* * *

Веселое время отрыва
и ветер куда-никуда,
его дождевальная грива,
его ледяная слюда,

где пущенный словно бы в раструб,
колебля бетонную гладь,
ночной стратегический транспорт
сорвется бубнить и мигать

в квадрант, где темно и лучисто,
и тихо, как в самом раю,
с личинкой велосипедиста,
зависшей на самом краю,

с ночной стратегической пылью,
где сетью слепых теплотрасс
подвигнут к двойному усилью
сознанья стеклянный каркас,

светящийся куб полузнанья,
с обидой за все вещество,
за цель и состав мирозданья,
за всю стеклотару его,

где гроздьями дикого мяса
и дымом взовьется ступня
за час до последнего часа,
за миг до исходного дня.

* * *

Короче говоря, отчаливаем,
покачиваемся, плывем
в морщинистое безначалие,
в неокаймленный светоем.

А что там через пень-колоду
сошло и схлынуло - молчок.
И в несвободу небосводу
уставлен темени зрачок.

* * *

Обходчик ли засветит свой фонарь,
ударит ли огонь из побледневшей тучи -
ни грома, ни звезды падучей
не предукажет календарь.

И нашу участь выдувает случай,
с дождем свивая угольную гарь.
Неужто - повторится все, как встарь?
Не мучь себя, да и меня не мучай.

Гляди: там наши тени на мосту -
так сирота целует сироту
в пространстве разобщенья и разгрома,
где на подножках снег издалека
курьерские подвозят облака,
и некому сказать "вот мы и дома".

* * *

Полоз натужно скрипит, на морозе желтеет застава;
на век бы наговориться, на весь приумолкнувший век;
громким скрипи сапогом, голенастая русская слава,
как обмерзает чубук и возок осыпается в снег.

Предрасположенность к рифме есть способ тоски по закону,
по хартиям вдоха и выдоха, и прочих дыхательных льгот;
приноровиться к морозу, к метельному шуму и звону,
на год бы хоть надышаться, на весь задохнувшийся год.

Что там в метели? - метель! да царь-пушкин с татьяной,
жаркие полсти, сугробы, гвардейские версты обочь;
новый ли год, или просто за ниткой трамвайной
снежная божья вишневая снежная ночь.

* * *

коронарный коралловый хруст
с влажной птицей клубящейся слева
кровеносное склизкое древо
бронхиальный дыхательный куст

пустоват отпускаемый век
и щека как мороз на железе
что нам грезится в этом разрезе?
серо-розовый легочный снег

потому что и впрямь может быть
изо всех притязаний отцовства
лишь одно до конца удается
уступать отступать уходить

ВСЯ ЗИМА

С цепи срывается молва,
с дверей срывается цепочка:
отставка? новая отсрочка?
Заставка! Новая глава!
Как мановенье волшебства -
абзац, тире, кавычки, точка...
Как семью семь, как дважды два -
декабрь - март, "Дукат" Москва.

Порхает сварка по каркасу,
этаж растет за этажом;
идея обрастает мясом,
душа становится числом,
Москва - рекой, весна - веслом;
слободки, выселки на слом
идут-бредут, теряя разум,
как день за днем, как час за часом;
а там и твой черед: "ать-два!"
Заминка. Новая глава.

Поземку сапожок утюжит.
Что, одуванчик возле губ?
Люблю тебя черней и уже
котлов и водогрейных труб.
Что скажешь, что шепнешь, Москва?
Ты семью семь, ты дважды два,
ты именинное застолье,
м высыпаешь едкой солью,
бензином дышишь и, едва,
казенным домом, чистым полем...
Ах, станция Москва-Това...
Что это? Новая глава?

Приходит воздух в загустенье,
все тени на один аршин,
и все забавы хороши,

и не в почете самомненье.
Подъезды. Гости. Голоса.
Идея обрастает мясом;
на кухне дышит сладким газом
и угорает в полчаса.
А за стеной не с той ноги
весь вечер плещутся шаги,
пустеют странные слова -
ни семью семь, ни дважды два...
Помарка. Первая глава.

Прощай, ночной заварки чайной
туман, дурман, снегов фаянс,
огней размазанных пасьянс
и ты, ночной ездок трамвайный,
мой друг-попутчик чрезвычайный,
прощай. Не спрашивай о чуде.
Прощай, вступление к роману!
А что ж роман? Его не будет:
нам чудеса не по карману.

