ВСЕ, ВСЕ, ЧТО ГИБЕЛЬЮ ГРОЗИТ...
Урал, 1999, #11.
Любое литературное поколение, если таковые, конечно, существуют, начинает с того, что пытается определиться по отношению к предыдущим, выработать в себе, так сказать, дополнительную систему отсчета. Естественнее было бы учится у более далеких (что на самом деле и происходит с наиболее сильными), перепрыгнуть хотя бы через десяток другой лет и, как Блок, например, лучше видеть Фета, чем мельтешащих всюду Брюсова или Вяч.Иванова. Но нет, внешне всегда все выглядит так, что ученичество должно состояться "здесь и сейчас", желательно на какой-нибудь "башне" из слоновой кости или черного дерева. Вот это конкретное лицо вот у этого...
В самом конце восьмидесятых, во время моей лаборантско-аспирантской жизни в Литературном институте я довольно часто встречался с Денисом Новиковым, который уже тогда писал неплохие стихи, но производил впечатление человека удачливого и знакомого со всеми, с кем "нужно". Помню, как он однажды сказал, что если хочешь остаться в истории литературы, то надо "попасть на моментальный снимок". Как я понимаю, на его "фотографии" были не только Гандлевский, Еременко, Кибиров, Рубинштейн, Пригов - далее везде, но и Бродский, и Лосев... В общем, в основном те, кто и по сей день считаются "полномочными представителями" современной русской поэзии на всех "западах" - диких и не очень. Бродский перед смертью написал несколько строк о Новикове... Все выглядит так, как будто Денис был прав и фотографические эффекты сработали.
Но вот этот "снимок" на моих глазах как-то слишком стремительно начинает расплываться, многие лица просто превращаются в черные пятна пустоты, кто-то пьет не с кем попало, но стакан за стаканом, стремительно уйдя из центра и завернув за паспарту, некоторые сумели уйти со снимка как бы изначально, как, например, В.Леонович. И вот уже на "снимке" появляются новые ничевоки, верлибристы, столичные почвенники с имперскими замашками и даже эксгибиционисты от метафизики... "Снимок" разрастается. Возникает целый ряд критиков с человеческим, по сравнению с совдепом, лицом, но, как правило, с провинциальными амбициями, типа Вайля и Гениса или, попроще, - Курицына... Задача у всех одна: смешение мертвого и живого, да желательно так, чтобы и себя не забыть.
И постепенно я понимаю, что это не снимок, а печальный негатив какого-то предвоенного выпускного класса в альбоме такого же сорта. Кого-то с него аккуратно вырежут еще до очередных грозных событий, кого-то через много лет даже по имени не смогут вспомнить. Да и самым интересным снимкам - Чуковский вполоборота к Блоку, например, - вообще нет места в таком литературном "альбоме". Таким образом, вопрос о том, как преодолеть ощущение того, что "леса нет, и эха нету", остается открытым.
Обратите внимание, что средства массовой информации, например, канал "Культура" с отсутствием на заставке даже слова "поэзия" или "проза", здесь почти ни при чем, хотя именно они, как в случае со смертью Владимира Соколова, об очередном ушедшем со "снимка" могут походя-вдруг вспомнить лишь тогда, когда ленивая процессия потянется за гробом на городское или пригородное вполне почетное кладбище.
Досадные в своей умышленной неточности искажения вкуса у организаторов столичных "тусовок", редакторов большинства российских журналов и другие подобные явления тоже, скорее всего, не имеют отношения к воцарению чувства "пустоты". Все это лишь незначительные последствия чего-то более важного, уже совершившегося в русской культуре.
Позволю себе выдвинуть несколько предположений.
Первое: ощущение почти окончательного разрыва единства искусства и жизни связано с особенностями поэтики целого ряда современных авторов, с тем, что, может быть, помимо их воли, в их произведениях произошла дискредитация идеи "ученичества миров, неведомых доселе".
