* * *

Ни знамен ее, тысячелетних побед,
Преподавших соседям кровавый урок,
Ни сибирской тайги, где теряется след
Нескончаемых рек и шоссейных дорог,
Ни березовых рощ, ни ковыльных степей,
Ни бескрайнего Крайнего Севера льдов,
Ни озер - зачерпни лишь ладонью и пей! -
Ни крестов золотых, ни громад городов,
Ни народа с тоской его, пьяной слезой,
Безотказностью, детской обидой на всех,
Льном волос и небесною глаз бирюзой
(Миф, конечно, но миф, как и сказка, - не грех
И не ложь), ни претензий на будущий рай,
Ни надежд, даже к звездам совавших свой нос,
Мне не жаль... Так и быть, вороши, разбирай
Этот треснувший, рухнувший навзничь колосс.
Если так виноваты в своей слепоте,
В неумении жить, в нежелании знать,
Если просто не те мы - мы просто не те! -
Значит, надо платить, уходить, вымирать.
Но молю, всем, что есть, всем, что было, Велик
В милосердье своем и терпении Ты,
Все забрав, сохрани только этот язык
От презренья, забвения, от немоты.

ЮБИЛЕЙ ПОЭТА

И двести лет, и двести пятьдесят,
И триста, может быть... А через десять
Тысячелетий?.. Будущим изъят
Любой из нас... И что расчеты эти
На славу вечной пробы, на - пускай,
Нерукотворный - памятник бессрочный!
О, не обманывай себя, не завлекай:
Мы все в реке забвения, в проточной
Воде минутной жизни. И живой -
Поэт для нас, одною с ним судьбой
Повязанных, Россией, силой чудной
Взлелеянного вьюгой языка.
И лиры звук доносится, пока
Есть слух понятливый и разум правосудный.

* * *

После экзаменов по крайней мере пять
Дней хризантемы будут вянуть, стоя
В кувшине, я же - лепестки сметать
Опавшие. Какое-то другое
Должно быть назначенье у цветка,
У этого мгновения, у года,
У языка, чья память коротка -
Не дольше жизни одного народа.
Все, что чрез звуки лиры и трубы,
Казалось, не уступит без борьбы
Забвению, податливому тленью,
Уйдет во мрак разверстого жерла,
Все, что любила, все, чего ждала
Душа, к счастливому близка осуществленью.
Тогда зачем! Зачем? Но мысль, сама
Себя не ведая, совета у ума
Не спрашивая (роковым сомненьем
Объятого), ведет - еще шажок...
И вот перед тобою мой стишок,
Так называемым рожденный вдохновеньем.
Его природа - видишь - не ясна.
Ведь не бессмертия же лживая блесна
Приманивает рыбку чувства, смысла.
А что тогда? Какой вопрос немой,
Провал, весь эхом полнящийся, тьмой,
Стенаньем... и душа над ним повисла.

* * *

Если ослепнуть, не будет этой
Больше тоски, бесконечной лжи
Видимости: все тела, предметы
Только на ощупь и хороши.
Только на ощупь, в прикосновенье
Нежном перстов, безотчетных слов,
Чувств, не отбрасывающих тени,
Не высылающих вдаль послов.

* * *

Что же, в самом деле, я не дерево с влажной кроной?
Я хочу только быть и не знать ничего об этом,
О своей душе, измученной, незаконной,
Погруженной в мрак, породненной с минутным светом.
Почему я не одно из тех бессловесных созданий,
Для которых дни за днями безвременной вереницей
Протекают, и смерть не страшна, и не жалко ничьих страданий,
Почему не дано родиться было бабочкой или птицей?
Или жуком навозным, самым последним, блеклым
Стеблем в степи, обеспамятевшей от зноя,
Или дождем, безучастно пускающим змей по стеклам,
Или... да чем угодно, о Господи! - лишь в иное
Что-нибудь существованье мое вмести. И ни знанья,
Ни вины, ни любви непосильного бремени, ни упрека...
Потому что так даже право на небытие, оговоренное заранее,
Отнято, понимаешь, отнято...
                                                        Смилуйся, ради бога!

