Алексей Кубрик
ЛИСТАЮЩИЙ ОСЕНЬ
Стихи и статьи о поэзии

ВЕРТИНСКИЙ

Газета "Алфавит" #11, 1999 г.

И в хаосе этого страшного мира,
Под бешеный вихрь огня
Проносится огромный, истрепанный том Шекспира
И только маленький томик - меня...

Александр Вертинский

        Великий Качалов, увидев, как Вертинский сопровождает свое отталкивающееся от мелодекламации пение выразительными движениями рук, сказал: "Таких "поющих рук" я не знаю ни у кого из актеров". Великий Шостакович обмолвился в одной частной беседе: "Он в сотню раз музыкальнее нас, композиторов". Великий Шаляпин и великий Иван Мозжухин были его близкими друзьями... Слушая его песни и завидуя тем, кто видел его на сцене, невольно ловишь себя на мысли, что, также как и Юрий Олеша, не можешь определить жанр этих якобы незамысловатых, то язвительных, то печальных исповедей сердца. Окуджава и Высоцкий не то чтобы уверенно пошли следом за ним, а как-то незаметно свернули в более понятное и знакомое - начинающееся с пастернаковских строк о Гамлете - музыкальное и поэтическое творчество иного типа духовности. Менее универсальное, но более слышимое, что ли... А может быть, менее утонченное...

А я пил горькое пиво,
улыбаясь глубиной души...
Так редко поют красиво
в нашей земной глуши.

        Не так давно у меня состоялся небольшой диалог с одним, как говорится, "очень интересным человеком":
        - Тебе не кажется, что у Пугачевой так много хороших песен потому, что у нее есть вкус?
        - Нет, если бы у нее был вкус, у нее было бы мало плохих...
        - Но если так рассуждать, то и Вертинскому не хватало "вкуса"?
        - Пожалуй, что не хватало. Но на самом деле это явления разного порядка. Вертинский не актер и исполнитель, а артист "неведомого, фантастического жанра". У него есть величие стиля... С определенного момента в творчестве Вертинского стиль стал настолько "вертинским", что вкус ему уже не позволял опуститься ниже определенного уровня, но проблемой стало, как говорили древние, научиться "переворачивать свой стиль". Научится двигаться не вдоль, а вверх.
        - Да, но это "вверх" для простого исполнителя вообще невозможно? Вверх-вдоль - чисто авторская проблема. Эстрадный исполнитель или удерживает некий "начальный уровень", или попросту откровенно "падает вниз", но зато любим непонятно кем, как, например, Филипп Киркоров...
        Поговорив еще некоторое время, мы сошлись на том, что Вертинского почему-то не хочется смешивать даже с хорошей эстрадной песней. Вертинский - это чудо какого-то иного рода.
        Судьба Вертинского очень точно совпадает с "изгибами" и "вывертами" первой половины двадцатого столетия. Бенефис Ветринского состоялся точь-в-точь 25 октября 1917 года в Москве, и именно с этого концерта началась его слава и бесконечное турне по всему миру. Такое ощущение, что он не пел только перед аборигенами племени "мумбу-юмбу", да и то только потому, что в Африке в начале века было туго с железными дорогами. Интересно, насколько был точен вкус у его тогдашней аудитории. Как он сам вспоминает, на первом его большом концерте в провинции, в Екатеринославе, тронули сердца публики сильнее всего именно "Бал Господень" и знаменитая "То, что я должен сказать" - действительно лучшие песни из репертуара 1917 года.

...И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги - это только ступени
В бесконечные пропасти - к недоступной Весне!

