* * *

Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.

И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.

"Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями..."

Как ребенок, удивляясь свежим краскам
мироздания, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарование. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.

Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.

ЗНОЙ

1.

В осязаемой дымке тускнеют предметы,
исчезают пунктирные контуры зданий,
и от зноя не то чтобы ленно, но не до
исполнения самых обычных желаний -
раздраженной гортанью своей торопливо
сделать выдох успеть бы. Три дня непрестанно
плотный воздух струится, как теплое пиво,
наполняя пустынные чаши фонтанов.
И над нами висит, словно злая комета,
одинокое солнце полынного лета.

2.

Воплощенный в стихии расплавленных улиц, -
саламандра пределов земель Марко Поло, -
ты несешь непосильную карму июля
как вонзившийся в горло горячий осколок
астероида или погибшей планеты.
С удивлением видишь когтистые лапы
вместо рук (и чешуйчатых бляшек браслеты...).
Пробираясь в прохладу метро тихой сапой,
от прохожих дыхание прячешь, но взглядом
обжигаешь порой оказавшихся рядом.

3.

Гуще тень. Вечеров абразивная паста
истончает незримые перегородки
между снами. И время по Экклезиасту
не течет, а плывет наподобие лодки
с задремавшим случайно за веслами кормчим -
отдаляется пристань и ближе стремнина.
И печальные звуки доносятся громче -
то ли Бог призывает заблудшего сына,
то ли ангелы к встрече заблудшего брата
извлекают из дудок легато, крылаты.

ЖЕНЩИНЫ
(из Райнера Марии Рильке)

Они лежат, запутавшись в своих
прекрасных волосах; пусты их лица,
обращены к неведомому взгляды.
Цветы, скелеты, рты... Исчезли губы,
но зубы, ровные и чистые, как шахматы
слоновой кости, пощадило время.

Цветы и ленты, потемневший жемчуг.
Накидки, платья, - дорогие ткани.
Распавшаяся ткань.
И почему-то
так тянутся побеги к старой крипте,
что здесь цветение до самой поздней,
холодной осени. Возможно, это
от талисманов и колец, - кошачий глаз
и бирюза обычные подарки
любовников, чтоб не остыли чувства.

И много жемчуга, рассыпавшийся жемчуг.
Расписанные вазы, на которых
портреты молодых и властных женщин.
Потрескавшиеся флаконы для
различных притираний сохранили
все ароматы оттого, что мастер
придал им формы фруктов. Алтари,
домашние, с веселыми богами,
открыто предающимися страсти.
Серебряные скарабеи для
застежек, статуэтка голой
танцовщицы, еще одна - атлета,
втирающего масло, и другие
смешные безделушки, амулеты
для всяких дел, приспособления
(иные хитрые) ухаживать за кожей
и волосами. Множество булавок.

И снова темный жемчуг, столько бусин.
Звучавшая когда-то нежно арфа.
Тончайшие восточные вуали,
из-под которых выпадет ключица,
как мотылек, укрывшийся в бутоне,
или начинка из разбитой куклы.

И так они лежат среди вещей,
с которыми успели прочно сжиться, -
камней, колец, игрушек, талисманов -
глубокие и темные, как реки.

Они и были -
лишь речные ложа,
на них оставили свои следы
течения и волны, что во все
века себя стремили к новой жизни.
На них ложились юные тела -
и постепенно зарастали илом.
Как якоря врастали тут и там
широкие мужские костяки.
А иногда к реке спускались дети,
пытаясь разглядеть сквозь толщу вод
сокровища - и волны выносили
диковинные камни и монеты.

Когда же дети покидали берег,
река рвалась за ними вон из русла,
кружась в воронках, поднимая взвесь,
пока в ней вновь не отражались берег
и облака, закат и стаи птиц.
Сгущались сумерки, и из воды
всплывали дорогие безделушки звезды.

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

Я нанизываю на крючок
Белесое тело
Невиновного ни в чем червя.
Природа затихла
В ожидании метаморфоз.
И в это же время
За добычей отправляется
Ловец Человеков.

* * *

Платформы безымянных станций. Запах
плохого табака. Выходишь в тамбур,
не на голгофу - отчего же так
тревожны и бессвязны мысли... Словно
перед тобой дурная бесконечность
прощаний с близкими людьми, а не
одна неотвратимая, но все же
(за окнами сменяются пейзажи)
конечная разлука, за которой
когда-нибудь придут другие дни.

