НЕ РАССТОЯНИЯ МЕЖДУ НАМИ...

не расстояния между нами, а миллион океанских капель...

Давид по утрам глотает сгустки тумана - осень некстати,
прикасаясь лезвием к заросшей щеке, под трель осипшего крана -
вспоминает прошедший июль, ее руки, голос гортанный,
жаркие ночи, пропитанные не одиночеством - влагой страсти.

не расстояния между нами... Вирсавия - у тоски во власти -
на краю света. бессонница мучительней головной боли.
горячая простыня обжигает почти прозрачную кожу. пластырь
еще не придуман для ран от расставаний. памяти штольни -
глубоки, как морские впадины. судьба тасует карты по масти.

Урия возвратился с войны и живeт на другом архипелаге.

не расстояния между нами... тридцатипятилетний подросток -
Давид - мечтает; хочет послать все к черту, сбежать на остров,
где Вирсавия спит - а во сне, прикасаясь к его вискам - хохочет...
если бы не долги! - невидящими глазами уставившись в точку
он замирает. разгорается в теле Давидовом пламя.

рубиновой змейкой - от щеки к подбородку дорожка -
стекает тщетность его желаний
и их невозможность.

О: (ХРАНИТЕЛЮ)

Самое время сейчас говорить о пользе сна,
о расстояниях, вечных истинах. Паруса
уже наполнены ветром - два черных туза
на трепещущей ткани. Моя рука тобой за-
целована. Пальцы дрожат-дрожат. Будет гроза:

Душно. В телесном склепе душа требует яда
и водки, солнечного удара: До забытья,
до беспамятства, до онемения языка
нырнуть в спокойную заводь, где звук тростника -
шепот змия. Весы без гирек - игра без правил:

Обними меня телом, и я впитаюсь в тебя,
как вода впивается в скалы, асфальт, гравий -
шлифуя выступы - грани: В отсутствие маяка,
когда ночь разводит холодным дыханьем мосты,
безвозвратно теряют значенье слова. Молчи:

ЖЕЛТОЕ (УПАСТЬ И ПЛЫТЬ...)

упасть и плыть... звук маятника - мерный -
толчками в мозг вторгается и скверно
жужжалкой маленькой - пчелою - сверлит плоть.

мечты свет иллюзорен и прозрачен.
в нем девочка твоя - почти не плачет -
рукой дрожащею рисует желтый плод.

и сердце прыгает в груди как мячик,
и сорванный тобою одуванчик -
не истекая горечью - растет,

и дышит утро ароматом Леты.
судьбою не разыграна монета
и жизни в вас - на много лет вперед...

L'ATTENTE

к середине ночи можно дойти до точки.
сохраняя тепло - скрючиваюсь в запятую.
буквы укладываю в слова, слова - в строчки.
строчки ложатся на лист неровно, сутулясь.
земля сегодня почти что сошла с орбиты.
пол из-под ног уходит, словно палуба в бурю.
океанский ветер - напоминает бритву,
он срезает листву, как парикмахер - кудри,
оставляя дерево оголeнно гладким.
я смотрю на ветви и зябну еще сильнее.
нервничаю. силюсь вспомнить способ укладки
парусов и принцип их крепления к реям -
пустая попытка мыслить о постороннем:
небо чернее самых чeрных чернил Эль Греко.
ожидание похоже на камень оникс.
знаешь, видимо так сходят с ума от бреда
температурного - медленно и незаметно...
повторяю, как молитву, губами сухими
самое драгоценное из всех - твое имя -
на языке оно лепестков лилий нежнее -
я не могу, не могу, не могу без тебя:
пожалуйста, возвращайся скорее:

CНО-ВИДЕНИЕ (...DE L'INTERIEUR)

