* * *

Человек, уверяют, по большей части вода, значит, воду
Я и люблю, тебя обнимая, целуя,
Как запрудой рук твою ограничивая свободу,
По всем руслам идя - Иртыша, Енисея, Вилюя.
Раз вода, значит, можно медленно плыть, раствориться,
Задремать от бликов прохладных на солнцепеке,
Забывать тебя даже как бы, другие встречая лица,
А на самом деле - отражения зыбкие в той же протоке.
Раз вода, то не надо бояться, а надо... надо
Пить глотками маленькими, чтоб нёбо
И язык немели. Но главная-то отрада
Для меня, что в общем-то знаешь, вода - мы оба.
Потому никуда не деться, не затеряться,
Не уйти одному, морской пропитавшись солью.
И неважно, в какие пучины бегут, стремятся
Наши жизни вместе, счастливой объяты болью.

* * *

Ты знаешь, я из благодарности
Одной любил бы, так как милости -
Не жертвы просят. В нашей тварности,
Себя не помнящей трусливости,
Греховности и виноватости,
В погоне за своей фантазией,
Не счастья не хватает - радости,
Не горя много - безобразия.
И потому спасибо случаю,
Непреднамеренному, доброму!
Бог даст, другого не замучаю
Своей тоской нерасторопною,
А если сверх того усталое
Мелькнет в улыбке понимание,
Шепчи душа моя: "Пропала я,
Как Пасифая и Титания!"

* * *

Это правильно: не западая в ревность,
Принимать как есть, дозволять свободу...
Только где предложит нам повседневность
Встречу нежноокую? - На природу
Разве выпроводит - и в коммунальной
Забегаловке с тридцатью рублями...
Страсть нуждается в стороне формальной,
А иначе где-то парит над нами,
Растворяясь облачком, заползает
В сон глухонемой, теребит цветочек:
Ах, не любит - любит, облобызает -
Плюнет, дунет... хватит! - сомнет платочек.
То, что я хочу, то, что мы могли бы,
Очень жаль, - немыслимо, неподъемно,
Потому что вне и внутри нас глыбы
Чувства, жизни, жалости подъяремной,
А еще гордыни и - пуще - страха,
И надежды, слышимой еле-еле.
Вот и все, что может любовь-неряха:
Только краткосрочного счастья щели.

* * *

Нет ничего лучше соблазна этого,
Когда растущее чувство, само себя обольщая,
Подтверждение извлекает из любого полуответа, а
Взгляд улыбку ловит, радостный пульс учащая.
И в глазах твоих загорались искры зеленые,
Так что в двух шагах я был от чего-то, чего, наверное,
И не бывает вовсе. О, счастливые, раскаленные,
Легкие, мотыльковые минуты, неверные.
Это потом начнутся завалы и разбирательства,
Это потом растащат все декорации,
Посыпятся сдержанные предложения дружбы или приятельства,
И рухнут надежды, и вниз покатятся акции
Мои, как будто я банк, инвестиционный, коммерческий,
Обанкротившийся бездарно и попросту разворованный.
А сердцу будет так страшно, так одиноко в нечеловеческой
Тьме этой, пустоте, внутри у тебя замурованной.

* * *

К тем, кто не знает, что ласкою надо платить за ласку,
Боги неблагосклонны; рока стези суровы.
Прячет свой лучезарный лик под слепую маску
Царственная Киприда, и покидают кровы
Духи-хранители, нежный нимф умолкает голос,
Не прохлаждает речка с плавными берегами,
Не возникает мелос, не прорастает колос
Под несговорчивыми, сомкнутыми руками.
Есть в неотзывчивости пагубное бесплодье,
Неблагодарность к жизни, смешанная с гордыней. -
Без кропотливой вспашки все зарастут угодья,
Пажити без полива сделаются пустыней.
И если кто-то словом, прикосновеньем, взглядом
Радость свою доверит - пусть будет щедр твой дух,
Чтобы не тосковало сердце другое рядом,
Чтоб этот светоч жизни, полнящей, не потух.

* * *

Не любит... нет, не любит... Почему?
Не спрашивай! Оставь. Необъяснимо.
Негодовать или взывать к Нему,
Молиться, плакать, жаловаться - мимо,
Все мимо. Даже святостью купить
Любви нельзя; все чувства, все признанья
Напрасны, просто надо в створе быть
Какого-то слепого ожиданья
Другого... Тут, увы, бессилен Бог,
Бессильны жалость, совесть, благодарность,
Тут смысл иссяк, а разум изнемог,
Свободный дух наткнулся тут на тварность,
На механизм простейший, чей завод
Иноприроден, неочеловечен...
Не любит... нет, не любит... Видишь, вот...
Я зачумлен, должно быть? Я увечен?

* * *

Слава богу, что, когда трезв, нету жалости,
Нету той остроты, лишь тупое презрение
И к себе в том числе, и к себе, и к усталости,
И к надежде, терзающей, как наваждение,
Твое сердце периодами теми самыми,
Что теперь, слава богу, все реже случаются...
Ничего со своими вы все нотрдамами,
Санта-Клаусами и пасхальными яйцами,
Трубадурской любовью и школой афинскою,
Вечной женственностью и слезою пропоицы,
Социальною помощью и медицинскою -
Ничего, ничего все вы, люди, не стоите,
Ни тоски этой мертвенной, ни откровения...
Лишь дожить, досидеть бы с железною маскою
На лице до конца... до конца представления
Буффонады с глупейшей суфлерской подсказкою.

* * *

...Что не любить оно не может

Пушкин

Как раз и может не любить вполне,
Когда любило долго - и устало
Больное сердце... Так знакомо мне
Безоблачно-пьянящее начало
Привязанности, словно в кровь ввели
Неосторожно дозу седуксена,
И вот уж косяками журавли
У нас в руках и не видна подмена.
Влюбленности благословенный яд:
Как ярок день, как весело горят
На солнце утром капли дождевые,
Как долгожданен голос дорогой
В свистящей трубке. Хочется "я твой"
Твердить - "я твой!" И все это впервые...
Как бы впервые... Сколько уже раз!..
И ни один из них так и не спас,
Не уберег от перенапряженья,
От катастрофы. Пусть печаль светла:
Когда за сорок, то иная мгла
Свои душе готовит предложенья.
И сердце вновь немеет оттого,
Что снова надо втискивать его
В машинку эту пыточную краткой
Надежды, ослепленья прежних лет.
И тошнота подходит, и в ответ
"Нет, нет, - устало шепчешь, - все в порядке".

