ХОД

Зачёрпывая дождь всем телом, как свиданье,
Я в город захожу и пробую на соль.
Я пробую войти в твой обиход заранее -
Таранью звёздных рыб, а вовсе не слезой.

Покажется, что дождь, идущий через силу,
И город проливной в реке сойтись могли б.
На что меня ловить, я объясняю сыну:
Сомненья книжный червь как раз для этих рыб.

Вот на крючке сидит наживка - Эвридика.
Что ж медлишь ты, Орфей, тяни и подсеки.
И вынется Аид. Но рыбам не до крика.
Бесслёзный рыбий глаз глядит из-под реки.

* * *

Железный стержень лет
Уже в тебя ввели.
И больше нет внутри
Ни слежки, ни печали.
Дожди взлетают с трав,
Обочин и земли.
А с неба в этот раз
Предохранитель сняли.

Люблю громоотвод
Надкушенных садов,
Когда на всё готов
Пирамидальный запах.
И молния войдёт,
Как музыка, без слов.
Как импрессионист
В траву, где ты и завтрак.

* * *

Чем я обязан тебе, голое слово "одежда"?
Чем мне тебя приманить и записать в гардероб?
(Всё там прошито насквозь, пригнано всё и кромешно.)
Вот я снимаю тебя, срок ожиданья истёк.

Выпало жить по краям, в центр пробираясь порою.
Под аберрацией быть, словно под мухой ню-ню.
Лацканы, фалды, обшлаг - всё это будто пароли
В полуумерший язык, ножницами на корню

Выдранный в кройке/шитье. Сходство портретное меркнет
Тех, кто читает, и тех, кто надевает потом
Битум и шифер чужих при-городов без при-мерки,
Где на игле у швеи кружится старый фронтон.

НА ВЫСТАВКЕ ЦВЕТОВ

Язык цветов пушист и усложнён.
В посудной лавке смысла вечный слон,
Улитка на изгибе саксофона,
Средь местности вполне пересечённой,
Я двигаюсь, как в цинковых белилах
Осевшая наколка пустоты.
И все цвета, включая все цветы,
Покинуть этот склон уже не в силах.
О Выставка, когда на Вы к цветам
Я обращаюсь, думаю, не дам
Себе уловки этой пёстрой снедью
Заесть горчащий привкус, в каковом
Доныне я казалась знатоком.
Не цветовое исполненье Энди
Уорхолла, плакатный палиндром,
С которым мне не совладать добром,
Сегодня в голове моей, а нечто,
Чему значенья можно не придать -
Лишь погрузиться в эту благодать
Цветов, а проще выражаясь, лечь там.

* * *

Здесь терракоту сменяет смальта.
Трудно ли сделать тройное сальто
Между охотником и зверьком?
Разницы нет - иди прямиком.

Сам ты вошёл в этот город с ходу
Или в тебя он глядел, как в воду,
Только с охотником и зверьком
Был ты до этого не знаком.

О, ты зверёк, и тебе таиться,
Кажется, легче, чем видеть лица.
О, ты охотник, и различат
Люди в толпе твой голодный взгляд.

Так перепрячься в саднящих прятках
С глазом судьбы, на удачу падким,
Сунув двуствольный умляут в рот,
Если тебе ещё повезёт.

* * *

Снег идёт без боли и касаний.
Ночью он становится желанней.
Фонари сегодня будут клёш.
А сейчас на снеговой поляне
По сетчатке движется сиянье:
Мелких мушек золотая дрожь.

Притупилось послевкусье лета.
Налегке по льду скользит Одетта -
Хочется поближе подойти.
Наклонясь, вдыхает из кювета
Выхлопного газа "Амаретто"
Старая берёза-травести.

* * *

На Шведенштрассе лёжа на матрасе,
Тебе ль гадать по внутренностям снов
И по полёту слов без всякой связи,
Пока ты гераклически здоров
И можешь чистить авгиеву душу,
Потом зайти в кафе в соседний дом,
Её туда заманивая вчуже,
Чтоб разобрать узоры языком
На покрывале Майи. А бокалы
С шипучею берлинскою водой
Вам втихомолку подают сигналы:
Зелёный - начинай, а красный - стой.
Приятель - по негласному намёку -
Бокал зелёный деве подаёт:
И значит, ей не будет одиноко.
А может быть, совсем наоборот,
С малиновой бокал опустошая,
Она тем самым говорит ему:
"К себе я прикасаться запрещаю,
Я никогда тебя не обниму".
Подсохшею начинкой содрогаясь,
Испарину рептильную сглотнув,
Твой взгляд уже не заземляет хаос,
Но выдувает мир, как стеклодув.
Приноровись и всклянь, душа, наследуй
Всё то, что исчезает, ускользнёт,
Заядлый воздух, запах речи этой,
Невольно проступившей через рот.