Душно мне в этом городе, душно и тесно.
На острове огромном - так мало места.
В моих снах человек, на его безымянном - перстень
кроваво-красный со жгучим блеском.
Он шепчет: "Ты - моя, но ничья невеста.
Не упрямься, отдай мне ключик от сердца.
Возьми колечко с камешком женским, возьми серeжки
в виде капелек - цвета лесной морошки..."
И улыбается, а в глазах разноцветных - холод.
И я слышу крик (мой?), ощущаю студeность пола.
Некуда убежать, ибо стены вокруг - бездверны,
сложены из замшелого, мeртвого камня.
А человек продолжает: "У любимого не хватило веры
сохранить твои крылья из радужной ткани -
ты на них нитками слов вышивала песни,
а теперь узор, осыпаясь, превращается в пепел
и голодные чужаки собирают его в карманы..."
Этот голос высасывает из лeгких воздух,
выжимает влагу из глаз, оплетает горло арканом.
И я, погружаясь в молчание, хриплю: "Господи,
убереги милого от незаслуженной кары,
не заставляй его между двух войн строить храмы,
дай мне из этого сна воскреснуть, пока не поздно..."
....
И просыпаюсь, выдыхая со всхлипом "Amen"...

LA DEMANDE

...На лезвии танцевать - чeртиком из табакерки
Под завывание ветра во фьордах - музыку кельтов.
В междустворье глаз - вынашивать разноцветный жемчуг,
Шептать сумасшедше: "Вырежи мне из прошлого гемму -
Камею. Я принесу еe океану в жертву,

И всe живое на дне - вокруг геммы - окаменеет.
И вода будет пресной - пресной без соли и йода.
И тогда скалы - познают смерти безумную нежность,
Каждый осколок - падая в пропасть - споeт: "Свобода!"
Лезвие - заржавеет, подарив мне вечность полeта

И вся боль испарится от жара твоей ладони.
Ветер стихнет. Наши следы покроет цветущий донник."

ПУСТОТНОЕ...

когда закончится джаз, когда пиявки
выцедят кровь из вен поцелуем мягким
(главное - на запястье жгут затянуть покруче
и ни о чeм не думать) - сюжет закручен
метаспиралью - игла протыкает небо;

когда в сотый раз - выныриваешь из небы-
тия и реальность вокруг кажется странно-
синтетической, как отрез лавсана -
с рваною раной небыли посередине;
когда время застыло, подобно гигантской льдине -

мысли вяло дрейфуют, нелепым треском
взламывая тишину; на сетчатке - фрески -
неудержимо теряют насыщенность красок,
гибнут - как мудрость Цезаря, как богатства Красса;
взгляд вьется бабочкой над барханами пепла

не находя зацепки в однообразии спектра;
когда пустота - в избытке, возведенном в степень -
становится точкой отсчета, разящим стержнем
воткнутым в центр циферблата часов с кукушкой -
от тщетности ватность пустот пробивать макушкой

можно сойти с ума или спрыгнуть в заумь:
как ни вертись юлой - вечности заводь
все равно останется гладкой до стона, до крика...
поэтому, перебирая чeтки в такт скрипу
изъеденного термитами кресла-качалки,

я, опечатав рот, продолжу хранить молчание...

ВЕСЕННЕ-ОБОСТРEННОЕ

Ближе к весне начинаются обострения
прошлого (чeрт бы его...!), выверты времени:
оно на работе - вскачь, в опустевшей квартире -
мертво, как - вчера забежавшая - мышь под гирей...
И зачем я еe? - лучше б себе харакири...

Вместо грызуна - совесть проедает тоннели
где-то в районе сердца, что хуже похмелья.
Соседский диван поет за стеной кири-кири.
Смесь безысходности и вины окрутила мысли,
как голод - желудок... В холодильнике - мюсли...
Вот они - "прелести" уже холостяцкой жизни.

"Эй! - сам себе - Командир, взбодрись и не кисни!
Где у буржуя - стресс, там у русского - кризис
жанра"... Трусцой направляюсь к ближайшему пабу:
это француз ищет женщину в каждой проблеме,
мне же - глоток холодного пива, не баба,
поможет узреть во всей красоте вселенную...