* * *

Нет, больше не люблю, как будто... Нет...
Зачем теперь я - ракушка пустая -
Тебе? Но нужен именно предмет:
Живое ведь, волнуя, прорастая
В нас, - словно опухоль, болезненный очаг
Смущенья, ужаса, материя чужая,
А вещь - она твоя, и можно так
И так вертеть, отставя, приближая.
Не стану осуждать, да и к чему!
Теперь возьми бестрепетно в ладони
И к уху поднеси витую тьму
В замысловатом панцирном ритоне.
И зашумит она, заговорит
Прибоем чувства, рокотом привета,
Которого боялся, делал вид,
Что ни при чем, да и не нужно это.
Ну что ж, зато теперь, когда пусты
Пространства прежде дышащие поры,
Все выслушать, понять все сможешь ты,
Но без меня, которого... который...

* * *

А может быть, ты просто подсознательно
Желаешь, чтобы все произошедшее
Весомым оказалось обязательно -
Такое вот везенье сумасшедшее.
Дескать, когда с тобою что случается -
Должна причина быть, свое значение
Имеющая: счастье окончательно,
И за любовь сошедшее влечение.
Ты бы хотел, чтоб жизнь чего-то стоила -
Хотя бы благодарности, внимания,
Но здесь судьба споткнулась и устроила
Пустой сюжет не для переживания,
Не для чего-то, не для продолжения -
Всего лишь чувства выкидыш бессмысленный...
Тогда зачем теперь на сердце жжение,
Какою едкою тоской оно окислено?

* * *

Какое множество прекрасных лиц!
Как род людской красив!

Ш е к с п и р

Я вот тех двоих хотел бы из всего вагона...
Два часа, пока, раскачиваясь, медленно идет
Электричка, взгляд, ворующий, сползает неуклонно
Вбок - туда, где лен волос и глаз зеленых лед.
Ничего особенного, впрочем, но другие -
Все другие, господи, зачем они-то мне?!
Это плоти пластика? - Да полно - хирургия,
Клиника сплошная; леса месиво в окне.
А Миранда верит, глядя на супруга:
Род людской прекрасен, люди хороши.
Тем, кто любит, тем, кто так привязан туго,
Одного свидетельства хватает для души.
Это если нежные - увы - ослабли путы,
Взгляд ошеломленный не заходит за предел,
Долго-долго тянутся раскисшие минуты
В лепящейся массе расползающихся тел.

* * *

Вот кожа эта, этот рот - зачем?
Трепещущих ноздрей, ресничной кущи
Призыв как будто обращен ко всем,
Ко всем, чей взгляд затронут, стерегущий,
И говорит мне холодком вон там,
Внизу, под сердцем, жалостью безмерной,
Что временем, идущим по пятам,
Все будет взято медленно и верно.
Прочней при эфемерности своей
Дух горделивый, жалобной же плоти
Не сохранить прекрасных сыновей
И дочерей в их юной позолоте:
Она сползает, походя губя
Бесценное живых созданье клеток.
И потому мне хочется тебя
Обнять, держать, целуя напоследок.
Ведь лишь к тому, что гибельно, любовь,
И если обреченность так прекрасна,
Мне вечность не нужна, в которой вновь
И вновь терять и находить напрасно.

* * *

Если кто-то нас любит, то это Бог взывает
К нам из глубин чужого сердца. Поди, попробуй
Тут уклониться! Но что-то преодолевает
В нас голос совести, жалости, даже злобы
На себя за неспособность, за неуменье,
За пустоту, слова неловкие, смех натужный.
Если бы в духе! А так: сочлененья, звенья
Плоти несчастной, тебе-то совсем не нужной.
И не коснутся пальцы бесплодно ждущих
Шеи, руки, предплечья и поцелуем
Не обожгутся губы... Для всех грядущих,
Любящих безнадежно, поведай струям
Зябким дождя по стеклу, запотевшему от дыханья,
Веток круженью, подхваченных ветром рваным,
Что бесполезны тоскующих душ старанья,
Не подкрепленные жаждущих тел тараном.
Словно они мешают одно другому
И не хватает духа крылатой силы
Вырваться за пределы, всему земному
Крикнуть: прощай, бесчувственный плен, постылый!

* * *

О справедливости тоскуя,
к Нему вопросы обращая,
в фантазии живописуя
картины ада или рая,
награды требуя и кары
у несговорчивого Неба,
землетрясения, пожары,
потопы, катастрофы где бы,
когда бы ни случились, в высшем
подозревая назначенье,
мы все не видим и не слышим,
знать не хотим, что жизнь теченье
свое стремит вперед без цели,
что ей до нас и дела мало.
А если б так уж вы хотели,
чтоб истина торжествовала,
то у себя спросите: в силах
вы полюбить другого ради
его любви? О некрасивых,
увечных вспомните и кстати
о тех, кого вы предавали,
кого оставили трусливо,
кому... О, Господи! едва ли
Тебя тревожить справедливо.

* * *

Без оглядки, без оглядки, без оглядки...
Только веруя, что где-то за тобой
В мраке, собранном в трагические складки,
Тень родная той же следует тропой.
Не доходит от шагов бесплотных звука,
Не шелохнутся ни ветки, ни листы.
Ближе к небу - неизбежнее разлука,
И не знаешь сам, куда забрался ты.
Только кружится от перенапряженья
Голова, и яркий воздух ловишь ртом,
И не кто-то там, а, знаешь, сам здесь тень я -
Тень от облака в просторе золотом.
Ну кого, кого тут выведешь наружу
Из жерла, всосать стремящегося свет,
Как душе моей позвать другую душу?.. -
Не тела же ведь: касанья, слуха нет.