Второе: вместо действительной простоты-сложности "преображения мира" в стихах многих довольно известных поэтов мы имеем всего лишь - пусть и оригинальную - затрудненность прочтения стиха в силу многообразия ассоциативных ходов на фоне "кальки" с уже открытых в русской поэзии семантических сдвигов. А вместо ясности и "тайной свободы" - то, что условно можно назвать, как стихи "здесь и сейчас", стихи с чуть большим количеством "прозаичности", стихи, в которых властвует по принципу монтажа некий сброд предметов и явлений.
Иными словами, почти все уже привыкли, что разговор о поэзии - это разговор о, около, а не внутри.
* * *
Как мощно и тревожно, как неуютно в своей обыденности все-таки звучит эта фраза: "Конец века... Конец тысячелетия..." Смерть Тарковского, Самойлова, Довлатова, Ерофеева, Бродского, Соколова, Окуджавы, т.е. почти полное исчезновение в России поэтов и прозаиков "первого ряда", воцарение вульгарного капитализма с номенклатурно-воровским подтекстом, уничтожение природы едва ли не по самому стремительному "варианту" в мире, спекулятивная удавка на шее у среднего класса, который и так уже был на грани вымирания в "совдепе", смешение искусства с дурным социумом, которое вежливо называется "маргинальными явлениями", наконец, создание в периодике совершенно определенного рода белого шума, из которого проще выделить "текст", чем хорошее стихотворение или рассказ. Да, желание написать о том, чего нет, более всего опасно самим прикосновением к пустоте. Да, в России сейчас слишком много мертвого... Но выбора с каждым днем все меньше и меньше.
Речь о поэзии можно вести только от первого лица. Начинать приходится оттуда, где стоишь, и твой Рубикон более всего похож не на мутную Яузу возле вечного "Иллюзиона", а на жгучий Флегетон седьмого круга из кипящей крови, пересекающий лес самоубийц и пустыню с огненным дождем, где казнятся насильники над естеством и искусством.
Можно начать так: Я знаю несколько чудесных беззащитных стихотворений у Дмитрия Веденяпина. Я знаю, что в поэзии Ивана Жданова есть живая метафизика, когда Слово действительно понимается как "столкновение энергий Бога и человека". Я знаю, что поэтов действительно лучше всего "оценивать" по уровню молчания, живущего как перед Словом, так и в том, что они создали, и поэтому "молчание" Александра Еременко остается одним из самых характерных явлений современности, и - парадоксальным образом - в книге его стихов можно найти целый мир, в котором ничего технотронно значительного не происходит. В поэзии Александра Еременко случилась пара Открытий, а не Изобретений (см. грустное "большинство" других поэтов из альманаха "Граждане ночи"), и эти открытия поглотили целые области научного естествознания "неизвестным для него способом", резко увеличив область непознанного. Он попытался продлить эти открытия чисто по-человечески - диалогом, но среди собеседников оказались несколько тайных "метаметафористов" и два полных идиота - Центон и Цивилизация. Тут же его "собеседников" подхватили, перемешали и выдали в одном флаконе большинство пишущих в рифму от Драгомощенко до Екатеринбурга. Что теперь делать - неизвестно... Живая поэтика, живой человек на одном полюсе, а на другом - в геометрической прогрессии разросшееся братство мертвых вещей, которые кричат: "Оживи! Оживи! Мы тоже хотим, как металлолом и коленчатый вал... голубыми веслами по астраханской воде..." Справедливые требования у этой мертвечины. Ведь получилось же!? Получилось... Но лучше нам сейчас не разбирать, в каких конкретно стихах и строфах проходит граница "мертвое - живое" у Еременко. Это сделать не так уж и трудно, просто займет слишком много времени.
Лучше поискать более опасные своей расплывчатостью и отсутствием тени поэтические "события".
