* * *

Ещё одна размазана зима.
Нелепо, акварелью по эмали.
И марлевый, почти прозрачный март
Так призрачен и так паранормален.
Что в памяти осталось от зимы?
Горчащий вкус бессонницы и кофе,
Стихов, покоя, взятого взаймы,
В счет будущего, холод в апострофе
Метели над строкой моих следов,
Оборванных невнятным многоточьем.
Ещё любовь, но это между прочим.
Да и какая, собственно, любовь?..

ПРОВИНЦИЯ

Провинция. Неброский слепок жизни,
Почти ленивой, сонной, неподвижной.
Здесь вдоль плетней ступают важно гуси.
Здесь диск луны монетою этрусской,
Затертою, просвечивает тропы
К трактирам и халупам для холопов.
Реки моей начало здесь, и течь ей,
И петь потом на тысячах наречий,
Но тут, в краю кузнечиков и кузниц,
Она, как все, одна из кротких узниц,
Всего лишь часть унылого ландшафта,
А сам ландшафт лежит доской для шахмат.
Здесь помыслы стареющих нимфеток
Витают между черно-белых клеток.
Пропив талант и скудные таланты,
Гарцуют буквой "Г" седые франты.
Влекущие безумцев дерзких дали
Простерты до восьмой горизонтали.
По маковки церквей здесь пыль, а выше
Свет крестиком над ними вешний вышит.
Здесь поезд, проходящий раз, под утро,
Ты ждешь всю ночь, а он тебя - минуту.

М.И.ЦВЕТАЕВОЙ

День бледно-жёлт, как весь пропитан хлором.
Обрывочны и сумеречны сны:
Елабуга. Мещанский дом, в котором
Такой мертвецкий холод от стены.
Мелодия манка протяжна, клейка -
Искусен в ухищреньях Птицелов.
Сладчайший запах крашеной скамейки
В Трехпрудном переулке, и балов,
Тех самых, гимназических, московских,
Веселый гул, и море наяву, -
Всё здесь. И так отчетливо, так броско
Всё заключилось в этот зовный звук.
Всё уместилось в бледно-желтых сгустках.
А у дверей, срываясь на фальцет,
Запальчивые фразы по-французски
Бросает отрок с вызовом в лице.
Сейчас он скажет страшное, упрямый,
Его решимость смертная прочна.
И ты шагнешь на звук легко и прямо,
Туда, где веет холодом стена...

ПРЕВРАТНЫЕ СТИХИ

Порой небрежно выглянешь в окно
И станешь изваяньем Боттичелли,
Взгляд просветлен и отвисает челюсть,
Сквозь форточку тончайшим белым льном
На тело воздух падает весенний.
И царственны подробности двора:
Ленивые, со скрипом, карусели,
Луж приглушённый блеск et cetera...

С заутрени на лавочки во двор
Неспешно возвращаются старушки,
И так легко их причащенным душам
Вновь по душам затеять разговор.
У выездного книжного лотка
Восторженная девочка, лолита.
Её сердечко требует венка
Сонетов, чтоб стихами быть разбитым.

Внезапный флирт чумного пуделька
С громадной черной сукой в лысых пятнах,
И тот ведь схожим кажется слегка
С репризой Мейнингенского театра.
Светящаяся пыль поверх ковров
Висит, искрится - зрелище субботы.
Домохозяйки то ли за работой,
А то ли за магической игрой -
Синкопы извлекают. У пивной,
Поблизости, веселия флюиды,
Античный праздник - Мартовские Иды,
Гул Палатина, гомон озорной.

Там сдунешь с кружки пену, в ней глазок
Вселенской, дивной камеры-обскуры.
Глоток, глоток, ещё один глоток.
Потом затяжка. Выплюнув окурок,
Там завсегдатай, вдруг, рассмотрит Суть,
Весь абрис мирозданья, скажем, что ли.
Там не поймешь, базарят ли, глаголют
Пророчески, пока не пуст сосуд
С амброзией, разбавленной на треть
Румяной, полногрудой, ушлой Машей...
Глядишь в окно, и ясный день все краше.
Не страшно жить. Не страшно умереть.