* * *

После смертельной тридцатисемилетней черты
Чем развлечься пытаешься или отвлечься ты,
Ты, мое тело, задавшее рамки душе,
Все осознавшей, не ужасающейся уже
Явным признакам умирания, остекленению чувств,
Скрытым болям, обнаруживающим неведомые узелки
Там, где раньше, казалось, был неощутимо-пуст,
Целен и однороден, анатомии вопреки?
Вот те подробности, что приносит опыт с собой,
Вот та внимательность, которой не избежать
Никому, никому... Что мне горний ангел с трубой,
Если завтра вялотекущая битва опять -
За скудеющие возможности двигаться и дышать,
Пить сколько хочешь и есть что хочешь, радоваться, любить,
Чем только можешь, ценя мгновение, утешать
Себя и разматывать дальше суровую эту нить.

* * *

Ты понимаешь, поздно быть счастливым,
На свете счастье есть, но не про нас -
Лови его с приливом и отливом
В кипящем море, словно водолаз
У Шиллера, а может быть у Гете -
Не помню (но Жуковский передал).
С судьбой сводя безрадостные счеты,
Шагнул за кубком в бездну - и пропал;
Точнее, нет - нашел сначала. Что же,
Что будем делать с обретенным им?
Подале зашвырнем, чтоб подороже
Платить пришлось за поиски. Живым
Не хватит жизни, мертвым - черной грозди
Снов. Потому что только так, стремясь
За призраками, призрачные гости,
Мы с чем-то здесь нащупываем связь.

* * *

Если бы я родился не здесь, а, скажем,
Западней - в милой, перенаселенной,
"Скучной" Голландии с плоским ее пейзажем,
Гуманистическим, демократичным ражем,
Кожею всех цветов и любви законной
Спектром от голубого до уж не знаю...
С тяжким и влажным дыханием океана,
С долгой историей, как бы подмокшей с краю,
Вяло бормочущей: Юлиана, марихуана...
Если бы я родился... жизнь просто стала,
Стала бы чем-то вроде морской разноцветной гальки:
В университете профессорствуя, вечерами тянуть устало
Вермут и в текстах чужих невзначай подмечать детальки,
Было бы все доступно, просто и несерьезно,
Даже любовь, как поездка в Венецию или Ниццу,
Даже любовь, даже счастье, без этой тоски венозной,
Без невозможности этой сладостной осуществиться.

* * *

Посмотри: мы только тратим...
В метинах пигментных пятен
Тело после сорока,
В папилломах желтой кожи...
Так зачем Тебя, о Боже,
Призывать издалека?!
Чтобы что-то в нас подправить,
Здесь усилить, там убавить
Крови гаснущей напор,
Чтоб привычная к работе
Продолжать машина плоти
Впредь могла свой тщетный спор
С временем? Ведь только этот
Страх нас нудит ждать ответа
Из застывшей пустоты.
Всех гарантий вышли сроки.
Только жадность в подоплеке
Скудной веры в сон глубокий,
Тот, в котором тоже Ты.

* * *

Тело, которому все равно,
Что теперь будет с ним, где очнется...
Словно сплавляемое бревно
Тупо в воде о другие бьется.
Будет подрагивающий март
Вновь оживлять, прикасаясь, кущи
Завязей, почек - но не азарт
Крови, свой сороковой бегущей
Круг. И недаром ее зовут
Бабочкой легкой, живой Психеей:
Телу за пот его, жадность, труд
Лишь улыбнется печально, вея
Крылышками, отрясая сор
Страсти и боли, желанья, смерти,
Больше не сдерживаясь, до сих пор
Спрятанная, как письмо в конверте.

* * *

Всем заблужденьям сердца, увлеченьям
Свой срок, свой срок.
И вот, одним подхвачена теченьем,
Душа оброк
Нелепый платит страсти оголтелой
Начальных дней,
Расчетливости зрелости незрелой,
А там, за ней,
И старости тревоге охладелой, -
Перед отбытием в унылый край теней.
Я не хочу, я уже понял эти
Нехитрые секреты бытия,
Когда тебя в твои же ловит сети
Мечта слепая и тоска твоя.
И тяжело сползающий с откоса
Упрямый возраст, вязнущий как слон,
Велит ступать след в след тому, кто косо,
Нетвердо здесь спускался под уклон.
А может быть, и правда, так честнее -
Путем всех тварей, миллиарды лет,
Тех, на кого Пегас, Кассиопея,
Дрожа от холода, с небес роняли свет.

* * *

Морская свинка Люська: год и два
Еще ей жить в тазу своем, где стружки
Древесные, любимая трава,
Да зернышки, да стебельки петрушки;
Жевать и спать; заслышав, как кульком
Зашелестят, - кричать, своей усатой
Мордашкой тычась вверх, и ни о ком,
И ни о чем... ни в чем не виноватой
Остаться. Мы ее от лишая
Спасли, и вот довольная свинья
Подаренные коротает годы.
Зачем? Когда ее не станет тут,
Что будет значить наш нетрудный труд,
Ей пару лет урвавший у природы?
Потом куда же? - В свой свинячий рай?
Там злаки, травы - только выбирай!
Я верю, что у Бога и для малых
Сих в вечности припасены места,
Как и для бабочки, для чахлого куста,
Для наших чувств, для наших дум усталых.

* * *

И страшен мне не свой разбитый круг,
Две трети совершивший оборота,
А тот - другой, где выпущен из рук
Мой сын скользит куда-то... Разве кто-то
Способен изменить скрипучий бег
Судьбы, перечертить ее спирали?
Пусть тридцать, сорок (да и то едва ли!)
Лет до тебя, условленный ночлег, -
Неважно - потому что затвердели
Уже все стяжки упований сих,
И страсти ковыляют еле-еле,
И глас недоумения затих;
Заботе и любви членистоногой
На каждый день положен свой лимит.
Душа совсем застыла - вот, потрогай:
Внутри сухой горошиной гремит.
Но сыну-то еще все больно, дико:
Хитиновою коркой не прикрыт
Касаний жар, слепящий холод блика
Чужого чувства, пенье аонид,
Еще дрожит надежда - золотая
Игла, еще зовут куда-то сны.
И в страхе его, в счастье утопая,
Вдруг чувствую: мы отождествлены.

* * *

Вечер сегодня тихий. Так что же,
В карты играть или в сумерках ранних
Вдоль всей деревни гулять, подытожив
Прожитый день, проведенный в стараньях
Дачных, растянутых до предела,
Лишь повторяющих предыдущий
Опыт? Но главное, меньше болело
Там - и все краски свежее и гуще,
И самый воздух пьянее и чище,
И нам с тобою покойно и славно:
Тополь у мостика, след от кострища,
Серый забор, подновленный недавно.
И до конца доходя, возвращаясь,
Знаю, что это мгновение наше,
Переливаясь пусть, не умещаясь,
Раз до краев уже налита чаша.