ПИРЫ
(полупародия)

"Скоро снег, переметив задворки
мыльной пеной ли, свежей золой,
пустит вплавь чердаки и каморки
за любовью и славой чужой...

Засветив подворотни эпохи,
голубея по темным углам,
он задержит дыханье на вдохе,
спирт с водой разведя пополам..."

Закрываем кавычки, а дальше
обозначим два лестничных марша,
номер дома в летучем снегу,
праздник, вьюгу, веселье, пургу...

Праздник, вьюгу, веселье, гулянку,
блеск бокалов, застольный бедлам...
Душу вывернет нам наизнанку
спирт казенный с водой пополам.

Сигаретой истычется блюдце -
настежь форточку и воспари:
серебрятся меха под Иркутском,
золотеют в Москве фонари.

Телеграфные, прочие нити -
с высоты разглядим невзначай:
снег идет - по фаянсу финифтью,
и заречья дымящийся чай.

На безродном каком полустанке
опознаем в упор одного
человека в холодной ушанке
и нескладные мысли его.

Как под вечер он из дому вышел:
деловито текли облака,
хохлил снег невысокие крыши -
все ж, строку нагоняла строка:

"Обнаружишь ли меру сомненья?
Жизнь подвешена на волоске.
И - подпанцирные вожделенья
древних рыб на густом песке.

Черновая, слепая горячка:
Угадать, промычать, превозмочь...
Ох уж, эта нам злая гордячка -
Мнемозины бессмертная дочь!"

Увядает полоска заката.
В синих оспинах воздух Арбата.
Черных лестниц причудливый хлам.
Спирт летучий с водой пополам.

И ненастное утро, раскиснув,
глядя в ракурс дворов проходных,
застает нас за чтением мыслей,
точно с ворохом писем чужих.

*

Какая проза без научной склоки,
без дозы откровений прописных?
И на конфликт уставлены бинокли
с житейской мутью в линзах голубых.
Герой талантлив, нервен и неловок, -
сутулясь, он уходит в снегопад.
И косные, в броне формулировок, -
злодеи - под него должны копать.
Две женщины: одна из неудачниц,
другая хищной хватки деловой...

Врут оппоненты. Сплетники судачат...
Зима. Чужая дача под Москвой.
А крымские заснеженные пляжи!
Все не в сезон,
все в непогодь,
в туман...
Мы наторели в этом антураже -
куда же прихромает наш роман?
Куда свернем с заезженной дороги?
В какой сосуд нальем свое вино?
Произведем героя в педагоги?
В экскурсоводы выведем его?
Ведь вся игра - в защечной той копейке,
предъявленной паромщику в черед,
когда, не выходя из-под опеки,
уходят поколенья на излет!
Уж нетерпенья воздух безнадежен -
все ж, своевольем соблазнен эдем,
и нас прельщают дерзкие одежи
поэтов,
            демонов
                        и ведьм!
И наш герой в душевном дискомфорте
глядит в окно магической зари,
где в тонкостенной плавятся реторте
снега, сугробы, сосны, фонари.
Зима усугубляет расстоянья,
и праздник вновь подводит нам НЕ ТУ...
Комедия теряет очертанья
и оставляет медный вкус во рту.

*

Сюда ж, на этаж, к этажерке закапленной
свечами, сгоревшими в праздник, сюда,
где от подоконника до подзеркальника
синела все та ж нежилая вода.
Где капали свечи и плакали праздники,
где тени, теснясь, преломлялись в углах -
и наш персонаж по канонам фантастики
двоился, сложившись в косых зеркалах!

Где враз возникали из кружева мокрого
уставленных вкось городских панорам
за чаем, за флиртом, за чтеньем апокрифов,
за чаемым спиртом с водой пополам.
И эти январские сумерки ранние -
такие ж, как были до нас и при нас,
и тот же, забыли когда уж, в компанию,
забыли уж кем, занесенный романс...

"Ни слава, ни печаль -
всю ночь до утра б жглась
копеечная блажь,
свеча.

Ни слава, ни печаль,
копеечка-свеча,
нечаянная блажь,
чтоб мучилась да жглась."