* * *

Кто из нас ничего не сказал тогда
И ещё непонятней, куда клонил?
С чем я буду бороться? Ушла вода.
Если стану ломиться - не хватит сил,
Лепестками опавших у ног Сапфо.
Ёмкость рук или глаз или снов - пуста.
Воспитание страсти - шажок всего,
А изгнанье её - это все места
Любованьем заначенные, но взгляд
Априорные тени уже не длят.

ХАЙДЕЛЬБЕРГ

За улицей - улица, слева и снова.
Внушает ходьбу и ведёт под гипнозом,
Когда рыбаком после клёва ночного
Тот город глядит, метастазов и розов.

Там замок и дождь. В нём zusammen и порознь
Причуды друг друга толкают в приметы.
Как всякое тело, он влажен и порист,
И только воронкой университета

Он всё собирает в журчащей бутыли,
Которая помнила горечь Фалерна.
Нам розу открыли, нас розой кормили,
И даже Горой, и Черникой, наверно.

DEUTSCHE VITA

1

И жаль мне стало узнаванья
Не выразимого тобой.
Я замечаю, что в изъяне
Воспоминания - пароль,

С которым переходят вброд
Не только Лету, но и Шпрее.
Из-под Стены берлинской болт
Я унести всегда сумею.

То самое копьё Лонгина
Из тела спящего Берлина,
Своё стебельчатое "здесь",

Фрагмент причудливого пира,
Где подаётся без гарнира
Ландшафт и лира, дар и весть.

2

Так тепло бывает лишь в музеях
После промерзания костей
На ветру. И плюшевых лазеек
Глубины не чувствуешь острей,

Чем когда тебя берёт за зренье
Абсолютным взглядом экспонат.
Разнимая скрюченные звенья,
Потрясённым наслажденьем смят,

Навсегда прогретый и промытый,
Вновь идёшь по улице. Смотри:
Всё на свете кажется палитрой
Для изображения внутри.

3

Гроза над Констанцем. Грузило
Свинцовое и солнца взвизг.
Войти в былинку надо было,
Чтоб стать сильнее струй и брызг,

Которым на крючок попалась,
Забившись рыбой голубой,
Домов июльская усталость,
Их крыш наклонный разнобой,

Откуда медленным закатом
Закатывают банку дня,
И каждой капелькой запрятан
Отныне этот день в меня.

4

Anne

Разноцветной мулетой зонта
Водосток мы дразнили с тобой.
Оглушительно била вода,
Копошась на брусчатке рябой.

Пробегали опять и опять
В крепких сумерках, в крепкой струе.
Нас хотело в себе удержать
Водостока живое тире.

И хотела меня заманить
Шумом ливня, как пеньем Сирен,
Эта ночь - путеводная нить
Для того, кто смешлив и блажен.

5

Голова моя отбилась от рук.
Что ей робкое моё: погоди.
Сделать нам по всей Германии крюк,
Чтоб вернуть себя к началу пути.

И смотреть в окно на Мюнхен ночной,
Из тумана выедаемый всласть.
Одинштрассе, я прощаюсь с тобой,
Чтоб на Ясене повиснуть хоть раз.

И забраться дважды в радость одну:
Трепеща в неё вхожу, как в музей,
И иду по близорукому дну
Разветвившейся свободы своей.

6

Мне казалось, что день велик,
А выходит, совсем он мал,
Если в поезде мой двойник
Отрывает один вокзал

За другим. Города дают
Мостовую, а реки - гладь
И немного больных минут,
Если надо их покидать.

Как ромашка по лепестку,
Обрывается знак и звук
Путешествия. Двойнику
Не промолвит никто: zuruck.

* * *

Твой соблазн меня в профиль размоет,
Повторяя круги по воде.
Ну откуда такое земное
И другое, небесное, где?
Позаимствованное у тени,
Чтобы любящим не помешать -
В закоулках последних мгновений
Не погнать их нечаянно вспять.
Новый рот - новым ртом пронимая,
Заметая чужие следы:
Открывается створка дверная,
Сколько ни закрывай, ни следи.
Переплётчик мой и переводчик,
Перехватчик неписаных слов
И добытчик неписаных строчек
Для свирепой укладки полов,
Платонического пеленанья,
Что же ты не выносишь, душа?
Этой твари - по паре, по ране,
Чтоб она никуда не ушла.
Скальп снимать с бледнолицего брата -
Этой жизни - мне не по нутру.
Да она ведь и не виновата,
Что имеет такую сестру.

* * *

Листопёрка-краснопёрка,
Тень осеннего листка
Прямо в детское ведёрко
Проплывает у виска.
Уцелевшие каштаны,
Занесённые листвой,
Словно ракушки достану
Сквозь нахлынувший прибой.
Море парка, сквер как речка:
Всюду ждёт меня улов.
Отыщу себе местечко,
Защищаясь от ветров.
И осеннюю пружину
До упора затяну,
Чтоб виднее было сыну,
Шалуну, говоруну.

* * *

Тут сливы так пугливы,
Что падает венгерка,
И сумрак долго держится во рту.
Луна свисает криво,
Как жертва фейерверка,
Став месяцем в быту.