* * *

В том усыплении, которое наводит
Дождь, как чертеж, штрихующий наш сад,
Мои фантазии тоскуют по свободе
От всех, кого любил, кому назад
Дороги нет; но все же в снах, но все же,
Когда сознание, как лодку, отвязать
Не можешь в забытьи, они тревожат
И словно что-то силятся сказать.
Зачем? Куда лепечущих созданий
Тех невозвратных чувств, миров иных
Девать? Ведь не открыться старой ране,
Чтоб утолить живою кровью их.
Как комары: прилипчивее, гуще
Над изголовьем кружатся моим.
И смутной памяти, тоске кровососущей
Все еще кажется: я что-то должен им.

* * *

На даче, когда повисают тучи,
И серенький день прошит насквозь
Дождем, все навязчивее и круче
Тоскливое чувство, что не сбылось
Лето и не выполнила задачу
Свою, какую-то тайную, известную только ей,
Душа. И кажется, я, как дождик, сейчас заплачу,
Потому что погода такая и день ото дня мрачней.
Вот... А в городе, городе, каменном, от природы
Не зависим как будто так: телевизор и суета, -
Высь затянута ли туманами, на голубые своды
Чуть мерцая выглянула ли предутренняя звезда.
Словно кто-то трубочку, с жизнью общею связывающую, нежно
Пережал, и вот уже вроде бы и смешно
Поддаваться осенней жалости, грусти своей мятежной,
На облетающий тополь глядя в окно.

* * *

Как в доме хорошо, особенно когда
Дождь целый день шумя не умолкает,
И слышно: вот, по желобу стекает
В ведро, подставленное под струю, вода.
Затем что холодно и сыро там, тепло
Здесь - в выгороженном пространстве малом.
Туманом за окном заволокло
Весь мир, как войлочным шершавым покрывалом.
Спи-спи-спи-спи, и сон твой - он второй
Рубеж невидимый упорной обороны.
Заботы ждут, сомкнув тяжелый строй,
Но им нельзя туда - в прозрачные затоны,
Где грезы заняты бесплотною игрой.
Вот только так и можем жить, вот так,
Внедренные в природный холод, мрак,
Барьер между собой и прочим миром
Из слов, вещей, фантазий возводя,
Под вялый шум дремотного дождя
Окукливаясь, по своим квартирам.

Ире

ЯНВАРЬ

Там, в глубине, пока здесь ледяная
Покрыла корка очерствелый прах,
Они лежат, холодные, не зная
Ни о каких сверкающих мирах.
Озимые зимой в земле прозяблой,
Как в летаргии - слабое тук-тук,
Пульс нитевидный. Но рыхлили грабли,
И пласт взрезал, наваливаясь, плуг.
Все это было... Небо смотрит хмуро,
На низкий горизонт облокотясь;
Безликое, как содранная шкура,
Пространство белизны, слепая бязь.
Никто не догадается (откуда!),
Что там, под нею... сбитые в комок,
Есть семена пророщенного чуда,
Воскресшей жизни, ждущей только срок.

ФЕВРАЛЬ

Не навсегда, не навсегда
Твои февральские метели.
Снег - лишь замерзшая вода,
А птицы только улетели
На юг, чтоб перезимовать,
Но также светел луч скользящий, -
От утра к утру на кровать
Ложится жарче все и чаще.
И веселей морозный зуд
Для обновляющейся кожи.
Проснись, красавица! Зовут!..
Как дни последние похожи
Зимы на предрассветный сон:
Поля, поля в пыли поземки,
И вздохи ветра в унисон
Кустов подрагиваньям ломким.
Еще не началось... Но вот -
Сугробов вздувшиеся чрева:
Зима беременная плод
Донашивает, словно Ева.
И ей родить, и ей страдать?
И ей быть матерью?.. Безлюбой?..
Свои застуженные губы
Слепому солнцу подставлять...

МАРТ

И как бы надорвавшаяся в
Усилии родить, земля ослабла,
Из-под покрова космами травы
Пугая - прошлогодней, серой, дряблой.
Распорот снежный полог, как живот
При кесаревом... Где тут, в смрадной ране
Рожденный, новых сил круговорот
Соцветий всех, всех птичьих трепыханий?
Такая участь! Вот он, перегной
Для будущего лета - тонкой жилкой
Росток в пространство вдавшийся (как Ной
С морской своей чудовищной копилкой
Всех жизней, всех семян, всех тварей, всех
Рождений и смертей). - И рвется вверх!

И нам с тобой когда-то предстоит
Родить пустое место, очищая
Путь тем, кто ждет, кто в очереди, слит
Пока что с тьмой, кому еще, вращая
Свой купол, будет небо потакать,
Лаская ветра свежего посылом.
И нам дарилось... Что же, вымогать,
Тоскуя, большее с неблагодарным пылом?..

АПРЕЛЬ

Серенький денек, сыростью набрякший:
Стает - и опять утром все в снегу,
Словно в Воркуте, словно в Кандалакше,
Северней еще... Больше не могу!
И пока, карабкаясь по широтам, к Невской
Доползет губе праздное тепло,
Жди, как там растет, там, за занавеской,
Нечто, чем опять мир заволокло.
Чтобы маховик раскачать упрямый
Жизни (или это лишь сны вкушает плоть?),
Вновь - в который раз - смена панорамы:
Правою - сажать, левою - полоть.
Это вот сейчас, из холодной слизи,
Грязи, напитав вяжущий состав,
Прет на божий свет будущий Элизий
Пышноцветных кущ, стелящихся трав.
Что ж, давай, расти! - И хотя ответа
Нет, зачем опять повторится путь, -
Просто подождем, доживем до лета,
Погостим, глотнем воздуха чуть-чуть.