* * *

Но не тем холодным сном могилы...

Лермонтов

А я б таки даже и сном холодным
Могилы, но так, чтобы там
Не мучили словом надежды бесплодным
И не прикасались к устам.
Отдай мне, я выстрадал горькое право
На полное небытиё.
Оно хоть молчит, а не шепчет лукаво
Про дальнее счастье мое,
Оно не тревожит, оно не пускает
Безумную душу, оно
Вполне равнодушно тебя обтекает
И тянет на мутное дно,
И там, растворив без остатка, без боли,
Без всяких зачем и куда,
Изымет из этой постылой юдоли,
Изгладит уже без следа.

* * *

Не хочу, чтобы уцелело что-то
После: стихи, дневников страницы -
Эти капли живого пота.
Ну да он как-нибудь испарится...
Время все-все-все затянет и уничтожит,
И от моих никчемных страданий и упований
Не останется даже, как после пореза, следа на коже,
Как костей и орудий убийства на брошенном поле брани.
Будем надеяться на полное небытие, потому что
Любая из форм повторения непосильна.
Мне от одной только мысли становится скучно и душно.
Вяземский так замирал над плитой могильной
С злобой и омерзением, с неразделенной мукой
Всматриваясь во тьму, потому что уже все счеты
Свел и боялся с какой-нибудь пошлой штукой
Вроде бессмертья столкнуться. Вот прибыло бы работы!

* * *

Это жизнь не хотела обнять и припасть
К полусомкнутым влажным губам,
Это жизнь надо мной покуражилась всласть:
Дескать, хочешь - не хочешь, не дам.
Это жизнь на моих занималась глазах
Блудодейством без всякой любви,
А души моей пыл, а судьбы моей страх
Ей смешны, как их ни назови.
Никакой чистотой не дано искупить
Чувству пошло-безлюбый отказ.
Жизнь - она продолжает случать и лепить
Под себя неприкаянных нас.
Это жизнь, за собою не зная вины,
Лжет и лжет, беспрерывно маня...
Но сестра ее, та, чьи объятья верны,
Подождет и утешит меня.

* * *

В черном зеркале смерти увидев себя наконец,
Обретаешь спокойствие - смотришь на все издалека.
И неправда, она не косарь, ни, тем более, жнец -
Все колосья повысыпались уже здесь, до последнего срока.
Просто мусорщица - прибирает оставленный хлам
Гениальных прожектов, высоких страстей, озарений,
Вечных истин, о коих буддизм, христианство, ислам
Все толкуют, теряясь в бурьяне своих построений.
Я устал, понимаешь, смертельно устал от себя.
Ни одна из надежд к становому стволу не привилась
Этой жизни. Душа, негодуя, жалея, любя,
Так стремилась куда-то, но, выдохшись, остановилась.
Оказалось, что всё - только сор лепестковый, с ветвей
Ветром сорванный, вьющийся белою, розовой вьюгой.
И не жалко. И как-то неловко. И хочется лишь поскорей
Заслониться густой темнотой, немотой, пустотою упругой.

* * *

Не так уж долго ждать, пока ничьи поцелуи,
Ничьи объятия телу не пригодятся.
И будет пусто в сердце, в мозгу, во рту и
Темно в глазах. Ни плакать и ни смеяться,
Ни губ кривить, ни сумрачно хмурить брови,
Ни прятать под маской скуки свое волненье
Не сможешь. И все вы, страсти мои, любови,
Безумства чувств, как легкое дуновенье
Весеннего ветра, растаете в небе где-то.
Так что же сейчас так мучиться без ответа?
И что ж так упорно отказывать в мимолетном
Приливе нежности, в счастии мотыльковом,
Которое после не нужно уже бесплотным
В их зыбком сне, полусуществованье новом?
А главное, есть достоверность живой печали
И вечность кажется детскою погремушкой
При мысли о... замирающей над подушкой,
В какие бы после нас ни забирали дали.

