ЗАБОЛОЦКИЙ
Газета "Алфавит" #1, 1998 г.
Сорок лет назад, четырнадцатого октября 58 года, от инфаркта на пороге своей ванной комнаты умер один из самых загадочных русских поэтов ХХ века - Николай Заболоцкий. Ранние его стихи были въедливыми и внутренне беспощадными ко всему повседневно пошлому и бездуховному - от сплошных ивановых в своих штанах и башмаках до императоров коровьего мяса в тюрьме природы. Поэт обладал действительно "голым" зрением, сочетающим в себе почти всю сюрреалистическую палитру видения мира от Босха до Филонова. С последним поэт был лично знаком и даже совсем неплохо подражал ему в своих рисунках. Ирония открыла в Заболоцком как бы свою территорию - гениальную, почти абсолютную раздвоенность между ублюдочным бесформенным и бескачественным Ничто, лежащим в основании Материи, и Божьим даром, который сквозь это все равно прорывается. Если от большинства обэриутов и примыкавших к этому, как сейчас бы сказали, андеграунду литераторов все-таки веяло игрой и актерством, то от розовощекого, одетого в офицерское обмундирование, читающего свои стихи нарочито спокойно и размеренно, - ну ничего блоковско-бальмонтовского в облике! - молодого человека в очках веяло таким сочетанием серьезного и смешного, которое проще всего было назвать "третьим смыслом" или "не вписанной в научную поэтику категорией". Такие стихи, как "Меркнут знаки зодиака...", поражают не столько элементами иронии и абсурда, сколько мерцающей в них человеческой болью.
...в тесном торжище природы,
в нищете, в грязи, в пыли
что ж ты бьешься, царь природы,
беспокойный прах земли...
Согласитесь, что в этих стихах чувствуется даже незримое присутствие Державина, а ведь буквально несколькими строфами раньше был скрытый диалог то с Николаем Олейниковым, то с капитаном Лебядкиным.
По воспоминаниям современников, взгляды молодого поэта отличались решительностью суждений, граничащей с упрямством, дотошностью и ... откровенной примитивностью натурфилософских устремлений в духе Федорова, Вернадского и Циолковского. Достаточно перечитать переписку поэта с Циолковским, чтобы понять, что ни Шопенгауэра и Ницше, как Фет и символисты, ни Бергсона, как Мандельштам, ни Гуссерля, как Пастернак, Заболоцкий в те годы не "услышал". Скорее всего, он не смог полноценно познакомиться с их идеями и позже. Но если спросить: "Кто из русских поэтов ХХ века обладает наиболее сильной онтологией?", то можно сказать, что во многих стихах Заболоцкого присутствует большая сила проникновения в мир "природы и человека", чем у Блока или Мандельштама. Причем Заболоцкий прошел по своим человеческим чувствам, как по канату, натянутому между двумя вечно ускользающими от взора берегами - жизнью и смертью, - там, где не смог пройти никто. Первой боковой бездной был его величество Абсурд.
Принято считать, что история обладает смыслом и, соответственно, какой-то целью в своем движении. Мало кто обращает внимание на то, что с точки зрения творчества история обладает еще меньшим смыслом, чем с точки зрения религии. Творчество каждый раз вынуждено создавать свою реальность, в которой лермонтовский Император, встающий раз в год из могилы и зовущий "любезного сына, опору в превратной судьбе", никогда не встретит того Наполеона, который склоняется над раненым Андреем Болконским. Реальность, которую открывает поэзия и другие виды искусства, это невероятно сильный сдвиг того, что принято называть повседневностью, в мир "странствий души", в мир предельно близкий человеку и предельно ускользающий от него. Но повседневность все равно сохраняет притягательную силу для поэта, так как в ней находятся не только он сам, "пока не требует поэта к священной жертве Аполлон", но и те, к кому вроде бы обращается поэт, - его читатели. И вот с этим самым читателем и происходят в России невероятные катастрофы на протяжении последнего столетия. Его все никак не могут убить, причем не только физически - на войне или в очередном ГУЛАГе или ГУИНе - но и духовно. Надо сказать, что ОБЭРИУ было даже более адекватной реакцией на торжество материалистических идей в России, чем футуризм или какие-нибудь "ничевоки". Основной идеей творчества и у Хармса и у Введенского был не просто абсурд, а очень своеобразная его форма - не имеющая "сияния формы", лишенная своей природной уникальности предельно растиражированная Вещь внешне хаотично сталкивалась, например, с не менее мертвой абстрактной категорией или социальным явлением. Деление на "мертвое - живое" вообще было невозможно провести в их текстах, так же его не было и в том, что происходило на улицах или в сознании людей. Можно сказать, что каждый из обериутов ушел в выбранное им самим себе по росту "препятствие" между временем и пространством, которое Хармс, ведя философский диалог с Я.С.Друскиным, называл материей или энергией.