МАЙ

1

Горький запах тополиный
Новым утром пьет рассвет,
Жилки листьев паутиной
Свой ведут кордебалет.
В этой дыбящейся, новой,
Тяжелеющей, дурной
Юности, на все готовой,
Ты не встретишься со мной,
Потеряешься в шумящей
Массе одуревших крон;
Даже ветер - настоящий -
Их кипеньем утомлен,
Как бы бульканьем, кудлатым,
Бутафорским взмахом крыл.
Это жизнь. - Ее анатом,
Как ни мучался, не вскрыл.
Ах, избыточно все это -
Плоть, взмывающая вверх.
Как иголку в стоге света -
Сена - времени... На грех
Времени-то слишком мало,
Уж к июню отцветут...
Жалко мне, смотрю устало
На убойный, буйный труд.

2

В жадном мае нам с тобою,
Ах, друг друга не найти.
Что пленяться кружевною
Плотью мира во плоти
Суррогатной, ненормальной,
Прущей дальше всех преград! -
Так с обложечки журнальной
Мускул дыбится покат.
Вот и вся забота юной
Жизни: семя прорастить.
Смысла зыбкого лакуны,
Перерезанная нить.
В буйных зарослях блуждая,
Жду, когда настанет срок,
Чтобы осенью тебя я
Издали увидеть мог.

ИЮНЬ

Подумай, на живую землю глядя
Очнувшуюся - в зелени сплошной,
На гибких ив свисающие пряди,
На тополя, пушистой пеленой
Дорогу затянувшие, на белый
Кистей лиловый сумрак, что сирень
Раскинула, на долгий-долгий день,
Ночные потревоживший пределы,
На бабочек резвящихся наряд,
На то, как в жидком воздухе горят
Стрекозок юрких крылья слюдяные,
На ирисов тревожащие взгляд
Мерцающие контуры резные
(Как впалых лепестков упруга плоть,
Рисунок четок совершенных линий,
И сразу фиолетовый и синий
И желтый), - кто задумывал? - Господь?
Природа? Мне не важно. Не дает
Другой покоя мне вопрос: вон тот
Цветок, вот эта бабочка в лимонной
Пыльце - слепая красота - она
Самодостаточна, но жизни лишь нужна
Для продолжения; порой осенней, сонной,
Увянув, сморщившись в хранящий семя плод,
Благословенная, бесследная, уйдет,
Предпочитая хмурое соседство
Распада, тления, пугающего глаз.
Жизнь - понимаешь! - жизнь. Что цель для нас,
То для нее всего лишь только средство.

ИЮЛЬ

День или год к середине теряет
Свежесть свою, целомудренный вид.
Солнце себя же жарой отравляет -
В небе, расслабленное, полуспит.
Лишь, над водою повиснув, стрекозы
Искрами сине-зелеными глаз
Радуют. Пляжно-аморфные позы,
Мысли и даже надежды у нас.
Что тут загадывать, лежа в зените
Отпуска, опыта, силы, тоски.
Речка плетет золотистые нити
Бликов, такие же, как волоски
На загорелой, подсохнувшей коже.
Лучше не будет - спокойней, полней...
Шмель, забирающийся в цветоложе
Всех отступивших и будущих дней.
На золотой, так сказать, середине
Не удержаться ему - полетел
Дальше. А мне вот достаточно и не
Хочется переступать за предел.

АВГУСТ

Листва как будто тяжелей
И гуще стала. К знойной лени
В леса вдающихся полей
Льнут набегающие тени
Башнеподобных облаков
Стопарусных, текущих вяло.
Так вот он, образ твой, каков -
Конца роскошное начало!
Еще и семя отвердеть
В плоде созревшем не успело,
Еще все силится продеть
Стрекозка замершее тело
Свое в воздушную петлю,
Как нитку скользкую в иголку,
И я надеюсь и люблю,
Еще люблю тебя - что толку! -
Тебя, в слепящей полноте
Подспудно зреющей утраты;
Но что потом рассветы те
И августовские закаты,
Когда мгновения, дрожа,
Сползают в ночь по кромке алой...
Что памяти до дележа
С той будущей тоской усталой?!

СЕНТЯБРЬ

И вот любовь, оставшись без предмета
Любви, как перезрелый плод, томит.
Так понимать, так чувствовать все это...
И тщетен нив колышущихся вид,
Пусть золотых - но что мне для помола
Сбираемое в житницы зерно!
Здесь скоро будет холодно и голо,
А было!.. Ах, не все ль теперь равно? -
Нет? Что мы любим после, понимая,
Что некого и силы больше нет,
Что не продлить надежду, что иная
Пора приходит? Оскудевший свет
С небес поблеклых смотрит с сожаленьем,
С тоской на роскошь накладных румян,
На царственную пышность, втуне тленьем
Отравленную, трупики семян
Стыдливо прикрывающую. Ими,
Проклюнувшимися, страдать другим.
Пока живой, с пока еще живыми...
И меркнущий день возблагодарим.

ОКТЯБРЬ

Только в теплом доме, пока снаружи
Ветер, сатанеющий день ото дня,
Волны влаги слизистой, липкой стужи
Рвущий, - все со мною и для меня.
И из-за стекла, прозрачною грудью в злую
Непогоду выставленного, смотрю,
Как терзает пурпурно-золотую
Крону, поредевшую к ноябрю,
Клена, как кусты испуганные ерошит,
Как сбивает галку с нетвердых крыл.
Но чем там безрадостней, тем дороже
Всё, что здесь. И двери бы я закрыл
Поплотней, покрепче. В осенний кокон
Напоследок прячется жизнь. В росе
Грани запотевших, померкших окон.
Горько, хорошо... еще живы все.

НОЯБРЬ

А в ноябре и мира больше нет:
Так - нечто студенистое, и свет
Сквозь перистые клочья затянувшей
Все небо серо-сизой пелены
Едва проходит. Никакой вины
И никаких иллюзий о минувшей,
Заканчивающейся жизни... Там,
Куда сползает время, мокрый хлам
Гниющих листьев на земле, циничный,
Нагой, наглядный вещества распад,
Как бы стриптиз старухи, свой наряд
Снимающей у грани пограничной.
И потому теперь пора слепых
С рождения. Скуливший ветер стих,
Нетвердой почвы хруст, новокаином
Словно пропитанной, пустого сердца стук:
Ни чувств уже своих, ни ног, ни рук,
Ни сожалений, канувших в едином.

