ТУМАН

Расплескай мою воду холодным ручьём,
Расчуди по бокам тёплым выдохом снег.
Что-то жмётся в груди - не могу рассудить,
Что дрожа и таясь прилегло на плечо.

Я пойду по ручью босиком... Жаль - не жаль...
Нелегко будет соль собирать на ладонь,
Только я вас прошу, не грустите о нём,
Если утром он будет висеть на ножах.

Я не тратить в трактир завернул эту ночь,
Я пришёл посмотреть как гортани взахлёб,
Чтоб они снять с ножей не смогли мне помочь,
Чтобы снова принять сбитый стебель за хлеб.

Раскидай мою сеть рыбакам на траве
И отдам я с охотой боль сжатых широт,
Не пойду на охоту, а лягу смотреть,
Как имя твоё в небе чертит пилот.

Раскроши мой обман собакам на грязь,
Будет преданный взгляд ласку беречь,
И, виляя хвостом, но чего-то боясь,
Будут рвать мой обман, но хозяев стеречь.

Не бери только то, что лежит на плече,
Чтоб транжиры, собаки и рыбаки
Нас простили и, дав разогреться свече,
Мне рассеяли воском туман вдоль руки.

ЗИМНЯЯ

Очертила стая воронья седое поле,
Провалился под ногою снег на полверсты.
К изголовию зимы я созывал застолье,
Пировать в нарядах наготы.

Только бездорожьем шёл - метели-мели -
Лоскутами выйти стёжкою к углу.
Не спешил, подсказке не поверив,
Сказку в сани - и коней стегнул.

И летела сказка, что есть мочи
Без меня всё в лес, во весь опор
Посмотреть, как на поляне белой точит
Дровосек свой пламенный топор.

Как медведь сосет в берлоге лапу,
Старожил лесничий отпускной,
И вздымает безмятежным храпом
Лишь вороний крик да снег лесной.

Разлетался корень щепками в сугробе.
Все звенело, остриём дыша.
Только спал медведь в земли своей утробе,
Обнимая спящих медвежат.

Всё дышало остриём на ветер,
Задыхаясь в срубе янтаря,
И никто не знал и не заметил,
Как рябина встала в горле снегиря.

Я добрался сам, расправил скатерть.
Снег таил, что след таит беда.
По зиме пошито было платье -
Моё платье, платье-нагота.

И когда принёс он к изголовью ёлку,
Водрузил в надломе наготы,
Выходили из чащобы даже волки
Без опаски за свои следы.

Я её погладил осторожно,
Опрокинул стол испариной в свой срам,
Я оделся снова в бездорожье,
И мороз бежал по коже, по полям.

АИСТЫ

Кто сделал так, что аистов перо острое,
когда над островом перин быстрые
скользят, ломаются дома остовом -
чтоб не домаяться, не кончить жизнь выстрелом.

Когда по скатерти метели запоют,
по ложке соль, как сизый снег, сбежит,
и падчерица вновь увидит мать свою,
к ней выйдет, вынесши из леса ландыши,

под колокольчики к нектару бросятся -
рябое вороньё, седые голуби.
а на пруду, когда еще морозится,
под кипятком в бельё оплавят бабы проруби;

как скажут о весне коты-наместники,
и клин зимы падёт под журавлиный клин -
пойдут на остовы из дали вестники,
всё по чужим дворам, как по своим.

Чтоб жить не остовом, не маять выстрелом,
чтоб чудеса вести стропилами мостов,
чтоб не тревожить аистов путём не выстланным,
чтоб не роняли перья аистов.

Кто сделал так, что аистов перо острое,
когда над островом перин быстрые
скользят, ломаются дома остовом -
чтоб не домаяться, не кончить жизнь выстрелом.

НА ЛЕТУ

В одеяле мокром и знойном
Мял кадык растревоженный сон
Было больно, глотать было больно
Ночь, крутившую веру веслом.

Бес в ведро мне, в студеную воду,
Настоявшуюся на мели,
Когда веру я взял на свободу,
В ночь сомнения пленными шли.

Я в избитою фразой бессонницу
Распускал на груди рукава.
Было совестно, было бессовестно
Напоить ночь отваром ствола.

Или просто я мог замаливать
Ее дрожь и деревья в спине.
И испариной жег я проталину
На Голгофе, прижатой к стене.

Или выцеловать в рассвет ее,
Капать воск на запястья зари,
Чтоб петушечье-надтреснутое
В сердце выносили звонари.