Было что-то не менее "бесформенно-ублюдочное" и в том, какие поступки совершали некоторые из тех, с кем обэриуты встречались по долгу работы в советских учереждениях. Так, из сотрудников Детской редакции ГИЗа в декабре 1931 года арестовали Д.И.Хармса, А.И.Введенского, И.В.Бахтерева, А.В.Туфанова, И.Л.Андроникова. Пытки и избиения еще не окончательно вошли "в моду"... И тем не менее мы можем прочесть следующие рукописные показания Ираклия Луарсабовича: "Я знал о существовании группы Хармса-Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные... Любовь к старому строю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с ними, в которых они выявляли себя как убежденные противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов... Группа... опиралась на редакторов: Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского-Савельева, помогавших ей протаскивать свою антисоветскую продукцию" (Мальский И. Дело #42-46. Из истории заумной литературы \\ С.-Петербургский университет. 1991. 1 ноября). Не менее противоречивые чувства вызывают и выступление на поэтической дискуссии в Союзе писателей Н.Асеева о том, насколько далеки обэриуты от "проблем соцстроительства", и то, что В.Каверин в своих дневниках вполне обоснованно считает предельно героического в ранних стихах Н.Тихонова, по делу о тайной троцкистской организации вокруг которого и был в 1938 году арестован Н.Заболоцкий, трусливым и двуличным человеком.
Но Заболоцкий недаром чисто по литературным соображениям порывает сначала с авторитетом бессмыслицы Александром Введенским, а потом и с другими членами ОБЭРИУ. Сразу после написания "Столбцов" Заболоцкий уже пытается хоть немного заслониться от социума и пусть и примитивно, но слить воедино мир природы и человека. С одной стороны, всей своей родовой памятью сына уржумского агронома он ощущает в себе доверие к миру природы, а с другой, его стремление полностью противоположно: человек труда победно шествует по земле, доверяющей переустройство мира этому самому человеку. По воспоминаниям Бахтерева, Липавского и других современников Заболоцкий, как действительно внутренне очень сильный и прямой человек, был одинаково настойчив в убеждениях почти противоположных. Именно поэтому и его жизнь и стихи оказались надвое расколоты молнией искусства, а в душе сумели ужиться "и лютый холод" материалистического понимания истории, "и любовь, и песни по донца".
Революция с самых первых моментов существования была именно обреченной историей, так как отказывалась от эволюционных, согласных с природным миром принципов развития. В молодости многих из нас раздражает "человеческое, слишком человеческое" то мещанства, то политики, то религии - этих милых спутников ее величества Истории. Заболоцкий не исключение. Он считает, что "вымысел и бред", "бесконечное страданье" - в природном мире всюду, тогда как на самом деле оно царствует только там, где есть печальное несовершенство материального мира, коренящееся в самих его определениях: "отягощенной грехом духовности" (Ориген) или "началом тождественным с пустотой", "бескачественным началом, бесформенным призраком массы, началом абсолютной неопределености, тем "иным", которое может быть понято только своего рода ублюдочным разумом" (Плотин). Обэриуты, конечно, чувствовали эту ублюдочность материи и старались перемешать, "слепить" с ней, по выражению В.Подороги, все категории бытия, включая время и пространство. Смех и смерть, преодолевая этимологию, оказались "близкими родственниками".
- ...Искусство - это шкаф...
- ...нечто", образуя препятствие и отрывая "тут" от "настоящего", создает некоторое существование, которое мы называем материей или энергией... (Д. Хармс).
- ...Хотел бы я потрогать небесное тело,
которое за ночь, как дева, вспотело.
И эту необъяснимую фигуру ночи
мне обозреть хотелось бы очень.
Эту отживающую ночь,
эту сдыхающую дочь,
материальную, как небесный песок,
увядающую сейчас во Вторник,
я поднял бы частицу этой ночи как лепесток,
но я чувствую то же самое...
Соединяя городское безумие с природным умом, Заболоцкий оказался единственным из обэриутов, кто выжил несмотря на то, что, может быть, сильнее других воплощал в своих ранних стихах безумие основной идеи обэриутов - попытку развернуть бесформенную материю на самое себя по ее же законам и не только в искусство, но и в царившее вокруг грозное историческое безумие, в абсолютный ГУЛАГ человеческой истории.
И вот, зацепившись за перевод "Слова о полку Игореве", молчаливый и сосредоточенный, буквально чудом вылечившийся от невменяемого состояния, в которое он впал после пыток, пройдя через шесть лет лагерей и ссылки, Заболоцкий "выкарабкался" на том же берегу, где и все его великие предшественники, - в царстве гармонии точности и глубины. Помогло уже упомянутое мною презрение к актерству, которое в свое время привело к разрыву с ОБЭРИУ.
Правда, бесформенность материи все-таки подчас "прорывается" и в его поздних стихах грозной и неведомой стихией, которой он иногда поддается в некоторых своих риторично-назидательных и потому несколько несостоятельных произведениях, Так, например, в последней строфе "Некрасивой девчонки": А если так, то что есть красота \ и для чего ее обожествляют люди? \ Сосуд она, в котором пустота, \ или огонь, мерцающий в сосуде?" появляется интонация, ложная в своей сути уже хотя бы тем, что целых две строки расплываются в вопросе там, где возможно и повествовательное продолжение стиха, но только с той самой "переменой ума", которая взрывала бы повествование изнутри, замыкая его как бы в ином "пространстве", где и "сосуд", и "огонь" попросту имели бы общее "третье". Можно предположить, что это стихотворение изначально не хотело достигнуть "пресуществления формы", так как двигалось только в материально-городском, населенном людьми и их вещами "дворе", да и сам человек рассматривался как сомневающийся в том, что он - часть Божьего мира.
Напротив, как только "фоном" становится живая природа, любой, даже самый одинокий в мире "двор" преображается и вся глубина смыслов разворачивается в гениальное стихотворение, которое как бы само находит форму своего бесконечного воплощения.
|