ДЕКАБРЬ

Я только голос, уже пустой -
Такой, каким навсегда останусь.
Мир этот разве что на постой
Пускает. Времени глупый Янус
Никак не выберет, что ему
Рассматривать. Просто глаза закрою:
В конце концов, отступая в тьму,
Пора приучаться к ее покрою.

СНЫ О ЯБЛОЧНОМ ГОРОДЕ *

1

Так что впечатления
Не из жизни этой...
Лётного томления
Под крылом полсвета,
Оставляя ниже пласт
Облаков лежалых.
Но и память не отдаст
То, что убежало.
Я родиться мог бы там -
Там, за поясами
Временными (по пятам
Всё идут за нами),
В этом сне, как водоем,
Солнцем подогретом,
Том, который мы зовем
Странно: Новым Светом.
И тогда бы этот пыл
Простодушно-ярой
Юности твоим бы был
С корочкой загара.
И тогда не знал бы ты
То ли гнета, то ли
Старой крови густоты,
Все впитавшей соли.

2

Здесь не одна, а двадцать, тридцать башен Нимврода,
Оттого, вероятно, такое и языков смешенье
Черно-бело-оливкового (иногда голубого к тому же) народа:
Шорты, ролики, пиджаки, прегрешения, украшенья.
И когда крокодил-лимузин шестидверочный застревает,
Выползая на Пятую авеню, и блеклое гаснет "Don't walk",
Я поверить готов, что жизнь в самом деле бывает
И такой, какую хотел бы придумать (но вынести вряд ли бы мог).
Тем свободнее здесь, тем хмельней... В изобилии этом
Выбирать соответствующую ячейку не надо себе,
Лишь смотреть, лишь дышать охлажденным и сразу согретым
Приноравливающимся воздухом к праздной ходьбе.
Посмотрите: ничто ничему не уступит - и кажется, нет никакого
Центра, полюса притяжения, поля, "великих начал".
Так коралловый риф формируется, к слову находится слово
И кончается счастье, которого не замечал.

3

Вот что я понял, бродя по Бродвею,
Взглядом скользя по витринам, по лицам:
Да, этот город и вправду столица
Мира с всей жаждой и жадностью всею.
В будущей жизни хотел бы родиться
Здесь, но о нынешней не пожалею.
Так уж легла она листиком прелым
На петербургский асфальтовый глянец,
Что оглянуться душа не успела,
И потому я теперь иностранец
В этом скалистом гнезде, где пригрелись
Нации каждой свои кукушата...
Знали бы вы, что за дикая прелесть
В черных громадах на фоне заката,
Небо прочесывающих гребенкой,
В варварском гомоне и многолюдстве
Улиц, в нежнейших, обернутых пленкой
Холоде, чопорности, распутстве,
В этом уюте каком-то стеклянном,
В этом отчаянии спокойном,
В воздухе пряном и чуточку пьяном,
В хаосе? - да - эклектически-стройном.
И никому - ни поблажки, ни скидки,
Ни преимуществ ума и таланта.
Брошены в ночь Ариаднины нитки
Каждой безвинной судьбы варианта.
И все равно что там: деньги ли, слава,
Мусорный ящик, подземки вагоны, -
Спекшиеся воедино, как лава
Жизни, текут и текут миллионы.

4

Все привилегии отменены:
Просто - родиться, жить, умереть.
Нет у бессмертия, славы длины,
Нет ширины, не предвидится впредь.
Как ни вытягивай вертикаль
Башни, пронзающей облака,
Гордый бетон этот, гордая сталь
Только пока.
Только пока твое сердце тук-тук,
Впрочем, как все, что, не зная цены
Собственной, канет когда-нибудь вдруг.
Отожествлены
Все мириады жизней-смертей;
Чувствуешь: это и есть твой глоток
Вечности, скармливающей детей
Собственных времени, если виток
Не закорочен его, не зажат.
Разве чего-то еще нас лишат?..

5

Вот самозабвенно: черный, белозубый,
С плэйером, в наушниках и на коньках
Роликовых... Что ему Гертруды и Гекубы,
Кисти драгоценные в немеющих руках!
Рядом "Метрополитен", хранящий бижутерию
Духа всех народов и эпох.
Только в чью-то призванность и избранность не верю я -
Этот мой, балдеющий, чем плох?
О, пускай, блистая, золотая нитка тянется,
Проникая в тайное шитье
Времени отмеренного. Кто-нибудь поранится,
Ненароком тронув острие.
Но ничто ничем не заменимо - лишь наложена
Эта жизнь на ту: невдалеке
Вспыхивает, гаснет, куролесит, ест мороженое,
На коньках несется по дуге.
Кончится, конечно, но смотри скорей, как пойманный
Взгляд движенье торса ловит, плеч,
Шеи... Так на килике с аттическими воинами
Юноша шагнул, сжимая меч.

6

В "Метрополитен" мне смотреть Ван Эйка
Пара глаз мешала, волос оправа,
Пара стройных ног и слепая змейка
Ремешка, болтающегося справа,
В двух шагах - и дальше, опережая,
Отставая, шел по притихшим залам;
Даже в лифте с первого этажа я
Поднимался рядом к Голландцам малым,
К беспробудной дымке Коро, Эрота
Плутоватой улыбке - белее мела,
И подружка Дельфтца вполоборота
Понимающе на меня глядела.
Вот и все! Подсолнухов увяданье,
На века растянутое Ван Гогом,
Озаренье кисти, восторг ваянья -
Вам о главном печься, а не о многом...
Только главное-то - оно, как эти
Растворенные в брызгах фонтана стразы
Солнца. Так ведь и не заметит,
И уже не будет другого раза.

7

Хорошо мне было: ходил один
Целый день по залам - от полотна
К полотну, любимых своих картин
Узнавая облики, как со дна
Доставая камешки - цвет не тот,
И размер иной, и деталей ряд
(Репродукция или память врет?).
И мадонны тайно кривили рот,
А апостолы отводили взгляд.
Но мне было весело, словно их
Я застиг с поличным, свой строгий вид
Принимающих - из дверей пустых
Так и ждущих зрителей...
                                              Статуй, плит,
Ваз, доспехов, кресел, надгробий, стел
Весь музейный вылощенный развал
Я, представьте, вежливо осмотрел
И еще ходил бы, да вот устал.
Вот устал... Все канет, все под стекло
Ляжет или же просто в пыль
Распадется: Дюрер, Латур, Калло,
Торс Гермеса, глиняная бутыль
Из каких-то афро-азийских стран,
Из ушедших в землю веков сырых...
Но сейчас, во-первых, мне этот дан
День и все, что в нем, во-вторых!