* * *

В молодости любовь еще не знает масштабов
Жизни, а главное, смерти, не знает ее габаритов,
Ни подводных течений чувства, ни выбоин и ухабов
Обремененной совести, ни выдачею кредитов
Занятого уязвленного самолюбия, ни мельканья
Перед глазами своих и чужих отталкивающих примеров,
Но главное, повторяюсь, главное - это незнанье
Помалкивающей смерти, реальных ее размеров.
А она прорастает медленно, пуская свои побеги,
Черным кустарником заполоняя душу.
Нежности златоволосый цвет переходит в пегий,
Шепот признаний пылких делается все глуше.
Но, несмотря на это, легчая и цепенея,
Сердце соразмеряет с бездной удары строго,
Там, на краю, где все тени делаются длиннее
И для расставания больше нету уже предлога.

* * *

Ты еще просто не знаешь, что надо
Будет все смерти отдать.
Вот потому-то и страх, и досада -
Юности благодать,
Глупости дар, когда каждый случайный
Значим и возглас, и взгляд,
И сам с собой, как с предвечною тайной,
Носишься годы подряд.
Брось! Ты свободен от всякой заботы:
Нет твоего здесь. Ну что ж,
Разве еще не достаточно, что ты
Дышишь и слышишь - живешь,
Смотришь, как путник, дорогою зыбкой
Мимо становищ и вех
Вдаль уводимый, спокойной улыбкой
Благословляющий всех.

* * *

Время тебя обкорнает,
Маленький человек:
Бесполезно сияет
Слеза из-под век.
Жалость - другой породы.
Если родился тут,
Годы и годы
Прежде пройдут,
Чем понимать ты станешь,
Как не хватает сил.
Из прошлого не достанешь
Того, что не попросил
Вовремя. Справедливо
Вслепую билет тянуть:
Направо - футбол и пиво,
Налево - путь
Неведомый и далекий.
За всех кладет
Свой голос тот, одинокий,
Тот, кто дойдет.

* * *

Поразительно то, что, устав от тебя
И прогнав, через день начинаю
Тосковать, как бы даже уже не любя,
Словно грешник тоскует по раю.
Впрочем, кто его помнит, забытый Эдем:
Так ли было в нем славно и вольно!
Боже, страшно представить, когда насовсем
Ты приедешь. И суток - довольно!
Вот и ад, распахнувший ворота свои,
А куда мы стремились, не знаем.
Не могу: отврати, убери, отзови
То, что счастьем казалось и раем!

* * *

Забывшись, внутри себя день потерял,
Вот Пятница, думал, а нынче - Суббота.
Скользишь. Невесомый такой материал
У времени и незаметна работа
Пружин и колесиков - призрачный стук.
Привыкнув, забудешь - и выпадешь вдруг.
Но где теперь те впечатленья искать,
Рассеявшиеся с трухою песочной?
Быть может, они возвратятся опять,
По кругу бредя своему, в час урочный,
В полночный, последний, немеющий час,
Когда ничего не зависит от нас?
Я жил до сих пор в уверении дней
Своих полноты и прочнейшей основы,
Но к вечеру сделались тени длинней
И в воздухе смутном, как вздох мотыльковый,
Теряется нечто неясное. Сон
Со всех, обтекая, подходит сторон.
Потерянный день, повстречавшись со мной,
Меня не узнал бы. Не принявший роды
Его, я стою под хрустальной волной,
С которой стремительно движутся годы,
И счет их запутанный, строй ледяной
Одну за другой отменяет заботы.

* * *

После праздника - лишь гора грязной посуды,
После жизни - хлопоты с бессмысленным телом.
А как сердцу выдержать после такой остуды -
И не знаю. В трепете его неумелом
Столько, столько раскаяния и вины, комками,
Сгустками поднимающейся, что вот-вот и тромбом
Все закончится. Ах, уйти бы, уйти бы от всех, веками
С неприкаянностью своею скитаться по катакомбам!
Так от солнца пятится в тень душа, словно Федра,
Надевающая на голову тяжелые покрывала,
Потому что совесть, ощупывающая недра
Свои, только ложь и обман находить устала.
Это если истину видишь, не страшно света
Полыханье, это - когда затянуло ранку:
Так что дух свободный с уверенностью атлета,
Оттолкнувшись, берет высоту, не сбивая планку.