* * *
Юрий Кублановский пишет неплохие, но произносимые как будто с закрытым ртом стихи, которые между тем невозможно упрекнуть в обыкновенной вторичности ни на уровне отдельного образа, ни на уровне композиции стихотворения. Что-то в его поэзии раздражает едва ли не больше, чем обыкновенное графоманство большинства "членов" двух Союзов. Не хватает судьбы? Нет силы произнесения отдельного слова? А может быть, в его стихах совсем нет принадлежащей ему Силы? Возьмем, например, одно из тех стихотворений, которые даже "глухой" отнесет к числу удачных. "Систола - сжатие полунапрасное...": слова и сюжет - Кублановского, фон - история государства Российского, а вот энергия, кажется, - и Бродского, которому это стихотворение посвящено, и Ходасевича, и Державина, и... Наверно, именно "энергией стиха" можно назвать то, что не позволяет осуществиться ни одной красивости, вычурности, приблизительности суждений или ложной многозначительности. Всмотримся более внимательно: стихотворение Кублановского состоит не только из удачных моментов целого, но и неожиданно попадающихся пустот, типа красивого лабиринта между систолой "полунапрасной" и тем, что она все-таки гонит кровь по артериям (а ведь "сбоит" сердце именно тогда, когда почти не гонит кровь) или, например, упрощенность перехода от череды образов "ночи - склепы - гульбища - плацы", которые действительно не стоит "предавать", к кораблестроительной "стружке столярной" с намеком на деятельность Петра I, которую автор предлагает помянуть во второй строфе, и, если бы не Анненский, все было бы просто гениально... Ну и так далее.
Механизм образования пустот может быть даже абсолютно поэтичен: "Мы ль... Не забудь эту присказку мыльную. / Ты ль позабудешь про сторону тыльную / дерева, где воронье..." Пустота здесь то ли между "мы ль" и "ты ль", то ли в "тыльной стороне дерева", притянутой обязанностью рифмовки, но в нее действительно еле заметной струйкой уходит авторская энергия, даже от вполне неплохих тропов или прямой поэтической речи. А как результат - стихи Кублановского не тянет перечитывать, т.к. возникает ощущение заемной энергии...
* * *
Евгений Рейн - поэт, уверенно заблудившийся между поэтической реальностью, реализмом и великой историей. Наличие некоторого своеобразия стиля только подчеркивает его неумение или нежелание вычеркнуть-отрешиться от "милых сердцу мелочей", поменять саму дистанцию между повествованием о чем-либо примечательном и тем, что условно называют "просто Поэзией". Но ощущение такое, что ему этого так никто (из тех, кого он бы понял) и не сказал. Это мало что меняет. Он ведет неплохой литературный семинар во все более опустошаемом от талантливых преподавателей Литинституте, и, как говорят сами его семинаристы, все время ездит перезахоранивать прах Бродского. Можно ли упрекать человека, выжившего в "совдепе" в том, что он не дотягивает до свободы "для", а только мучительно приобретает свободу "от"? Если бы речь шла не о поэзии, не о чуде, то, безусловно, такой упрек был бы некорректен. Но в том-то и дело, что Рейн знает об этих двух типах свободы и, скорее всего, сознательно смешивает их, то вырываясь из реалистичности, то давая ей какой-то дополнительный вектор значимой для повествования силы. Вот на такое смешение и уходит весь сюжет, весь человек, вся судьба... А почему бы не начинать сразу там, где это наверняка высоко "случилось": "Когда я вижу освещенный снег..."? Нет, надо сначала сказать что-нибудь ложно метафорическое ("У зимней тьмы печали полон рот...") или исторически "значимое", или хотя бы перечислительное ("метеорит, ракета, астероид...").
Мне кажется, что Рейн в своих стихах почти всегда ставит задачу оставаться "на земле" любой ценой, так как это дает некую гарантию следующего "текста".