Но в некий миг, неведомо какой,
Предчувствие такое, вдруг, накатит
Предательски. Так быстро и легко
Взгляд безмятежность ясную утратит.
Всё тот же двор, и это же окно.
И, в общем, те же время и пространство,
Но, Боже мой, как мерзко это пьянство,
Там у пивной. Как гибельно оно.
Завсегдатай был бравым молодцом,
И вот он словно скот, попавший в стойло,
Нужду справляет прямо рядом с пойлом,
И падает в блевотину лицом.
Последний наполняется баллон.
Обкладывает трехэтажным Маша
Своих клиентов, сумрачных и страшных,
Друг другу начищающих ебло.

Надравши глотки, свой смутив покой
Из-за пустой бутылки у качелей,
На лавку, как на пост, старухи сели
Для грязных пересудов шепотком.
Завеса пыли, сбитая с ковров,
Как серый призрак отлетает в лужу
Зловонную, и, став опять ненужной
И одинокой среди всех миров,
Собака злобно лает в пустоту,
Хвостом сгоняя жирных мух с проплешин.
Скрежещут карусели. Безутешен,
Надрывен звук и слышен за версту.

Ещё стоит девчонка возле книг.
Она из дома вынесла поэта,
Чтоб поменять стихи на сигареты.
Уж больно переплет хорош. А блик
Весеннего луча уже ушел
В какой-то из проулков между серых,
Бетонных плит, а с ним и баядера,
С ним бабочка, разряженная в шёлк,
Вспорхнула прочь. И в воздухе прохлада
Всё злей и злей. И так печально жить.
Но ты стоишь и не отводишь взгляда,
Рискуя воспаленье подхватить.

И ощущаешь вновь, в который раз,
Условность всякой зримости и сути.
Они лишь образ, что навеян лютней
Внутри тебя. Их блеклый парафраз...

* * *

Теснит в объятьях маета.
Уже почти мертва гортань.
Мнемоникой - по письмам, строфам
Былых стихов, по вкусу кофе,
Нет, растворимого напитка
С названьем "Летний", как по ниткам
С миров моих воспоминаний,
Я представляю сущность счастья,
Ослабив тем захват гортани
И оживив её, отчасти.
Но слишком мимолетен час,
Что дан для вольного дыханья,
И смотрит инфернальный глаз
Луны округлой в мирозданье.
И кот не просится гулять,
Умерив свой азарт беспечный.
Подушкой он залег опять,
Свернув пушистый хвост, на печке.
Лишь тихо ноют чугунки
Allegro ma non molto к ночи.
Покрестишься не с той руки
И, право, не проснуться хочешь.
Там, в горенке, лежит клубок,
В который мне судьбу скатали.
Куранты выбивают срок
Уже пожизненной печали...

* * *

Дожди шли вечность напролет...
Безмолвна в мареве понуром
Размытая архитектура
Мостов, монастырей, слобод
И облупившихся аллей,
Где ветер тело оплетает,
Где штукатуркой отлетает
Листва... И пусто на земле.
И холодно невозмутим
Потяжелевший остов града.
И я, который раз уж кряду,
Сбиваюсь с нужного пути!
И сознаю, в который раз,
Что этот морок поднебесный.
Есть лишь проекция на местность
Тоски изверившихся глаз.

