* * *

По теплым тропинкам стучат, как сандалии,
Яблоки. Сад очерчен (но прорисован - едва ли).
Яблоки, прячась в траве розоватыми пятнами,
Глядят снизу вверх пронзительно детскими пятками.

Яблоки - это когда август падает шалью на плечи.
Август - это когда мед признаний уже не лечит.

Каждое дерево яблоки вниз провожает
Взглядом. Сад ужасает грядущий сбор урожая:
Сапоги, трактора, люди, гомон и ящики...
Солнечный свет золотится розовым на щеке...

Август - это когда откровения возят на мельницу.
Мельница - это когда август в яблочный сон перемелется...

* * *

Что останется нам, провожающим взглядом рассветы,
Замирающим вслед уходящему в утро дождю
И гадающим путь по следам проскользнувшей кометы,
Повинуясь веленью небес, как слепому вождю? -

Собирать лепестки от потраченных солнцем бутонов
И сложить высыхать под увядшей листвою стихов,
Чтоб средь зимней тоски, под протяжные вьюжные стоны
Доставать и вдыхать запах ветреных летних духов,

Где смешались полынь, капля мёда и дёготь колёсный,
Где лимонное солнце кладет колею наугад,
Где шальная теплынь топит в мягкой пыли отголоски
Босоногих детей, убегающих прямо в закат.

ПИСЬМО

Сколько лет, сколько зим! Сколько мест с переменою жительств!
Сколько сношено лиц, сколько стоптано новых подков.
Я приветствую Вас, иронично-печальный мой витязь,
Не приемлющий ранних визитов и поздних звонков.

Вы едва ли сменяли свой шарф на улыбку из меди,
И, конечно, Ваш конь не знавал позолоченных шпор.
Но я ставлю на кон без сомнения всё, что имею:
Если заперта дверь, то Вы лезете через забор.

Я всё та же: воюю с хандрой с переменным успехом
И кидаю хозяйственный нож в свой линялый плакат.
А ещё я скучаю по Вашему громкому смеху
И сдаю иногда Ваше фото подругам в прокат.

И порой очень хочется плакать, но нету жилета,
Ведь последний жилет унесла проводница из ТУ,
Чтоб повесить на дверь самолетного Же ТУалета
И спасать им народ на своем серебристом борту.

Так что, если Вы вдруг познакомитесь с той проводницей
Или старый жилет опознаете в дальнем пути,
Постарайтесь мне в эту же ночь вместе с оным присниться,
Или - если Вы рядом - то можете просто зайти.

* * *

Способность каждой южной любви
подкравшись, тихо дышать в затылок кипарисовым хрустальным запахом,
можжевеловой льдинкой перекатываться под языком,
воистину поразительна.
Ночной мрамор белых лестниц
холодит босые ступни отстраненной нежностью-
это странно вдвойне
и пронзительно на фоне влажного теплого шепота.
Самоубийцы-волны
несут запах безупречной смерти,
смущающий даже непостоянные дюны.
И здесь ты не можешь не быть юным,
потому, что песок в ладонях -
это ощущение детства -
почти забытое,
но вечное, как память первого поцелуя.

БЛЮЗ ЗИМЕ

Она кормит его конфетами с рук,
Он целует её прохладные пальцы.
Странный случай ведет с ним двойную игру:
Ей так нужно уйти, он мечтает остаться...
Она любит петь, Она умеет петь,
Её голос срывает погоны и лица.
Он всегда молчит, он идет ей вслед,
Успевая за день умереть и родиться.

И Она - живее и бесплотнее всех,
И любимейшее из его наваждений.
Она так мила! И Она - из тех,
Кто стреляет взглядом в молоко сновидений.
И когда все уходят, он играет ей
Грустный блюз фонарей, опрокинувших небо.
Они любят играть в повзрослевших детей,
Растворяя на коже горсти теплого снега.

Если он встречает её у воды,
Смывающей грим прошлогоднего шарма,
Он молчит... но он чувствует запах беды,
Проложившей у глаз её свежие шрамы.
И когда в тихий город вбегает весна
И хохочет под окнами в ситцевом платье,
Он опять бредит Ею, ночью ходит без сна
И вышивает по белому белою гладью...

* * *

старенькая салфетка: деревенская, бабушкина, самовязная.
                                                                                              потемневшие кружева...
ах, была бы жива -
                                  уткнуться бы в сухонькое плечо, лепетать бессвязное
что-то взахлёб, доброе, поцеловать ладошку родную тыльную...
домик окраинный. запах сладкий, сухой, пыльный.
солнечно-сонно, солнечно и смолисто. жумит о засиженное стекло муха.
только и дел, что лениво следить ухом
за этим гудом, да пересвет листьев.
что за теплынь ласковая, ситцевая...
а в сенцах свежесть строгают - хрусткую, яркую, огурцовую
да по нагретым полам детские ножки топочут гулко
подбегает, хватает крепко - пальчики тонут в булке -
белой-белой, тёплой. на столе тени подвижно-квадратные, рамные...
сколько бы лет ни миновало, странное
будет жить, будет будить будними и воскресными, чистыми,
предрассветными, ранними тревожить. истинное...

* * *

Я была счастлива. Так, без особых причин.
Город барахтался в волнах цветущей сирени.
В парке бушующем шалые солнцем грачи
Хрипло хвалились свежайшим своим оперением.

Гвалтом грачиным раздув паpуса простыней,
Дом наш отчалил кружить по сиреневым волнам.
Только в кипящей, ликующей майской весне
Счастье бывает таким безоглядным и полным:

Дни, что восторженной нежностью напоены,
Ночи, в которых пьянеют от ветра скворечни.
Дни, когда нет ничего, кроме буйной весны,
Ночи, в которых звенят сумасшествием встречи.

* * *

Корсаром черным ночь сошла к причалам лунным,
Роняя горький влажный след на бархат тени.
В порту смешались пыль и боль. И гул салунный
Тонул в прибое, звуки банджо с солью вспенив.

Хрустела крабья мелюзга под сапогами,
Усталость вдавлена в песок незрелой сливой...
Путь к горизонту ночь измерила шагами,
Оставив ром на дне бутылки в дар приливу.

И в сонный час, когда стихает шум портовый,
Когда прилив, обняв причал, ложится рядом,
Фрегат ушел за ночью, тихо сняв швартовы,
По лунно-фосфорным следам на водной ряби.

* * *

Упокоить бы с миром себя в ожидании солнца,
В деревянной коробке, на пыльном, сухом чердаке.
Чтобы дом стал пустынен и тих, занавесил оконца
И читал по ветвям, как по линиям на руке...
И проснуться тогда лишь, когда быстроглазое лето
Острозубо оскалившись, треплет в морях паруса...
Сколько... прожито... лет... ровно столько же кануло в Лету...
Растереть на ладони индиго, втереть в небеса,
И - растаять, уйти, раствориться заоблачной дымкой,
Поднимаясь прозрачным из рыжей щербатой трубы...

Холодает. Упрямо хрустят под подошвами льдинки.
Я топчусь на задворках февральской московской судьбы.