        Между прочим, это, наверно, еще и лучшее стихотворение ХХ века о войне. Вспомните, как абсолютно современно оно звучит в исполнении Бориса Гребенщикова на фоне Афгана или Чечни. Эту песню Вертинский не просто написал, а вырвал у времени, хотя бы уже тем, что был санитаром на поездах в первую мировую и сделал 25 тысяч перевязок раненым солдатам. Но, кроме того, это еще был и период внутренней борьбы поэта с наркотической зависимостью от кокаина. Именно из книги воспоминаний Вертинского "Дорогой длинною..." я узнал многозначительную подробность о том, что кокаин немецкой фирмы "Марк" долгое время открыто продавался в аптеках без рецепта в "запечатанных коричневых баночках... и стоил полтинник грамм" - дорого, но вполне по карману большинству населения тогдашней Москвы. Интересная тема: немецкий кокаин и отупение русской интеллигенции в преддверии революции... Но не будем отвлекаться: итак, буквально сквозь "смерть и смерть" поэт пришел к упомянутой выше лучшей "песенке печального Пьеро" семнадцатого года.
        Однажды Мандельштам обмолвился о том, что поэт и актер - это люди противоположных профессий. В применении к творчеству Вертинского очень интересно присмотреться к этой "противоположности". Мир актера - это все-таки "не-Я", декорации, суфлеры, мертвый, как правило, автор, заученный текст, навязываемые режиссером жесты и интонации, вынужденный повтор и мучительная возня с катарсисом по поводу чужой, протекающей "за окном" жизни. С нормальным актером в последнем акте должно происходить то же, что и с его персонажем: гибель так гибель, безумие так безумие.
        В мире поэта ни повтора, ни смерти нет. Мир поэта - это, скорее, некое абсолютное "Я", многозначность которого основана на преображении мира. Я, которое никому, кроме Бога, ничего не обещает и которому даже преодолевать свое естественное косноязычие не обязательно, хотя, действительно, "...мы только с голоса поймем, что там царапалось, боролось..."
        Мне кажется, что вернулся в советскую Россию и, как следствие, был осторожен или использовал "фигуры умолчания", прятался в кинематографические роли типа кардинала из "Заговора обреченных", казался "бардом ностальгии" по красивым "нездешним вечерам" и "застывшей грусти" именно Вертинский-Актер. А истинно трагичным рыцарем великой русской культуры, человеком, пытающимся преобразить смерть и осознающим свое неизбежное актерство, гениальным учеником "балаганчиков" Блока и "метафизической грязи" Георгия Иванова был именно Ветринский-Поэт. Об этой внутренней драме, между прочим, можно прямо прочесть и в его стихах:

...Я любил и люблю этот бренный и тленный,
Равнодушный, уже остывающий мир.
И сады голубые кудрявой вселенной,
И в высоких надзвездиях синий эфир.

Трубочист, перепачканный черною сажей,
Землекоп, из горы добывающий мел,
Жил я странною жизнью моих персонажей,
Только собственной жизнью пожить не успел.

И, меняя легко свои роли и гримы,
Растворяясь в печали и жизни чужой,
Я свою - проиграл, но зато Серафимы
В смертный час прилетят за моею душой!

19 января 1952, Москва

        Наверно, именно Вертинский имел право называть Петра Лещенко кабацким певцом, а Варламова - дилетантом русского романса. Слушая его песни сейчас, когда со дня рождения поэта прошло уже сто десять лет, а со дня смерти почти полвека, помимо периодического, что называется, "мороз по коже" испытываешь еще и безграничное удивление: у него очень редко, но встречаются слабые стихи, но нет ни одной пошлой фразы или интонации, да и к понятию декаданса Вертинский имеет весьма отдаленное отношение. За самыми, казалось бы, невинными "песенками настроений" вроде "Лилового негра" или "Мадам, уже падают листья" стоит истинная трагедия человека, который не может не любить. Зрелый Вертинский - это уже не столько белый или черный Пьеро с лицом, скрывающимся за гримом, а скорее "озябшая хмурая птица", сросшаяся всей своей судьбой с безнадежно больной шарманкой. Но не все так просто, эта птица как бы вложена, как сон во сне, в других "птиц" - черных и тонких, летящих из флакона изысканных, злых французских духов куда-то на юг - птиц бесконечной Любви и Одиночества, для которых, кажется, невозможно подобрать никакие слова. Но слова найдены. И более того, они напоены еще и музыкой. Музыка есть во всем. Даже в тех жестах и той мимике, которую мы, к сожалению, никогда не увидим, но которую тем сильнее и точнее мы имеем возможность представить. А может быть, и просто впустить в свое сердце, чтобы оставить там жить - навсегда.