ПИСАТЕЛЬ АНТИЧНОСТИ

Он каждый вечер пишет свой роман.
Он дышит пылью сумрачных архивов,
Он древние штудирует тома
Неторопливо и нетерпеливо.
Он видит из раскрытого окна
В конвульсиях рекламного неона
Кровь Сиракуз - в Сицилии война,
Манипулами гибнут легионы.
Но во главе блистательных когорт,
Он - сам Марцелл, карающий пурпурных,
И он пуниец пленный, что на борт
Триремы поднят был под марш бравурный,
Чтобы потом шутя изображать
В навмахии участника фиаско
При Милах, для чужого куража
Идти ко дну в смешной актерской маске.
И он же, вдруг, за миг преобразясь,
Уж Янус, отворивший двери града,
И он - Ваал, который устыдясь
Напрасных жертв, лежит во прахе рядом...
Всё гуще за окном вечерний мрак.
Он пишет жизнь свою и как лекарство
Глотает воздух, и стоит он так,
Как бог без храма, царь без государства...

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ЛАНИ

Я иду по пятам. Оброни что-нибудь, оброни!
Оброни что-нибудь, я хочу обнаружить пропажу!
На снегу остаются следы, я ступаю, ступаю по ним.
Я ступаю по ним. Направленье движенья не важно.

Если сядешь в трамвай, значит в нем мне с тобой по пути.
Мне с тобой по пути. Если выйдешь - моя остановка.
Я не верю себе. Моё сердце сильней тарахтит,
Всё сильней тарахтит, вот такая случилась неловкость.

Керинейскою ланью ты скроешься за поворот,
Но и вздыбленный город не спрячет тебя за отрогом.
Он не спрячет тебя за отрогом. Мой взгляд как тавро,
Как тавро на тебе. Заклинаю всевидящим Богом:

Оглянись на меня, чтоб напрасной надеждой смутить,
Чтоб надеждой смутить без того возмущенный рассудок.
Я браню сам себя, что уже не могу не идти.
Не могу не идти за твоими следами повсюду.

Так уж не было век, чтоб в мальчишество звонкое впасть,
Чтоб в мальчишество впасть и поверить в судьбу безоглядно.
Я боюсь одного, что ты можешь в подъезде пропасть,
Что ты можешь пропасть, не оставив клубка Ариадны...

ВЕЧЕР

Невнятен полусумрак за окном,
Разложенный на атомы печали.
Чуть брезжит вечер, стылый изначально,
И тлеют разговоры ни о чём
Людей, глядящих внутрь и в пустоту,
Катающих, как шар стеклянный, время,
Читающих газеты, словно требник,
Ловящих мух корысти на лету.

Ревит архангел пятницы трубой
Из облака промышленного дыма.
Трусят домой со смены бабы мимо,
Любви своей, уставши быть собой.
И дерева всё гнутся на ветру
Со стоном, как старухи от подагры.
И всё чадит свечи моей огарок,
Но я умру, мне кажется, к утру...

* * *

Ну что за вздор - об осени грустить
У лета в истомленном средоточьи?
Трещит полудней ярмарка сорочья.
Бульвар звенит монетами в горсти
Фонтанов подле. Весело поёт
Мороженщик осанну в честь пломбира.
И, кажется, что липы пахнут миррой,
И солнца льется всюду желтый мед.

Казалось бы, возьми уже, умри
От счастья созерцания сиесты.
Окрест оркестров выспренное престо.
И номера порядкового Рим
Не знает этот. Вызревшее лето
Порочною сияет красотой.
И, как сказал тинейджер бы, в отстой
Прогнать пора печаль пустую эту.

А ты опять об осени грустишь,
Её каком-то вдумчивом покое,
О небе, текшем мутною рекою
По толевому дну покатых крыш.
О разговорах, выраставших из
"Взбрело на ум, чего-то" и не боле,
Из тех, дождей стихающих бемолей,
Что каплями стучатся о карниз.

О слове, что искалось наугад
Под джаз бесед неспешного застолья.
О, как терпело время, если стольник
Был на такси - терпело всё подряд.
Лишь осенью оно изволит, вдруг,
Вот так заснуть пресыщенною молью.
И можно слушать жизнь свою в бемоле
Дождя, почти затихшего к утру.