* * *

Видишь ли, когда окажется через двенадцать
Лет, что предсказанная немощь уже наступила,
А умирать не хочется, придется-таки расстараться,
Изменить образ жизни, бросить курить, постылый
Кисломолочный стол предпочесть острой и пряной
Пище, зарядку делать - приседания через силу...
Ну а пока пофилонь, мой неверящий и упрямый,
Думающий, что через двенадцать лет можно уже в могилу.
В том-то и дело, что нет, не получится, хотя странно,
Вроде бы такая пропасть времени впереди. Хочешь, вкратце:
Только-только выучишь какой-нибудь иностранный
Язык и начнешь от комплексов избавляться.
И как жаль, что как раз молодая выносливость разминется
Со свободой духа, останется бледной тенью.
Где вы, греки древние! Нам гармония не дается,
Зрелость с юностью не приходят к согласию, к единенью.

* * *

Ты у меня - самое дорогое.
И как положено дорогому - не отпускаешь.
С каждым недомоганием я покоя
Снова лишаюсь, пока таблетки глотаешь,
Пока лежишь. Поднимающееся давленье,
Словно вспухшие в Финском заливе волны,
И сердце мое - как город, на наводненье
Обреченный, тревогой полный.
В привязанности, в зависимости взаимной
Почти абсолютной нашей
Есть боль ожиданья зимней
Разлуки, когда с поклажей
Жизни, столь неподъемной,
Что только двоим хватало
Сил, одному придется остаться. И это жало
В плоть нашу нежность такой огромной
Делает, нашу любовь, родившуюся в сорочке.
Господи, как покойно и страшно одновременно!
Это - как целый мир, сжимающийся до точки
И аннигилирующий мгновенно.

* * *

Странно, так тебя ждал, так тобой надышаться не мог...
Что в разлуке другой? - Утаенного счастья залог.
Он живее живых, он отбрасывает свою тень
На увязший почти целиком в ожиданиях день.
А приедет - вот радость! Но радость стоит и сидит,
Наливает свой чай, и о разных делах говорит,
И обнимет, конечно, как водится - с лаской слепой,
Но не может никак все пространство заполнить собой.
Жизнь, наверное, слишком огромна для маленьких тел,
Наши прячущих души. Я так тебя ждал, так хотел,
Что теперь оказалось: не знаю, как быть с тобой. Что ж,
Вот уедешь - опять, разрастаясь, всю память займешь.
Знаешь, смерть, как разлука, всегда укрупняет масштаб.
Знаешь, я и любить бы не мог столь непереносимо, когда б
Не они, стерегущие, под поволокой своей
Тебя делающие еще драгоценней, живей.

* * *

Уже и подушка не пахнет тобою,
Мгновенно почти исчезают следы
Присутствия нашего. С жизнью скупою
Одни нелады. Да, одни нелады:
Эх ты - перетрусила и спохватилась,
Отмерив ничтожную долю тепла.
А сердце поверить боялось и билось,
Надеялось: вот, наконец, - позвала.
И так наши все упованья - без цели,
Печальные встречи, случайные дни.
Ужели желанья не перегорели
Еще? Что-то шепчут и просят они?
Будь проклята эта витальная сила,
Упрямая, дикая, словно трава -
Растущая, как бы ее ни косила
Судьба, как ни жгла бы небес синева.

* * *

Это тот, кто любил невозможно,
Эллинско-царскосельский поэт,
С непроглядной тоскою подкожной,
С вечной жалостью к тем, кого нет
Или скоро не будет, к природе,
Что цветет, умирая во сне,
К блику света, к слабеющей ноте,
Той, что нынче так внятна и мне.
Никому, никому до рассвета
Не понять, забывая свой страх,
Как, рождаясь, немеет все это,
Цепенеет в случайных телах.
И бросают их, как в лихорадке,
В мир одно за другим, не любя,
Не заботясь, а все ли в порядке,
Опознать не давая себя.
Кто ты, вышедший неосторожно
В ослепительный гибельный круг?
Так же веришь, как он, - в невозможно,
В нежность дальних, несбыточных рук?