* * *

Осень. Джинсовая куртка.
Лимонад опавших листьев
из бумажного стакана.

* * *

Мой город превратился в дождь, а я
сижу и жду, укрытый ненадежно
от непогоды - парой перекрытий,
квадратом стен; и подоконник жесть
под капли подставляет, как под пули,
давая мне понять, что дождь - везде.

(Вода везде.) Почти как чудо в Кане
наоборот: передо мной вино,
которое не греет и не застит
блаженной пеленой, и у меня,
чтоб опьянеть, остались только дождь
и одиночество; еще - немного веры.

И в беспорядочной пальбе дождя
мне слышится поэтому как будто
звук имени. Я знаю, ты вернешься.

НОВЫЙ МЕНЕЛАЙ

Влюбленный мальчик сделал шаг
к непоправимому, и вскоре
вражда народов вспыхнет так,
что закипит от весел море.

Но ровно дышит старый понт:
в делах людей все та же скука,
И чем яснее горизонт,
тем бесконечнее разлука.
И тем настойчивее боль,
чем дальше от меня Елена...

Эол приносит йод и соль,
и волны окаймляет пена.

ДВЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ТЕМЫ

1.

А за окном - библейская метель
сбивает с ног беспомощных случайных
прохожих, превращая утро в гжель.

Тепло старинной пары чашек чайных
наполнило уютом этот дом
и создало покров какой-то тайны.

И я, и ты заключены в своем
молчании, и зря в окно стучится
озябший от мороза Купидон.

А память перелистывает лица
ушедших и нашедшихся людей,
как будто что-то важное случится.

И новое меж тем еще видней.

2.

Пришли цари. Был безмятежен сон
ребенка, и смущенно на подарки
смотрела мать. И ветхий Симеон

еще не произнес под сенью арки
в безлюдном храме: "Твоего раба
Ты ныне отпускаешь:" И от барки

не призван был к служению рыбак:
Но позади уже такая веха
истории, что общая судьба

людей планеты - в отголоске эха:
- Осанна в вышних Богу. На земле
многострадальной мир. И в человеках

благоволение. И путь во мгле.

* * *

Вот и уходит, оставив пустые облатки,
пару монеток, хандру и лукавые речи, -
вволю намедни с тобой наигравшийся в прятки, -
месяц двуликого Януса. Ладно, до встречи...

Если, отринув сомнения, было бы можно
в кои-то веки довериться лучшему богу,
жили б с тобой неразлучно, деля осторожно
счастье, и горе, и хлеб на двоих понемногу;

и берегли бы, любовно и неторопливо,
каждую мелочь; и, верно, не знали печали;
утром, пропитанным запахом кофе и сливок,
за руки взявшись, до вечера не разнимали.

Кто там стучится в калитку? Не сам ли двуликий, -
может, наскучило спать под замерзшим подзолом,
или случайно разбуженный солнечным бликом -
жжёт воспаленное горло февральским ментолом?

* * *

Приметы города, в который ты
вернешься умножать синичьи толки -
озноб и пустота. Зимой мосты
невидимы, как прошлое, и только
зеленый лед под ними - словно соль
под веком Пенелопы. Не тоскливо,
а тихо. Отдохни еще. Позволь
себе казаться мудрым и счастливым.

Пока не различается земля,
как глаз ни напрягай. И мирно дремлют
в мехах Улисса бури февраля.
И Посейдон оберегает землю,
играя днем и ночью кораблем.

Не обживаться же на старом месте.
Еще твердишь заветное "вдвоем",
но тихое "когда мы были вместе..."
честнее. Посмотри, как, не спеша -
куда спешить ей, праздная гуляка,

по набережной - кто, твоя душа
бредет или бездомная собака?

* * *

Как кукла. Нет, куколка. Будущей бабочки
в траве. Как личинка речной стрекозы
под берегом в тине. Как почка, набухшая
к далекой весне. Как невзрачный бутон,
предтеча цветка. Ты готов к превращению,
и мягко шевелится что-то внутри;

чужое, но невыразимо прекрасное
вот-вот разорвет оболочку тебя.