.....

Сижу, обозревая блeклость лица напротив:
обесцвеченный взгляд - компенсирует яркий рот.
Краснею, ставлю себе диагноз: "моральный урод".
Кто виноват? - гад Чернышевский с его "Что делать"...
Утыкаясь глазами в кружку, сдуваю пену...

РАСТВОРЕНИЕ
(у картины "Ангел, благословляющий город")

памяти Мандельштама

* (от Ангела)

Уходить желательно понемногу,
тихо-тихо, как лес, вползающий в почву,
медленно и осторожно - с кочки на кочку -
ощупывая нехоженую дорогу...

Покидая этот благословенный город,
прислушайся к горестно поющему хору
деревянных истуканов и кукол фарфоровых,
к нытью заунывному восковых манекенов.
Собери иммортели в чашу надколотую -
и в неe же белые (холодно! как здесь холодно!)
розы, пропахшие мeдом и тленом,
чтобы оставить полное запустение
в тайной комнате

** (Сквозь)

...Млечный Путь - туманом окутает вечнозаснувших...
Элизиум за спиной остался. Вливается в уши
Вечность - сипит музыкой патефонной,
бравурные марши - создают иллюзию фона,
рвут нервы, как тягостный вой собачий.

Кафешантанный Эдип - декламируя Данте - плачет.
Бродит вино преисподней, гниeт утроба трясины...
Смерть - быстрый слепок с забвения, розоватая глина
еe - пьется одним глотком пронзительно-неповторимым

*** (Растворение)

...Ветер - апокриф - сметает с глаз моих паутину,
луна жадно лакает небо из грязной лужи...
Рукописи не горят... Самый нежный из лучших -
в воздухе растворился... Бессмертным Харон не нужен.

ПАУЗА

...даже тысячи откровений
не стоят того, чтобы нам не встретиться...

ветер меняет свое направление.
ветшают в парадных лестницы:
их одиночество - неприкрыто, остро -
скалится во тьме арматурой;
не настолько был сиротлив на острове
герой нашего детства Крузо,
как эти безмолвные вены времени,
присыпанные штукатуркой...
страшно, что дом, разрешаясь от бремени
памяти, когда-нибудь рухнет...

а пока, как в кино, длится застывший кадр -
одна из выбранных Богом пауз:
мгновение вечности - легкокрылый дар -
пьeтся на вдохе; усилен градус
притяжения смещеньем земной оси;
от перегрузки дрожат колени;
небо, не сошедшее с ума от тоски,
переполнено изумлением;
бездвижны кинопроектора лопасти...

и мы, уткнувшись взглядом друг в друга, стоим
по разные стороны пропасти...

ЗОВ

Как ты живeшь в своем тридевятом сне,
слышишь ли шорох молитвы: "Ко мне, ко мне
возвращайся скорее"? :В кромешной тьме -
больше огня, чем в самом пресветлом дне;

небо - тем ближе, чем жертвенней нагота...
Произрастая в гортани тягучим "А-а-а!" -
стон превращается в вопль: "Скажи, зачем
снова покинул меня?"... Беснуется чернь:
ей, вместо Слова, в любовницы - немота...
Одиночество (тяжесть второго креста),
ответь, за что заставляешь меня терпеть?

...В легкие бьeт копьe, протыкая клеть
костяную, и льeтся не кровь - вода...
Сладок был поцелуй твой - уста в уста.

Кончилось время поста.