Реализм как литературное направление был слаб именно тем, что считал почти безусловно: поэтическая речь начинается "здесь". Это была ошибка сильных. Самойлову, Слуцкому или Мартынову она простительна - их гениальные стихи далеко отстоят от несостоявшихся... А вот Рейн, Кушнер или Вознесенский запропастились именно на этом "склоне": многие их стихи примечательны именно неожиданными афоризмами или "вкусным звуком", но так и остаются без выхода в то, что я уже упомянул выше как "преображение мира". Зачастую в их стихах нет никакого расстояния между хорошими и "никакими" стихами, строками, образами. Кажется, что в их творчестве слишком много проходных, повествовательных стихотворений, сделанных то при помощи "педали", то милого "историзма", а то и при помощи "тишины"... И вот (чего уж душой кривить...) стихотворение, в котором есть крылатые строки насчет времен, которые не выбирают, в процессе чтения разваливается на глазах даже у обыкновенного школьника. Или... что это за талант такой, который не может за всю жизнь заменить "красный мужской кулак в резиновой перчатке" на что-нибудь более реальное или хотя бы красивое? Должен оговориться, что никто из названных поэтов не стоит рядом друг с другом. Все они находятся чуть ли не по разные стороны горизонта, а наличие своего стиля - это не такая уж и сложная задача для "тех, кто понимает" - не противоречит наличию искажений от неразличения мертвого и живого.
Пожалуй, мы лучше забудем о случайно ворвавшихся в разговор поэтах одной с Рейном эпохи. Их "проблемы" находятся несколько в стороне от темы этой статьи. Вернемся к Рейну. Евгений Рейн не просто поэт "одного стиля", его стихи - это еще одна предельно близкая к современным стилям "школа", в которой некоторые законы поэтического творчества расплываются в то самое "что-то есть", которое так обидно было бы услышать любому начинающему поэту из уст мэтра.
Евгений Рейн в последних своих стихах становится все чаще подробен в худшем для этого слова смысле, и отдельные удачные строфы, как и несколько вполне неплохих стихотворений, только сильнее подчеркивают подмену живого мира Поэзии на ложный пафос борьбы с мертвым социумом. И, конечно, признать мертвенность этого самого социума не мог и Иосиф Бродский... Только вот приближение к слепоте для сильного - в поэзии - бывает равно покупке телескопа для слабого, чтобы просто видеть явления одного ряда: камень, лист, ненайденную дверь, утраченную тропу на небеса...
* * *
Ирония (самоирония) в поэзии (в жизни) очень похожа на оберточную бумагу: Вам завернуть вот этого? - Пжал-ста... Характерно, что развитие ее шло точно параллельным "курсом" с трансформацией культуры в России. От "дочурка под кроватью ставит кошке клизму" через "Чирикают пташки-канашки. Бродит Козьма Прутков" до "он в сакли, чумы и яранги входил простой, как кислород". Неслучайно она зашла и в Абсурд... Какие стихи!? Какая поэзия!? Вы посмотрите, что делается в мире!.. Да ничего особенного. Культура в силу ангажированности у цивилизации постоянно подменяет иерархию духовных ценностей на иерархию социально значимых явлений от искусства. Пригов или Вишневский? Да ни тот и ни другой. И ничего пограничного, маргинального в них нет, кроме, может быть, действительного отсутствия границы между автором и лирическим героем. Вот стихи Льва Лосева - другое дело...