Неистовая линька
Картошки под ногтями.
Венгерка мне ощупывает рот.
Костёр погас. Отхлынь-ка.
Прошло твоё цунами
И больше не придёт.

* * *

Я тоже здесь пройду, и след мой мокрый
По этой темной улице, опять,
Не будет мне тебя напоминать.
Как если б разом запотели стёкла
И тысячи из тысяч - вензеля,
Накрученные пальчиками в кухне
На бесфонарной улице, - потухли.
Ведь не оставят освещенье зря,
Когда закончен ужин, съеден суп -
Там гасят свет, чтоб в комнате укрыться,
Пока воспоминание клубится
От рамы к раме со следами губ.

* * *

Сшивая телом запахи вокруг,
Ты заново увидишь полотно.
Игла беззвучна. Обострённый слух
Вонзается во всё, что не дано.

Сквозь нас продетый воздух был суров.
Льняная нить войдёт, вильнёт, прильнёт,
Чтоб нанизался голос, полный слов,
И шепота досадный недолёт,

И выпоротый смех, и смежный страх,
Изображенья удлинённый слой.
Всё это оседает в головах,
Сшивающих пространство, как иглой.

Остался перламутровый укол
В том месте, где впервые сделан вдох,
В том самом, где сквозь гобелен прошёл
Твой девственный Единорог.

* * *

Возможно, что эта грибная пора
Замедленных прикосновений,
Шершавая проба лесного нутра
Вымакиваньем светотени,
Меня поместила в лукошке своём
С маслятами и сыроежкой;
Там пахнет рождением и октябрём,
Там солнышко смотрится решкой.
И вафельный шорох других грибников
Мне кажется графикой дальней,
Вобравшей шуршание всех грифельков
Божественной готовальни.

СКУЛЬПТУРА ПСИХЕИ

Твой копирайт защищён
На всех живых языках.
Пахнет грибным дождём
Розово-серый пах
Девы Психеи. Ждёшь,
Просишь: взгляни, взгляни.
Дева, зачем же нож
Возле твоей ступни?
Чистить картошку тел
Станешь ли ты? Ой ли?
Мёртвый язык успел
Вылизать соль земли
И обнажить покой
Бабочки: крылья, прядь,
Маленький скальпель твой -
Гимены рассекать.

* * *

Мы Невский проходили целиком.
У набережной не остановиться,
Когда Нева всего одним глотком
К присяге пригибает очевидца.
Дуга искрит, гранит, чугун, трамвай,
Васильевский, ростральное терпенье
Колонны - проходи, не забывай,
Приезжий, раньше видел, но теперь не
Увидишь, как врасплох дворы сквозят
Внутрь коммуналок, если зазеваться.
И самый зимний в мире Летний сад
В снегу и сказке на четыре пальца.

* * *

Саламандры и Василиски,
Без огня вам - и дыма нет,
Чтоб вдыхать его без прописки
Остальные пять тысяч лет.
Вы зажмурились на фасадах,
Брошах, форзацах, судном дне.
Лента Мёбиуса, не надо
Сгусток детства тащить вовне.
Я не знаю ни слова больше.
Есть отчаянье плоти и
Боль поверхности. Только, Боже,
С промежутками говори,
Чтобы втиснуть мне сердце между
Тайных встреч и открытых глаз,
Чтобы только коснуться нежно -
И иллюзия удалась.

* * *

Боюсь вещей. Их всюду много.
Но как порядок навести?
Он - как иголка в центре стога.
Из упорядоченности,
Воспетый сотнями поэтов,
Трамвай приходит. Безбилетов
Его фамилия. Давай,
Умчи меня, 8 трамвай.
11 и 10-й,
Не тяготись моею платой.
Ведь ты не даром вписан в рельсы
И разомкнуть их не надейся.

* * *

Горячий пар выходит из котельной,
Шурша своей душою запредельной.
Котельные и бойлерные, их
Таинственные цифровые коды
Мне хочется вложить в железный стих,
Как пальчики в минуты непогоды
Я вкладываю в муфточку свою,
Где пригреваю новую змею.
Испариной покрытый мерный гул
Метель вокруг доводит до конвульсий,
Как если бы не город - горный луг
Был так прогрет, что говорил: разуйся.
Двоится стрелка, дышит кипяток,
У двери пузырится осьминог,
Шурша своей душою запредельной.
Горячий пар выходит из котельной.

* * *

- Дела мои табу, табак, Тибальд
Проколотый, замедленная съёмка
Того, кто плачет тихо, громче, громко,
И остывает голос, как асфальт.

- Заставь меня смотреть во все глаза,
Которые навстречу попадутся, -
Просил другой. Табу тебе. Без блюдца
Душа чужая режет, как фреза,

Тех медиумов, что решились нас
Напялить, словно тапочки, без спросу.
Не оживишь таинственную розу,
Терпеньем и безумием продлясь.