И губой опираясь на краешек,
Чтобы спящих кругом разбудить,
Отпивать из рассветных пожарищ
Откровение вешнее жить.

Чтобы в поле свободным стать поутру
Не прижатому в грязь лицом,
Я бежал к горизонту распоротому
Разносящим благое гонцом.

Чтобы истинами неизбитыми
Встать не прожитым на словах,
Чтоб морщинами свежевыбритыми
День по правде расцеловать.

Снова в август шептала яблоня
Во спасение на свету,
Когда правдами по неправдам я,
Шел у веры своей на лету.

ТАПЁР

Тапёр выходит покурить.
Никто не спросит: почему?
Никто не удивится: как там?
Там на пороге в клубе дыма -
Не в чьём-нибудь - в своём плену,
В закат, смотря сквозь пелену,
В иные дальние затакты,
Тапёр волнуется в дыму
И в плен иной идёт обратно.
Тапёр волнуется в дыму.

Тапёр выходит покурить.
Всё так естественно и просто,
Ведь не задаст никто вопроса,
Никто не вызовет на бис.
И он октавой лезет ввысь
По безразличия откосу.
Тапёр выходит покурить.

Он замирает на репризе,
Ему свистят - идёт кино,
Но он не видит ничего,
Лишь чёрно-белое фоно.
Сюжет он догоняет как-то
И вязнет в инородных тактах,
Разбит простудой и толпой.
И обращает свои кадры
К нему кинематограф злой,
Но он не видит ничего.

И снова вечер наспех скроен
В привычность своего исхода.
Тапёр ключи бросает в воду,
Забыв диезы и бемоли,
Чужой тональностью расстроен,
Как мины он берёт аккорды,
Несёт до фонаря сквозь вольты,
Их очертя на минном поле,
Он рвёт своим аккордом коду.

Своим живым и неслучайным,
Вокруг не нужным никому.
Тапёр волнуется в дыму
И тянет грудью ночь с порога.
Финал играет в тишину
И за финалом видит Бога.
Ему кричат привычно строго,
Но он уходит на дорогу,
Подаренную лишь ему, -
Тапёр волнуется в дыму.

СЛОВО

Скрипя зубами, раскрошили слово,
Молчание тянули за язык:
Хотелось меж кричащего-немого
Постичь свободы голоса азы.

А пустословие ответа не боится,
Смотря на мир сквозь скупость парафраз.
Оно от крика лишь жиреет и роится,
С лица стирая отпечатки глаз.

Как велико и как велико Слово-семя,
Когда над ним кружится вороньё,
Когда вокруг кликуши-фарисеи
Хрипят, на горло наступив своё.

Глядят они уверено и мерно
Грядущему излюбленному в рот.
И спорят, ждут, кого же в жертву первым
Оно, уже сегодня, принесёт.

Считают дни и разгребают место сечи,
Вот-вот зашкалит визг, начнёт искрить.
Пророки молчаливые дар речи
Теряют, не успевши окрестить.

Но Слово тянется в былину из былинки
Всё меж проталин истеричных ртов,
И чей-то голос тихий, под сурдинку,
Летит куда-то вдаль, поверх голов.

ИСТИНЫ

Смотри - зима сама считает дни,
Замёрзнув по подъездам, жмётся талым.
Она меня благодарит устало -
Я подарил ей варежки свои.

Теперь у нас с ней разные пути -
Я расстаюсь с ней, я пришёл к тебе.
Прости, мне долго довелось идти,
В заснеженном теряясь декабре.

Но станут истины ясны
Как губ парное молоко.
Дожить, добраться б до весны,
А там уже недалеко.

Пусть нас хранят мечты-поводыри,
Я их молитвой тихой сберегу.
И россыпью оставлю на снегу
Свои следы, чтоб их склевали снегири.

А на подушке с мокрым снегом дождь,
Я распахнулся выдохом проталин.
Смахни последний иней, что ж ты ждёшь -
Смотри, я из-под тканей прорастаю.

И станут истины ясны
Как губ парное молоко.
Дожить, добраться б до весны,
А там уже не далеко.

Теперь моим преступным и седым
Побегам суждено навек раскрыться,
И, вывернув изнанку, распуститься
Перед тобой моим листом нагим.

Теперь мой беглый взгляд тобой храним,
Он больше не пускается в бега.
И мы умчимся в наш Четвёртый Рим,
Когда оттает мир, когда сойдут снега.

Ведь станут истины ясны
Как губ парное молоко.
Дожить, добраться б до весны,
А там уже не далеко.