Лев Лосев пишет очень яркие произведения с точки зрения людей, преподающих с кафедры или продающих с элитных коммерческих прилавков "русского языка". Вам хочется песен - их есть у него... Это Вам не тусовка! Здесь как будто не происходит подмены тузов на шестерки ни в общем глоссарии, ни внутри отдельного текста. Это стиль, пронизывающий само пропахшее отходами цивилизации время. У его поэзии только один недостаток - некая разновидность вседозволенности говорения, интонация посткультурной жизни на другом континенте, назойливое балансирование между иронией и самоиронией по поводу ситуации, в которой оказался и сам автор, и вся русская культура... И вот уже среди его почитателей встречаются бизнесмены, не окончательно забывшие свое околонаучное прошлое, филологи и даже редактора и авторы статей для "новых русских" из глянцевых, растущих как грибы "пентхаузов", потому что в этих "журналах" тот же принцип: долгоиграющий манекен, помнящий все свои псевдоэротческие позы и все, что на него одевали, плывет по уникально грязной воде мимо дома Достоевского, дотягивает до Мойки и вдруг всасывается в бесконечный, до самого Манхэттена доходящий Беломорканал, попутно превращаясь в гигантский микрофон для обыкновенных убийц Святого Духа (читай - Первой Любви), телохранителями у которых - и пушкиноведы "в летном шлеме", и ходящие по поездам с колониальными товарами алкаши, и среднестатистические уголовники прямо со школьной скамьи. Ирония-матушка, Апокалипсис-батюшка, а вот Доллар - "пятая стихия" по Достоевскому через призму Бродского. Казалось бы, ну втянут человек в лицедейство чуть больше, чем остальные, но ведь талантлив, умен, "многознающ" в конце концов... Нет, даже если поэт и живет "не там" или не к тем вещам прикасается, то все равно грань, за которой наступает обыкновенное лицедейство, он обязан ощущать особенно остро и оставаться Автором, а не Актером.
Это очень интересная тема для диссертации: как ироническое начало в сочетании с элементами теории игр и абсурда преодолевает свою собственную карнавальность и вот уже, будучи заявлено как чисто художественное произведение, превращается из служанки цивилизации в ее основную движительную силу. Духовные дети структуралистских отделений МГУ или Стенфорда ее обязательно когда-нибудь напишут.
* * *
Совдеп и Повествование. У любого поэта, в той или иной степени "пожранного" совдепом, есть именно как два полюса Поэзия и Повествовательность. Блудный сын - Лошади в океане... "Не торопи пережитого..." - Пестель, поэт и Анна... Наверно, именно повествование - фрейлина Ее Величества Прозы - накладывает самые строгие ограничения на понятие поэтической судьбы. Может быть, говорю я скорее себе, чем Вам, именно после максимально сочетающих повествование и поэзию стихов и становится невозможным что-либо написать - выше, а не дальше, - не перевернув стиль в буквальном смысле этого слова. Так, например, все написанное Чухонцевым после "...И дверь впотьмах привычную толкнул..." воспринимается написанным до. Примерно то же самое произошло и с Гандлевским, только добавился, пожалуй, эффект "внутреннего сворачивания" в "размытость" уже созданного.
Напомню, что в семидесятых Сопровский, Цветков, Гандлевский и еще несколько поэтов, может, сами того до конца не осознавая, пытались создать нечто вроде действительной поэтической "школы". У них было для этого все - не замечающая их Родина, великие предшественники, страшная по своей силе "конкуренция" с одним-единственным Бродским (качество "звучания" немногих стихотворений Тарковского тогда еще не было так заметно, так же как незаметен в свое время был приоритет - правда, по Силе, а не Глубине - нескольких стихотворений Заболоцкого над Мандельштамом), удивительный мир недавно кончившегося детства и ощущение "тайной свободы". Цветков был более талантлив, более ярок в слове, но в то же время как-то незаметно обделен запретом на "использование" чужой метафизики, а значит, и на расшатывание семантики слова чуть дальше, чем честное ad absurdum. Сопровский был более душевен, чем остальные, и его стихи через столько лет после его нелепой гибели воспринимаются как чуть большая удача, чем, скажем, стихи Леонида Губанова. Стихи Сопровского человечны и написаны на разрыв не так внешне и не так физиологично, как это сделано у Губанова. И хотя Сопровский менее интересен своими формальными поисками, но зато чуть более значим как состоявшееся поэтическое явление. Но вот Сопровский умер, Цветков уехал. Неважно даже, в какой последовательности находятся эти события... Важно то, что естественное противоборство и развитие поэтики каждого из участников "школы" почему-то оборвалось, так, пожалуй, и не состоявшись ни в одном из авторов.