ПЕСНЬ СИЛЫ

саморазрушиться вдруг - до пепла, до пыли...
после - себя созидая снова и снова -
не узнавать глаза, лицо в зеркале: ты ли,
другая ли? - ищет во тьме нужное слово -
ключ; перебирая рeбрышки звукоряда,
в полнолунье, волчонком потерянным плакать;
длить ожидание много месяцев кряду...
отделяя рисинки от семени мака,
разбирая целебные травы и яды,
находить следы грeз или запах тумана -
зная, преображение - жизнь-смерть-жизнь - рядом...
петь, танцующей силе Дакини, мантрово:

ты приносишь мне много горя и много веселья
так давай потанцуем - я знаю все шаги танца
замени мою кровь своим обжигающим зельем
чтобы вырваться в небо подобно протуберанцу

чтобы быть водой истончающей скальные камни
или жемчугом белым - пусть желтолицый ныряльщик
принесет Ему дар от таинственной Омиками...

Он согреет мечту океана в дрожащих пальцах
и отправится к древнему оружейнику в горы...

я согласна быть элементом узора -
поцелуем - на ножнах Его катаны

ОТКРОВЕНИЕ

девочка, отпусти мою руку - так больно
прикосновением обжигаешь запястье.
осколочное ранение холодом -
особый вид безудержной страсти.

поцелуй слишком долог, но в самое сердце
метишь стилетом. губы тронуты инеем.
льнeшь ко мне - в вечности одной не согреться -
хрупким призраком, нежным иноком...

я не знала вчера, что у ангела смерти -
глаза детские, синие-синие...

ОБРЫВКИ ПИСЕМ
(из семейного архива)

(Магда - Вацеку, Польша, 1940)

...ходить в костeл с утра по воскресеньям.
молить девичий образ на иконе:
"о Матка Боска, сохрани Варшаву!"
а хор безусых юношей - во славу -
споет псалмы Сидящему на троне
и я забуду все свои сомненья...

мой Вацек, мне ночами снится птица,
которой тесно в - пусть просторной - клетке.
и мальчик, со звездой шестиконечной,
(единственный из всех возможных встречных
на улицах заброшенного гетто)
рисует на клочке бумаги лица

с глазами, поражeнными печалью...
а после смерть на грудь его ложится,
как женщина в поношенном пальто,
и выпадает карандаш из пальцев...
щебечет птичка: "битте, гвозди вбиты
не в руки - в сердце. воздуха мне мало!"...

...а утром - муж готовит кофе; смачно
смеется, называя сны - капризом,
пророчеством, не стоящим ни цента...
он очень нежен с каждой пациенткой,
но ежедневно прерывает жизни
и говорит, что счет Христом оплачен...

....мне страшно, Вацек: нынешнею ночью -
приснилась клетка, но уже пустая....

ПАРТИЯ

Мне ли пространство между двух островов
так велико, что не развернуть крыла? -
Рыба, с упорством бьющаяся об лeд,
выдолбит полынью... Посмотри, как льнeт
к центру мишени пущенная стрела.
Шутит стрелок искусный, но взгляд - суров...

А на земле - жара (будь милостив Зевс!)
давящей духотой расплавляет мозг.
Под тонкосводной, узкой моей ступней
бесится океан, словно пес цепной -
Видишь? - Меж двух стихий протянулся мост:
из синевы морской в глубину небес...

Мне ли бояться смерти, огня? - Гроза
молнией поразит одинокий куст.
Боги смеются. Партия не на жизнь:
на черно-белом поле главу сложить -
можно легко, но манит победы вкус -
вечность с тобой - за жертвенного ферзя.

TE AMO EN SILENCIO

чем медленней шаги - тем расстоянья
неотвратимей... кожа ближе к коже -
почти срастаясь в близнецов сиамских,
в двух длиннотелых разноцветных рыбок,
теряющих блестящие чешуйки -
сплетаемся в узор невероятный.
безжалостная нежность плавит, гложет,
и шелестят гербарии: "te amo" -
под лаской ветра. капли жмутся к крышам,
выманивая жалобные звуки.

нас обступает небо. плачет солнце
в твоем зрачке, дрожит пурпурной искрой,
и осень уходящая - на флейте -
насвистывает ритмы непогоды,
сиротским поцелуем - холод в губы -
так пьет тепло, чтоб выцедить до донца....
о как же голос вечности неистов!
трамвай простужен насмерть. глухо рельсы
выкашливают музыку ухода.
конечная - у парка: лужи, клумбы...