8

Это и есть Атлантида, грезившаяся Платону, -
Всплывший, глубоководный остров ли материк,
Из ничего возникший, брат водяному лону,
Город - еще подросток или уже старик? -
Так размахнуться можно, лишь не подозревая
О стерегущих где-то ужасе и конце. -
Мир от Кореи Южной сливший до Уругвая,
С варварскими чертами времени на лице...
В парке Центральном, там, где роликовые пары
Крутят свой ежедневный пестрый кордебалет,
Шепчешь: "Все флаги в гости к нам будут..." Милый, Старый
Свет - только остов мысли, будущего скелет.
И почему-то здесь мне вспомнилось, как шумеры,
С умершим и собаку верную хороня,
Клали ей мозговую косточку... Сколько веры,
Сколько усилий! - Толща выпластована, броня!
Что ж, поплавком качайся, вытолкнутый из мрака,
Над задремавшей бездной, тяжесть ее прорвав.
Юным таким, высоким, стройным нужна отвага,
Сказочное везенье и незлобивый нрав.

9

Что-то есть минойское в рекламе,
Кносское - в "крутых" особняках,
В подростковой жизненной программе:
Взмах весла, строительства размах.
Знаю вас, пловцы-островитяне,
Рыбками застрявшие в веках.
Бабочки на фресках, осьминоги
На сосудах с горлышком - грибком,
Мотоцикл быкастый, круторогий,
Детские прирученные боги,
Вскормленные козьим молоком.
Жизнь удобней, праздничней не может
Быть, самоуверенней, нежней -
Так и льнет к загаром взятой коже,
Не интересуясь, что под ней.
Впрочем, разве что-то есть дороже
Глянцем счастья ослепленных дней?
И, конечно, шорты к долголетней
Юности. Конечно, ледяной
Оранж-джус. Не первой, не последней -
Стать одной-единственной страной!
Спи покамест в теплой дымке летней,
Не тревожась долгой тишиной.

10

Это рай, впрочем рай, где нас нету, -
Метрополитен-парадиз,
Не Гудзон обнимающий - Лету,
Сверху смотрящий, сверху вниз.
Не плывите сюда, не летите.
Счастье - лишь недолет, перелет.
Так на Фере, на призрачном Крите
Жизнь нездешняя фреской живет.
Можно только мечтать и стремиться,
Лишь альбомчик мусолить цветной.
Эта нация-отроковица -
Новый Свет или просто иной.
За Геракловыми столпами,
Там, где сходятся ночи пути,
В Массачусетсе, в Алабаме
После встретимся, после: прости!

* Яблоко - символ Нью-Йорка.

* * *

Но что там дальше - там, за пониманьем,
За отвращением, с которым жизнь свою
Рассматриваешь, мертвым изваяньем
Застрявшую в немыслимом краю
Несбывшихся порфирородных планов,
Надежд, под диадемою тройной
Предательски отравленных, туманов
Блистательных... за той глухой стеной,
Обязанной стыдливому презренью
Возникновеньем, боли неживой...
Что там - за той чертой, за жалкой тенью
Души, воочию узревшей облик свой?..

Там... там поэт на быстром пироскафе,
Стремительно летящем, как Эол, -
Куда? - К Ливурне, к Метилене, к Яффе?
За горизонт, за край всех бед и зол?
Там - видишь! яркий парус белокрылый,
Там смысл опять подхватывает нить,
Там что-то знают...
                                    Почему-то силы
Лишь не хватает это пережить.

* * *

Я бы тоже продал первородство,
Только некому - ни братьев, ни сестер.
Это скрытое убожество, уродство
Одиночества, что надо мной простер,
Кто - не ведаю... Похлебки чечевичной
Не хватает, а не ваших горних благ.
Но и жаловаться как-то неприлично,
Ты ведь избран, ты ведь выделен, дурак!
О, я знаю, знаю, знаю: не единым
Хлебом... только этот голод нестерпим.
Ты не пробовал, что значит с серафимом
Целоваться? - словно с воздухом одним.
Ты не знаешь, что такое пониманье? -
Это виденье, как умирают там,
В скором будущем, несчастные желанья,
Как раскаяние ходит по пятам.
И я вечность бы отдал за шерстяную
Темноту и теплоту недолгих дней.
О телесный мой, беспечный, как ревную
К малолетней еще радости твоей!

* * *

Любимых мню - не склонит
К волнению, словам ответным,
Не осчастливит - то есть бедным
Оставит, разум не затмит
Потешной славою, не сдвинет
Ни на волос привычный груз
Существованья, не изымет
Из пошлых связей, скучных уз,
Не опровергнет легким знаньем
То, что сказал Экклезиаст,
И, верю, даже воздаяньем
Посмертным тешиться не даст.
Ничем, ничем в юдольном мире
И над-юдольном - как понять? -
Твоей бесправно-звучной лире
Не властвовать, не управлять.
Затем в бессмысленности полной,
В немотивированности
И могут литься звуки-волны,
Взмывать способные, расти.

* * *

Вот, скажем, Катулл - он остался случайно...
А скольких та слепорожденная тайна
Судьбы навсегда поглотила, туда
Забрала, притихших, как под покрывалом!
Вот за неимением многого - малым
И счастливы... Видишь ли, нет у труда
Певучего ни воздаянья, ни цели.
Как речки прозрачные струи, свирели
Неостановимые звуки текли,
Мы ими питались, мы жили когда-то -
Достаточно! Новая не виновата
Трава перед старой, гниющей в пыли,
Во прахе... И стройных не вытянуть линий...
Где Энний, где милый Бибакул, Лициний,
Где наполовину утраченный Бах,
В каком свои многоголосые фуги
Пространстве играющий? - Там, где разлуки
В забвенье им нету и не было. - Ах...