Личинка боится погибнуть и, глупая,
нарывом считает зачаток крыла;
в бессильном отчаянье пробует вытравить
нить множества жизней связующий плод.

Но ты - человек, наделенный терпением
и мудростью, и добротой. Помоги
раскрыться бутону. Войди в мироздание
крыла мотылька, чутких глаз стрекозы

и посоха странника, чтобы увериться:
ты выбрал единственный правильный путь.

* * *

Подкрался вечер. Луговое солнце
садится за грядой холмов, и ветер
прохладой веет сонно и устало.
В такие одинокие минуты
под шелест трав, в сгущающемся мраке,
быть может, и рождается звезда.

Я размышляю так, экипируясь
на позднюю прогулку с Томом - это
мой самый верный друг, лохматый пес,
ценитель, так же, как и я, ночных
пейзажей и романтик. Мы пройдем
по тропам, уже мокрым от упавшей
росы, вдыхая пряный аромат
колосьев трав, пугая светляков
и черных бабочек. А если нас
не атакуют комары, тогда
по глинистому оползню обрыва
мы осторожно спустимся к реке,
таинственной в тяжелых клубах пара.

В чем кроется волнующий секрет
очарования природы - в том ли,
что заведен порядок всех событий,
и новый день, возможно, повторит
давно ушедший - или в том, что каждый
хруст ветки, плеск волны неповторим
и снова никогда не будет прожит
его свидетелями?.. Я не знаю.

* * *

Заблудившись однажды осенней порой в череде
странных снов, ты окажешься в маленькой комнате, где
приступает к своей монотонной работе паук,
принимает и форму, и запах, и вкус каждый звук:
каждый шаг превращается в поступь, а шорох страниц -
в шелест моря; над миром главенствует скрип половиц.

Сообразно ему обрывает листву за окном
с веток яблони ветер; покинув лесной водоем,
с каждым скрипом луна - осторожный впотьмах пешеход -
поднимается ветка за веткой на облачный свод,
как по лестнице. Скрип половицы, высокий - одной,
тоном ниже - еще. Кто-то встал у тебя за спиной.

(Дышит в ухо и трогает волосы.) Может быть, он, -
человек или призрак - в тебя простодушно влюблен,
но не в силах открыться... А может, его вовсе нет,
и неясную тень на стене начертил лунный свет.
Или это всего лишь обман четырех из пяти
твоих чувств, и ему суждено так же быстро пройти,

как возникнуть. Попробуй спросить обо всем у зеркал,
в чьих владениях сам ты, бывало, приют обретал;
обратись - как испуганный мальчик - к самой тишине,
той, с которой когда-то ты тоже был счастлив вполне;
к ветхой мебели, мутному фото, которому пыль,
а не рамка давно придает респектабельный стиль.

Ты не спишь. Или спишь. Или просто не можешь заснуть,
оттого, что вокруг пеленой непроглядная муть,
что взметнулась со дна - то ль случайно зашедшей сюда
беспокойной души, то ль покрытого ряской пруда,
о котором ты грезишь - лесной колыбели луны -
и еще непонятней, что - явь, а что - сон, полусны.

Разлетаются даты настенного календаря,
исчезают бесследно заклятья лесного царя;
взгляд задержит причудливый знак на одной из страниц
старой книги - и вновь за спиной этот скрип половиц.
Монотонно, бессонно по-прежнему с пряжей паук.
Что-то вновь ускользает из рук безвозвратно, как звук.

ОСЕННЕЕ

Ветер треплет в облаках верхушки сосен.
- Неужели скоро осень?
- Скоро осень.

И за ней зима по облачному следу...
- Ты наверное уедешь?
- Да, уеду.

- А писать - хотя бы редко - что-то будешь?
- Ну, конечно, буду помнить...
- Нет, забудешь.

У меня еще один кусочек лета,
вот, возьми его на память.
(Без ответа.)

Потому что в облаках верхушки сосен
ветер треплет. Скоро осень.
- Скоро осень.

* * *

Высыхают уличные русла,
скоро закрывается метро.
Разный - и восторженный, и грустный -
город в гриме вечного Пьеро.
Запах краски.
Узкий подоконник.
Пепельный закатный ре минор.
Кто-то перелистывает сонник
за окном высотки через двор.

