ПИСЬМО В ГЕРМАНИЮ

Ну что, сестричка, гутен морден
тебе отрадней наших рож?
А тут всё то ж: бесовский орден
всех выставляет на правеж.
А тут всё те же карусели
и та же дура-чехарда
мольбы, рыданий и веселья...
Да злыдней резвая орда.

* * *

Пестрят байстрятами
дворы и парки.
Как воробьиные пиры -
их перепалки.
Как зелень лезет из земли,
зиме переча,
так эта братия валит,
пугая встречных.
Злобинкою горят глаза.
В изломе - губы.
Растет беда, растет гроза.
Мужают гунны.

* * *

Как страшен дом,
который покидают,
где вещи воют,
сбившись в кучу,
как овцы,
брошенные пастухом,
как медвежата
в выстывшей берлоге,
куда уже не возвратится мать.
Как страшен дом,
который покидают...
В нем погибают
все оттенки смысла
той жизни,
что когда-то здесь была.
И всё, пригнувшись,
словно ожидает
последнего
и страшного суда.

* * *

За наше терпенье мы будем, наверно, в раю.
Но, Боже мой правый, скажи, неужели
мы райские прелести будем терпеть, как свою
нескладную жизнь на земле этой горькой терпели?

* * *

Не сорвешь с себя родину,
как и родинку,
уезжая в дальние страны.
Даже если забыл ты вроде как
обжитое тобой пространство
в неком времени допотопном,
где родные, друзья - все живы
и где стыдно быть мизантропом,
хоть вожди и газеты - лживы.
Не сорвешь: не платье, не шапка,
а навек тебе данная метка.
Да не жалко ее, не жалко.
Но гляди как влепили - метко!

* * *

Нам дым Отечества давно разъел глаза.
Ослепли мы, а всё твердим: "приятен!"
Но так приятна может быть лоза
спине в кровавом переливе пятен.
Ужель так сладок в красной глотке дым,
отраднее лукума и шербета,
что лучше дома сдохнуть молодым,
чем жить сто лет, но только где-то, где-то?..
Мы - наркоманы Родины своей.
И этот дым нам воздуха милее:
Ну что ж, костер неугасимый, тлей,
ползите в горло, траурные змеи.

* * *

Тот воздух, которым мы дышим,
то "здрасьте", что с ходу бросаем,
тот Бог наш, чей глас мы не слышим,
но образ чей - неугасаем, -
куда же от этого деться,
а, впрочем, и надо ль деваться?
Страна неуемного детства,
великого братства-дурацтва.

МОЛИТВА

Даруй мне, Боже, промедленье,
а не успех,
даруй мне сладость сожалений,
а не утех,
дай послушанья тихий подвиг -
не брань словес,
чтоб слух свой музыкой наполнить
Твоих небес.

* * *

Гиподинамия - зарастаем брюхом.
Слава богу, ухо глухо не вполне.
Эмбрион блаженный всё берет со слуха -
ловит кайф на вечноголубой волне.
Да и что еще есть в этом бранном мире
слаще чистых звуков музыкальных фраз?
И Зефир задремлет возле ног Эсфири,
и эфир объемлет тихой тайной нас.

* * *

Репетиция осени - этот июньский денек,
эта смерть напрокат влюбленной зеленой листвы,
это чувство, что ты навсегда одинок
среди мертвых, надевших личины живых.
Стрептоцид суицида принять бы, покуда живой,
в четырех запереться стенах безысходной судьбы,
только б сердца не слышать отчаянно-жалобный вой,
только б небу глухому не слать бесконечной мольбы.

* * *

Сухое дерево когтит
небесный полог.
А день, как птица, пролетит,
недолог.
Обшарпан низкий небосвод,
и пыль клубится.
Последний лист слетит вот-вот -
к родне прибиться.

* * *

В.И.Хазану

Два дня спасала пайка Мандельштама
его изобретательных соседей,
когда худой и почерневший зек
уже лежал недвижим,
но с помощью нехитрого устройства
на выклик руку слабо поднимал.
А вы еще твердите, недоумки,
что пользы от поэтов - никакой!

* * *

Не могу вычеркивать
из записной книжки
фамилии и телефоны
умерших и уехавших.
Не мое это дело - вычеркивать.
Это дело Судьбы.

* * *

Отделаюсь легким испугом
от этой осенней тоски,
покуда не тянутся цугом
печали, а солнца соски
всё дарят белейшее млеко,
всё потчуют Божье дитя,
не зная - урод ли, калека,
святой или просто свинья.

* * *

Сойди в себя, чтоб не сойти с ума,
чтоб в столб не превратиться при дороге.
Ведь наши души - девы-недотроги:
средь самых близких - как средь басурман.
О вечный Тютчев! Вечное "заткнись!".
Фонтан твой бьет, но никому не нужен.
Беги в себя, покуда не недужен.
Как Лотова жена, не обернись!

* * *

О, ночь без сна в кишке вагона,
во чреве смрадного кита!..
Куда плывем, мой брат Иона?
Куда?!! Куда?! Куда? Куда:
Что толку задавать вопросы
и мучить Бога по ночам,
плывя, как дым от папиросы,
во мрак родительных начал.

* * *

В колхозе "Ветхие Заветы Ильича"
сегодня умерла последняя старуха,
рожденная в проклятом сытом рабстве,
но председатель Моисей Иваныч
всё так же выписал наряд
в пустыню духа
своей голодной злобной кагале.