* * *

Exegi monumentum

Мой памятник - он здесь. Быть может, крепче меди
И выше пирамид в веках запечатлeн,
Но эфемернейшим из всех земных наследий
Был и останется стоустой Музы плен.
И вот прозрачная, незримая громада
В проточном воздухе плывет, растворена,
А ты не ведаешь, дыша, - да и не надо...
Все племена земные, времена
Проходят сквозь пространство смысловое,
Не замечая линий силовых,
Ни плача Муз, ни пения, ни воя,
Не чувствуя, куда уводят их.
Пусть назовет язык, хоть и не всякий...
Ты друг мой - мой, а не степей, не рек,
Не тундр тунгусских, тонущих во мраке;
Не внук славян, не финн - но человек.
Затем, что всем нам кануть, раствориться,
Всем захлебнуться этой пустотой,
Где словно что-то есть и что-то длится:
Неосязаемый, растущий звук литой.

* * *

Все первоэлементы детского
Желанья славы, месть стыдливая
И напряжения соседского
Бедра на старте стать ревнивая,
Завистливые ущемления
Гордыни, самоослепления
Беспомощное бормотание...
Покрыто тлением томления
С покойной Музою братание,
Неподеленная Урания
В позоре хлопотливом бдения.
Вот кто у нас в пальцегрозителях
Теперь - ты видишь, Старший Плиний!
Блажен в читателях и зрителях
Осыпавшийся звездный иней!
Нет-нет, не Гений в поручителях -
Циклопов мнение, Эриний.
Ты ль это, скопище хтонических
Заворожить сумевший тварей,
Кумир подростков романтических,
Сам в нобелевский бестиарий
Попавший? Спи в асфоделических
Полях, забыв о дольнем даре.

* * *

Все то, что здесь не свяжется никак,
Соединяется пугливо под покровом
Сна. Так что душу тихо лечит мрак,
Лукаво соблазняя миром новым,
В котором тайно осуществлено
То главное, и потому легчает
Тупая боль, гнетущая давно,
Любовь любви любовью отвечает,
Где умершие - живы, где песок
Прибрежный, море, сосны по откосам,
И можно спать и спать, еще часок
Ленивым грезить сном простоволосым.
Его стрекозки, по веленью фей,
Должно быть, навевают на ресницы.
Так засыпай же, засыпай скорей,
Чтобы от этой жизни пробудиться.

* * *

На энергии какого заблуждения
Любим, пишем, обижаемся до слез?
Мир реальный словно просит снисхождения,
Чтоб его не принимали мы всерьез.
Не доделано здесь что-то, не докрашено,
На живую нитку схвачено, вот-вот
Разойдется, так что - что там счастья нашего -
И покоя с волей дух не обретет.
Но пока еще обманываться, тешиться
Не устало сердце, радуйся и пей!
Эта жизнь - она цепляется и держится
За иллюзию, как за чулки репей.
Словно кто-то нам внушает недоверие
К осмотрительности, к трезвости любой;
Словно только так еще в какой-то мере я
Понимать могу и быть самим собой.

* * *

Нет, никому свой жребий не отдашь...
Я лишь хотел бы знать, как там, над нами
Его тянули. Ломкий карандаш,
Бумажки заполняя письменами
Судеб, дошел и до моей, пока
Еще ничейной; чьи-то пальцы взяли
И свили в трубочку, и сплющили слегка,
И в шляпу бросили, и в ней перемешали.
Ну а потом - кто руку запустил,
Кто выбирал, перебирал вслепую,
Пока клубился облачный настил
Под ним, и солнце шло на боковую,
И все решалось, и сейчас, вот здесь
Я должен был очнуться с первым криком
И все застать и все принять как есть,
Как уже есть - и в малом, и в великом?

* * *

Было время, мысли я не давал
Самой по себе разгуливать по странице:
Мир, подробный мир меня волновал -
От мух на свежей известке до тюльпана в петлице,
И не только в чужих стихах, но и в самой
Жизни - в электричке, раскачивающейся на стыках,
Когда после работы долго едешь домой,
И скамейка напротив вся в солнечных рыжих бликах,
И за окнами мимо - заборы, депо, гаражи.
Обгоняют машины по параллельно струящейся магистрали.
Вот теперь и скажи,
Куда делись они, коли вправду тебя занимали?
Ну а если еще вдруг пытаться припомнить тех,
Кем был болен, перезаражав все слова, все строки,
Кто с тобою в любое время и без помех
Оставался вместе, вторгаясь и в сон глубокий,
Если вспомнить их, замирая... хотя, к чему?
Чтo ответить могут совести - "Ты любима?" -
Эти призраки, тихо, хмуро по одному
Подходя и все время глядя куда-то мимо?
Так что вот она и осталась наедине
Сама с собою и коротает теперь денечки -
Мысль, пока еще старающаяся не в вине,
Не в вине истину обрести, а в крылатой строчке.

* * *

Не происходит полного выкладыванья:
Словно заторможен
Стих - в недрах копошащийся термит.
Не вынимается - увы! - как сталь из ножен,
Мысль по желанию, и ветер не стремит
К брегам иным фантазии бумажный
Кораблик. Я и рад бы - но сейчас...
И в жизни самый искренний и важный
Признанья миг зависит не от нас.
Не поторопишь ангела минуты
Единственно-необходимой, той,
Когда сошлись дороги, спали путы -
И говоришь, понятный и простой,
Как шелест листьев сумеречных или
Как ночи гул, как свежий скрежет льда,
Как тот, кого нежданно отпустили
На все четыре стороны. - Куда?

* * *

И то, что пишу, - не игра и не творчество даже,
И вне специальной уже не преследует цели.
Мне просто иначе не выдержать жизни, на страже
Стоящей тоски, запоздалой любви на пределе.
Как для диабетика ежедневный укол инсулина,
Как для наркомана со стажем привычная доза,
Стихи эти - в сущности та же библейская глина...
Быть может, Господь себя просто спасти от невроза
Пытался, творя косяки прямокрылых созвездий,
Зверей полевых, до небес восстающие горы?
Не хочется сравнивать... Просто с годами все вместе
В душе собираются и ведут бесконечные споры
Мечты обманувшиеся, в никуда ожиданья
Направленные, потерявшие смысл отношенья,
Какие-то в школе еще недовыполненные заданья,
Боль первой любви и хмельной холодок утешенья.
Я перебираю, как камешки, годы и лица,
И то, что порвалось бездарно здесь, остановилось,
Так бережно, соединяя, веду по странице,
Чтоб жизнь, оглянувшись, себя, наконец, устыдилась.