядев, проходит кошка.
Во всем – приметы и прообраз рая,
Простого и забавного немножко.

        Или:

Вот маленькая муха ожила.
Примостилась на краешке чашки
и пьет мой кофе.
Я ее не гоню:
пусть напьется, приободрится
после зимней мертвецкой спячки.

        Ахимса – непричинение вреда всему живому – один из основных принципов буддийской этики, напрямую связанный с буддийской философией, утверждающей, что человек не важнее мухи, что все живые существа достойны просветления и достигнут его рано или поздно.
        У поэта перед философом большое преимущество в овладении метафизикой. Почему? Потому что инструмент познания мира (рацио) у философа ограничен, это доказано Кантом. Инструмент познания мира у поэта – сознание, восприятие – беспределен. Сознание поэта расширено и может расширяться до тех пор, пока не обнимет бесконечность. Философ знает только один мир – вернее, его описание, принятое в данном обществе в данное историческое время. Поэт "отвязан" во всех смыслах этого слова. Для него ньютонво-картезианской парадигмы, главенствующей в современности, словно бы и не существует. Мир для него – сквозной, проницаемый, точнее, это даже не один мир, а бесчисленное множество миров, пересекающихся во всех направлениях.
        В книге "Космическая игра" Станислав Гроф – отец современной трансперсональной психологии – рассказывает нечто вроде сказки или притчи о высших сущностях, одна из которых предложила другим позабавиться и создать мир, который бы казался непроницаемым, материальным и единственным для существ, его населяющих. Другие сущности сказали, что такое вряд ли возможно. Но это оказалось возможным! Обыкновенный человек так и воспринимает мир, и философ в этом смысле от него не отличается. Правда, я говорю о западном философе. Восточный – совсем другое дело, он ближе к поэту и они действительно братья по крови.
        Но откуда у поэта берется особое видение, способность встречаться с метафизическим лицом к лицу? Из детства.
        Дети воспринимают мир совсем не так, как взрослые, они видят в нем много чудесного. Но взрослые учат детей, что полагается видеть, а что нет. Постепенно эта картина закрепляется. Поэт в некотором смысле остается ребенком.Почему? Я всерьез полагаю, что это – дар Божий. Это не означает, что поэт инфантилен, это означает, что он видит все как впервые: всегда впервые. Впрочем, может быть, его видение – всего лишь воображение, фантазия? А вдруг то, что мы называем воображаемым или то, что мы видим во сне, столь же реально, как и увиденное "наяву"?

Так ласточка, что снилась ночью,
влетает за полдень в окно. –

это мой реальный опыт.
        Или:

            И шершавый серый камень,
как зеркальце, колеблешь ты в ладони,
и, словно в безупречной амальгаме,
в нем вспыхивает небо синевою
густой и теплой:

        Это был сон. Но и не знак ли другого мира? И не емкий ли символ творчества?
        Я люблю философскую поэзию. Я люблю поэтические афоризмы. Я сама наклепала их достаточно, и сейчас едва ли готова под ними подписаться. "Обидная ясность," – по словам Ницше. Но я не люблю умствования в поэзии, рассудочности, рассудительности. Гораздо лучше, когда мысль или выражена косвенно, через образ, или сваливается внезапно и непредсказуемо.

И только Вифлеемская звезда
пульсирует, как сердце в пустоте,
единственное, кажется, живое.

        Но откуда приходят стихи?
        У меня есть друг – Александр Смогул. Он импровизатор. Впрямь такой, как у Пушкина в "Египетских ночах". Он садится за стол, выпивает, закусывает, потом берет в руки гитару – и ты становишься свидетелем настоящего чуда: прямо на твоих глазах рождаются стихи и сопровождающая их мелодия. Смогул издевался в свое время надо мной: "Ты свои стихи высиживаешь задницей". Поначалу так оно и было. На первых порах я ползла от строчки к строчке, пыхтя и отдуваясь. Было чувство, что действительно прорубаешься сквозь дебри словес. Но были в этой хмури и хмари голубые просветы. Однажды я села за письменный стол и в считанные минуты написала стихотворение, даже не осознавая, что я пишу. Вот цитата из него:

Куда идти? – вразрез и вкось –
в серебряное зазеркалье!
И жалобно бубнить под нос:
лишь воздух гор и воздух гроз
пригоден духу для дыханья!

        Это было сродни автоматическому письму медиумов. И после этого стихи стали приходить ко мне сами, помимо моей воли. Близкий мне человек, помятуя о большом количестве черканых-перечерканых черновиков у А.С., возмущается: "Ты какой-то ненормальный поэт: у тебя нет черновиков". Это правда. Даже "Двадцать сонетов к Иосифу Бродскому" написаны, фактически, экспромтом. Это действительно чудесно. Никогда не знаешь, что придет и какой будет следующая строчка. "Он диктует, я пишу", – кончается одно из стихотворений замечательного поэта Семена Липкина. "Он" – понятно, что Бог. Смело сказано. Но ощущение, что тебе диктуют, действительно, очень явственное. Только вот вопрос: один ли Бог диктует?

Проклятое ремесло.
Дух диктует, дьявол ли навевает?

        И философия, и поэзия – пути познания и осмысления сущего. То есть поиск все той же метафизики. Но для философа метафизика находится над жизнью и является, по сути, абстракцией, тогда как для поэта метафизика пропитывает жизнь, она разлита в воздухе, она благоухает кустом сирени, она лежит на диване любимой кошкой, она сама является живой реальностью. Потому что она – Бог.

ВДОХНОВЕНИЕ

Когда в расширенном сознанье
восходит и сияет Лик,
и более, чем мирозданье,
он всеобъемлющ и велик,

В него глядишься, как в зерцало,
в него глядишь, как в никуда.
И видишь: зорко замерцала
несотворенная вода.

И дух над нею, как в начале,
витает, празден и творящ.
Что все твои грехи, печали
пред Тем, Кто так всецело зрящ?

Чей мудрый зрак тебя вбирает,
в тебе мерцает, как сапфир,
как море, омывая рая
безбрежность, и гласит: "Ты – мир!

Ты – бог!" Как горестно паденье
в обыденность опять, опять,
и на руинах вдохновенья –
чужая – с прочернью – тетрадь!