Стихи Гандлевского воспринимаются при первом приближении как кризис поэтического жанра вообще, и в этом он удивительно похож на Бродского. "Окурочек" Алешковского, несколько строф Галича и т.п. - вот то, что хочется поставить рядом и с его стихами, и со стихами Бродского, чтобы хоть как-то выйти из проблемы "одной судьбы - одного стиля". Но нет, никто никуда не выходит, не вырывается. Вы находите у обоих поэтов как будто один "конец света", происходящий у вас на глазах, честно и подробно "прямолинейною прозой в стихах" описываемый, только "поздний" Бродский отстранен и пишет насильственно элегично - запрятав глубоко в себя жестокое ученичество у обезличенного пространства, которое он даже слышит не как пространство, а как время. Социальная ангажированность Бродского проявляется в том, что с годами он все меньше заботится о читателе, и его гениальные стихи последнего десятилетия жизни - это "вдруг", это случайное и гордое вырывание из проклятого круга цивилизации, когда этой самой цивилизации отводится служебная роль нескольких прилагательных, одного глагола... Гандлевский то ли действительно вырваться не способен, то ли считает свое отношение к социуму чем-то вполне поэтичным.
До 1979 года в его стихах намечается своя география и робкая метафизика, но потом что-то ломается. Гандлевский как бы изменяет систему отсчета с "Мы с тобой на кухне посидим..." на размывание содержания как "сформировавшейся формы" в духе ложно понятого обэриутства или, если точнее, реализма с элементами абсурда. Это было бы неплохо, если бы на это ушел, так сказать "весь человек". Но нет, Гандлевский тепло - ни горячо, на разрыв и ни холодно, с космическими льдинками - именно тепло, тепловато готов поговорить об уходящем. Настоящего не существует - вот единственное и вполне сомнительное открытие, которое стоит за его стихами начала восьмидесятых. Напомню, что это не так. Настоящее - мгновенное или продолженное - просто выходит за рамки его стиля...
Постойте, скажете Вы, а как же "шоферы" со Сталиным на лобовом стекле, Хабидулин + Оля и куча других милых сердцу мелочей... Да, "они" есть, но в экзистенциальном смысле они равны смятой пачке сигарет, пустой бутылке из-под пива, строящейся девятиэтажке... Их нет в Божьем мире так же, как нет сейчас ни назойливой рекламы, ни расплывчатых политических деятелей, ни товарно-денежных достижений. Их нет Здесь, а значит, Всегда. С точки зрения грядущей американизации нашей нехитрой страны - лучшего манифеста, чем эта полуобессмысленная "проза", и не придумаешь. Экзерсисы Пригова или Кедрова "устроены" так, что перечеркивают сами себя чуть ли не до полного вымарывания, и только утратившие вкус западные слависты способны что-то по этому поводу еще и думать. Они - не опасны. Опасны могут быть только грани безусловного таланта, идущего не к смерти, а к гибели, как Даниил Андреев или так горячо любимый уголовниками Есенин.
Когда читаешь стихи Гандлевского, то невольно ловишь себя на мысли: вот ведь неплохое стихотворение, вот еще, так почему же хочется выбрать одно-два стихотворения и закрыть книгу? Скорее всего, из-за все той же "повествовательности", которая проникла в его поэтику и разъела ее изнутри. Вот и получается, что и "Чикиликанье галок...", и "Коммунальный зверинец", и то стихотворение, где тайная скорбь на фоне Матросской тишины и трамвая очень хитрым образом, через перечисление и закон отрицания отрицания незаметно сводится под игривый знаменатель общих мест все того же мертвого социума, уходят под "Самосуд неожиданной зрелости...", написанное в 1982 году, чтобы никогда уже из-под него не выбраться. И дело не в том, что в нем претензия на смешение мертвого и живого неожиданно отступает, а в том, что после него писать дальше по-прежнему становится невозможно. Перед Гандлевским выбор: сделать всего один (правда, невозможный с точки зрения реальной жизни) шаг или остаться в той тусовке "между войлоком и войлоком", из-за которой, собственно говоря, все и началось. Гандлевский остается.
