ХРОНОГРАФ

Нет, я не забыл о тебе, поверь мне.
Но, понимаешь, сутолока, чехарда.
И я звонил бы чаще, но нет времени.
Знаешь ли, нет времени никогда.
Так и бывает: все думаешь, что в запасе
тысяча лет, а беличье колесо
жизни крутится, как на моем запястье
крохотный цирк старенького Тиссо.

Либо мы вправду были счастливы, либо
все эти фазы лун, карусель планет,
угол восхода и градуировка лимба
шоу рассудка,
а времени просто нет.
Мы, заплутавшие в этой мудреной грамоте,
разлучены,
по единому кругу мчась,
разведены по деленьям надежд и памяти
тоненькой стрелкой светящегося сейчас.

Сколько их канет впредь, капель-минут еще.
Горы стояли – глядь, островов гряда.
Но изменяется лишь глубина минувшего.
Сами же камни не движутся никуда.
С этих позиций жизнь и смерть
только термины
недостоверной теории бытия.
И мы бы ее опровергли,
но нет времени,
в коем бы вместе продлились ты и я.

* * *

Зачем
ты, ангел, там летаешь,
о чем невнятное поешь?
Озоновый ли слой латаешь?
Дезактивируешь ли дождь?

Иль впрямь, помимо мелкой прозы,
в которой вязнут червь и чернь,
есть нечто много выше пользы,
и низко спрашивать –
зачем?

* * *

Глуп и горделив,
поджидал прилив
и кидался вглубь с глыб.

Пылкий, молодой,
плыл я под водой
и смотрел в глаза рыб.

В тусклой глубине
отыскал на дне
лампу, где дремал джинн.

С разумом змеи
я достиг земли,
но уже прошла жизнь.

Знаю, но молчу.
Даром не кручу
памяти цветной клип,

обречен и впредь
аспидом смотреть
в снулые глаза рыб.

* * *

Ты время своё улучил как счастливый билет
в поездке такой, где с кондуктором спорить опасно.
И вот поднимаешься в область разреженных лет,
где дышится трудно, но видится чётко и ясно.

Так вольный пилот, по спирали кружа, как и ты,
винты горяча до предела их воющей мощи,
над тем же ландшафтом – но с большей уже высоты
увидит иначе дороги и реки и рощи.

Над вечером душным, где воздух морозный светлей,
парит он под порванным небом, пустым и провислым.
И всё, что казалось заплатами лет и полей,
становится жизнью, страной, и призваньем, и смыслом.

* * *

Что видишь, друг?
Сквозь тьму кромешных век
в какие сны предпочитаешь падать,
плутая в анфиладах фильмотек,
случайно именующихся "память"?
Чем утишаешь боль сердечных бед?
Что ищешь среди пыльных отделений,
где сладострастья судороги – и бред
то ревности, то пылких вожделений?
Уже угрюм, но всё ещё здоров,
зачем ты извлекаешь их всё реже...

И почему, ища опоры, вновь
ты крутишь кадры всё одни и те же:
там день померк до верхнего венца,
там на холме – домишки крепкой кладки...

Уже издалека узнав отца
по резкой и ритмической повадке,
там девочка трехлетняя бежит,
ножонками неловкими мелькая,
просёлком, вниз, где синь уже лежит
в логу, в сени репьёв и молочая.

Он жуток, лог, простёртый далеко,
травою полон, шепчущей и мглистой.
И лишь тому сойти туда легко,
кто движим силой искренней и чистой,
кто видит жуть, да мыслит не о том,
кто волен встать над долом страхов плоских,
кто детски верит, что вернётся в дом,
паря над мраком на плечах отцовских...

Ты видишь сон.
Спадает жар во лбу.
Те сумерки, как нынче далеки вы!
Но ты любил – и нес свою судьбу,
и был любим.
Всё прочее – архивы.

* * *

Все загорели где-то,
ходят теперь, светясь.
А я не заметил лета,
без продыху суетясь.

Дни упустил жарищи –
и остаюсь, неправ,
в поле, на пепелище,
среди призраков трав.

И мне говорят, что это –
июльского зноя след.
А я не заметил лета.
Я не замечаю лет.

SIC TRANSIT

Метелью нежной полон белый свет.
Гуляет снег-шатун, то глух, то гулок.
И я тону в нем, умный, как совет
теплее одеваться для прогулок.
Что мудрость –
лишь аванс небытия,
предвестница мигрени и склероза.

Сугроб вскипает пеной для бритья,
смягчая встречу с бритвами мороза.
Грехи покрыл, нелепости простил.
Минувшее истоптано, как рынок,
но след простыл.
И целый свет простыл,
пьет аспирин и прячется в перинах.

Пройдет метель, затем осядет наст.
Потом истают снежные пустыни.
Sic transit
так проходит, чтобы пасть
с обрыва лет вослед седой латыни.
Там некто средь архивной тишины
солидный фолиант переплетает,
где миги постатейно учтены,
где лист не вянет и сугроб не тает.

Там есть и я
в метельном январе,
застыл на полушаге, полувздохе,
внимательный, как муха в янтаре
навеки остановленной эпохи.