Хочется чуть-чуть замедлить время,
задержать обыкновенный миг -
написать прекрасную поэму
и придумать лучшую из книг.
Но - какая острая досада -
исчерпал себя прекрасный вздор.

Чашка кофе.
Долька шоколада.
Поздний телефонный разговор.

СЛУЧАЙНОЕ

1.

Грешным и нелепым телом
сердца поступь чутко слушать,
постигая неумело
глубже
спрятанную душу.
И, приникнув слишком тесно, -
так, что трудно быть чужими,
замирать у края бездны,
над ресницами твоими.

2.

Давно смеркалось. Даже кошка спит,
усатая, как Котофей из сказки...
И в шейной ямке больше не спешит
река к далеким океанам ласки,
и бубенцов все тише перезвон,
и в колесе судьбы не мчатся спицы, -

все, чтобы самый бестревожный сон
лег на твои усталые ресницы.

* * *

Здесь, в тихой комнате с раскачанной тахтой,
на месяц спрятались от любопытных взоров, -
с десятком книг, трюмо, кофейником, плитой,
недолговечным счастьем, - за зеленой шторой.

Сегодня ветрено, и форточки скрипят -
еще уютнее, обнявшись, в одеяло
на лишний час зарыться с головы до пят.
В такие дни все начинается сначала.

Когда уменьшится до глобуса земля
и постучится в окна ночь усталой птицей,
я подарю тебе стихи о королях,
драконах, рыцарях и разных небылицах.

* * *

Как стихи на чужом языке или вовсе без слов,
или просто нехитрый мотив, несказанно чудесен...
Мне бы сразу понять, что ты, странник, и впрямь Крысолов,
и, конечно, не слушать твоих обольстительных песен.

В старом Хамельне ночь, и еще не сбивается с ног
по исчезнувшим детям хозяйка, ей снится похлебка;
бургомистру в сенате повторно доверили срок;
и трактирщику снова причудилась полная стопка.

Городские ворота спросонья открыл часовой,
почему-то он был равнодушен до странных прохожих.
Лишь луна озирала окрестности желтой совой,
но пока ни о чем в своей лени не ведала тоже.

Я еще не старик, но мой Хамельн уже так постыл...
Забери и меня, Крысолов, если дело за малым;
вдалеке от золы очага, от отцовских могил,
может статься, еще обрету все, чего не хватало.

Я уже не ребенок, внимаю добру равно злу,
за одним и другим я входил в полноводные реки.
Крысолов, обучи. Обучи своему ремеслу,
чтоб оно не исчезло с тобой, не пропало навеки.

ЭЛЬБА

Если бы тайный советник вкусил этой речи -
смог ли, играя, дожить до восьмидесьти двух?
Сброд ста языков проводит у пирса весь вечер
и оскорбляет акцентом изнеженный слух.

В ратуше судят, убрать ли от пристани сваи
старых причалов, но дело никак не идет -
благо для чаек. И прусскую спесь покрывает
как благородную патину жидкий помет.

Парусник, свежие сходни; воздушные змеи
над головами матросов, туристов, зевак;
и с неохотой на башне, но все-таки реет
в пору крестовых походов потрепанный флаг.

Если и ты, заблудившись как праздный прохожий,
тоже однажды под вечер окажешься здесь,
мокрого дерева, рыбы, продубленной кожи -
запахов моря нахлынет пьянящая смесь;
и ни земной человек, ни небесная птица
в эти мгновения твой не нарушат покой.

Эльба спешит разветвиться в каналах и слиться
с морем, дотронуться моря прохладной рукой.

* * *

Ты хочешь прикоснуться к тайне?
Не прекословь и просто следуй
за мной. К восходу мы должны быть
у старой заводи, - да, той,
где я рассказывал тебе
о стольких пустяках... Смотри,
как медлит сесть на лист кувшинки, -
еще тягуч для тонких крыльев
прохладный воздух, - стрекоза;
но опускается - и блики
в холодном зеркале воды
как чешуя или монеты.

Взлетает; и опять садится
на тот же лист; и снова блики,
как будто кто-то под водой
играет зеркальцем. И тихо.

Минутой позже всплеск и шум.
В испуге обратился в бегство
дракон, поймавший стрекозу.