Может быть, в этом причина того, что и по сей день он пишет поразительно мало и все дальнейшие его стихи как бы проигрывают перед ни нам, ни ему не видимым врагом. Врага нет, есть другая жизнь и есть стиль, который требует, чтобы его "перевернули", но именно это-то как раз и невозможно. Стиль письма стал на кого-то похож, и даже не очень хочется выяснять элементы смешения - Ходасевич, Бродский, Гандлевский, Кенжеев... Гандлевский и сам чувствует, что ему предстоит пройти "путем зерна", и поэтому, например, выносит на обложку "Праздника" стихотворение о последнем "небольшом должке"1.
Странный, немного "лишний" вывод: с жизнью проза соперничает лучше, чем поэзия. А ведь поэзия "быстрее", может быть, даже самого дьявола...
* * *
Союз поэтов и писателей в России был убит давно. Одним выстрелом в Гумилева, в 1921 году... О том, что никакого "союза" между продавшимися государству, собирающимися продаться и теми поэтами и прозаиками, которые ни на какие компромиссы не могли и не могут пойти, о том, что такой "союз" невозможен, даже Мандельштам догадался не сразу, а только в двадцать пятом... И поэтому основной смысл этой статьи предельно прост: уничтожение "школы вкуса" и "иерархии духовных ценностей" в современном мире начинается с проникновения очень неоднозначных теней обыкновенной Бездарности в творчество многих талантливых наших современников. Конечно, те самые деньги, которые поэты вынуждены зарабатывать, чтобы прокормить себя и свою семью, - это, кроме всего прочего, еще и визитная карточка этой самой Бездарности. Но не стоит забывать, что Бездарность сумела проникнуть не только в гений Иосифа Бродского, о чем свидетельствуют многие его стихи последних лет жизни, а еще и создала некое "поле необязательности" суждений и поступков вокруг большинства живущих сейчас в России и за ее пределами русских поэтов.
Такой порядок вещей совершенно естественен и нормален за исключением того, что в начале века "старшее поколение" поэтов и литературоведов постоянно "отслеживали" текущую поэтическую ситуацию и отделяли зерна от плевел. Среди современных поэтов вот уже несколько десятилетий никто этим не занимается. А ведь если не пытаться при помощи диалога постоянно восстановить "иерархию духовных ценностей" - русская культура может оказаться погребенной под достижениями-отходами цивилизации, как это уже произошло со многими другими культурами.
* * *
Когда приходишь на выступление какого-нибудь поэта, скажем, в "Классики ХХI века", то (за редкими исключениями) где-нибудь в середине вечера невольно ловишь себя на мысли, что присутствуешь при чествовании поэта, который то ли никогда не существовал, то ли умер так, что оставил после себя в основном одни черновики. Кто этот поэт? Может быть, это не Поэт и не Поэзия, а ее искаженное зеркальное отображение, которое вьется вокруг то Гандлевского, то Лосева, то Рейна, то...
Что ж, сознательно тиражируемая конъюнктурность целого ряда подобных явлений, их принципиальная торгуемость на нашем вульгарном рынке - это и есть та стена, которая стоит на пути всех, кто, несмотря на явную бесполезность данного действа, все же пытается "войти" в литературу. Стена, однако, опасна не тем, что о нее можно разбить свой собранный с трудом велосипед или научиться проходить сквозь любые стены чуть позже, чем это написано в выданном тебе Богом "сценарии", а тем, что многие из поэтов готовы с ней слиться, принять кинематографичность за зоркость взгляда или цинизм бессилия - за божественное Ничто, цветущее прямо на подоконнике неладно перекроенной страны...
Примечания
1 Последняя его книга "Конспект" (вышедшая в 2000-м году) несколько изменила соотношение "внутренних сил" в его поэзии, и преодоление дурной бесконечности повествовательного стиля стало делом если не уже осуществившимся, то хотя бы реально предчувствуемым.