вступая в круг деревьев, буду петь я
пронзительные песни - как волчонок;
врастать в пространство по горизонтали -
как дерево неправильное в почву,
охватывая всe, к чему успею
руками дотянуться... в тонких ветках,
запутавшись, повиснет время. сонно
луна покажет выход в зазеркалье
сквозь тусклое лицо беззвeздной ночи.
прицельный выстрел оглушит аллею...

всего лишь горстка слов - путь в неизбежность,
совпавший, осенью, с путем трамвайным...

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ

Ветрено. Прощальный танец - не дольше мига.
Лица, торжественно плывущие мимо.
Последнее фуэте - и закрыта книга.
Больше уже не будет сезонных сдвигов,

цветов, ажиотажа в партере и ложах.
Обездвижено тело, бесцветна кожа.
Ты зажат в черный креп, как катана в ножнах.
Постановщик - жизнь, хореография - Божья.

Прах земле - ритуал превращенья в породу.
Золотую ветвь не покажешь Харону.
Расстрельный ритм. Прыжок в забвения воды...
Пылятся пуанты - символ твоей свободы.

Из жизни в вечность - сверкающий след болида.
Воздух насыщен запахом эвкалипта...
Когда состарятся ангелы из гранита,
а судьба вдруг отменит свое "финита" -

занавес сумрачный распахнет времени бриз
и ты вернешься на сцену... Выход на "бис".

СИКСТИНА БУОНАРРОТИ

Долог день. Рясы монахов шуршат внизу,
шепчутся черноголовые муравьи.
Первотворец - посвятивший меня резцу,
слову и кисти - наполнены чаши Твои

горечью, желчью (а больше ли гнева - боль?),
я их до дна выпиваю, навзрыд, взахлeб,
не рассуждая - ужасней крест или кол.
Обруч усталости мой оплетает лоб;

Немощен телом, согнувшись в сирийский лук.
Папская мантия ныне - страшней горгон.
Кончики пальцев грызeт раскатистый звук -
звон колокольный: "Восславим великий трон!",

а на заросшие щеки, в безумство глаз -
грязными каплями падают небеса.
Хоры заходятся в вопле: "Помилуй нас,
будь милосерден, Сущий!" - "Осанна! Оса-а-а:" -

вторит сирроко, срываясь на визг... Весна.

В Риме - жара. Штукатурка сохнет за миг,
разделяющий тягостный выдох - вдох.
- "Дай мне успеть расписать увлажнeнный мир
фрески рождаемой, Господи... Я оглох:

тщетны угрозы Юлия: "Сброшу с лесов!
Целую вечность ты пестуешь рай и ад!".
Кроткому - крохи при чревоугодье псов...
Руку к Первохудожнику тянет Адам.

Камню ли быть тихим эхом папских палат?
Я же - ежесекундно в веригах, в тюрьме
у продающих на вес кровь Христа. (Пилат -
меньший из грешников в этой кромешной тьме

яблонь бесплодных, принадлежащих мечу).
Мне ли ветром взмывать, раздувать край риз? -
Содранной с сердца кожей - плачу палачу.
Дар мой от Бога - Голгофа длинною в жизнь".

...ET AMO

любое счастье - оставляет шрам...
я - линия, что на твоей ладони
надeжно впаяна в тепло руки...

чеканной, звонкой дробью каблучки
по лестнице - все ближе, ближе... стонет
входная дверь, и мир трещит по швам -

так вязкую взрывая тишину,
что сердце - плоть таранит, прыгнув в горло,
и бьется нежность, пойманная в сеть

глухой тоской... судьба оставит плеть
молчать и ждать финального аккорда
(пока мы - слившись - не пойдем ко дну),

чтоб на щеках нам - высечь по клейму:
на правой - "страсть", "безумие" - на левой...