ПРОРОК

Всё так: когда уже в твои уста
Непроизвольно проникает Слово -
Душа и в глас всевышний из куста
Пылающего веровать готова,
И в море, обнажающее дно
Перед стопою верного пророка,
Когда оно в сознанье втеснено,
Как третье, вдруг открывшееся око.
Что только делать с ним, идти к кому,
Все замечая, слыша, понимая,
Сквозь непроглядную еще для прочих тьму,
В которой жизнь оставлена немая?
Кому сказать? Ведь каждому своим
Гореть огнем: не спросит, не ответит:
Как будто ждет, что божий серафим
Его еще на перепутье встретит.

* * *

Отрекся Петр, вложил персты Фома,
Но лишь Иуда проклят и страдает...
Хотя что знать мы можем? Смерть сама,
Куда нас распихала, вряд ли знает.
В слезах очнуться с криком петуха...
Скажи мне, Симон, где твой камень веры!
И твердь пуста, и так земля суха,
Что лишь одни по ней легионеры
И могут двигаться, объяты пеленой
За ними следом стелящейся пыли.
А кто же ты, с тоской своей, виной,
Несчастной: так тебя и не простили?
Верней, ты сам, с петлею в темноте
На горле совести и муки покаянной.
А Петр и Фома, и все другие - те,
Кто рядом был? Те - оправдались. Странно...

* * *

А потом они перестанут писаться
Сами собой, так же как и пришли.
Что там делается в голове - разобраться
Невозможно. Но только уже на мели
Вдохновенья корабль стопарусный, сильный,
Хоть и плывший, скорее всего, в никуда.
И останусь с тоской я своей замогильной
Всех ничтожней, как сказано было,- да, да!
А, забывшись, какими стремится путями
Дух, мечтающий сущее словом облечь,
Словно вправду такая есть область над нами
Тайных вздохов, невнятных признаний и встреч?
Если был там и слышал, то значит ли это
Что-нибудь? Я не знаю... Взыскующий глас,
Шепот ангелов или возня до рассвета
Беспокойных соседей за стенкой у нас?

* * *

У меня два сердца, а не одно,
И так странен двойной их стук. -
Он других пугает. Запрещено
Здесь иметь больше пары рук,
Больше пары ног, больше пары глаз,
Больше одного языка,
А уж крыльев - и вовсе нельзя. Как раз
Тут застукали дурака:
Он пытался ветру подставить грудь
И взлететь выше крон и крыш.
Если ты такой - обо всем забудь:
Сердцем с сердцем поговоришь.
Оттого я и понимаю вся,
Оттого избегаю всех.
Незаметно так в темноте скользя,
Свет двойной звезды или грех
Достигает дальних отрогов гор,
Лижет пену морской волны.
А в груди двоящийся вечный спор
Тех - винящихся без вины.

* * *

Я на год бы остался в этом дне,
Хоть ничего и не сулит он мне
Особого: покой, покой работы...
Но и того достаточно вполне.
Блик на подушке, зайчик на стене.
Душа свои сводить устала счеты
С тем, что внутри нее да и вовне.
Освобождаясь от страстей земных,
Чем развлечешься, чем займешь остаток
Дней? Раз уже тщеславия затих
Унылый ропот, раз уж отпечаток
Слез безнадежности не жжет твоей щеки,
И никого любовь не испытует
Твоя - ходи, смотри, как высоки
Пределы неба, как на нем ликует,
Кружа, светило, рыщут облака,
Теряясь там - на горизонте, в дымке.
И радуйся, что живы все пока
И что с тобой, а не на фотоснимке.
И пусть ты ждал другого, пусть звала
Надежда в мир, отлитый по заказу,
Она как будто сделалась мала
Для жизни, повзрослевшей как-то сразу,
Раздавшейся, забывшей про мечты...
Коль спросит, подтвержу посланцу ада:
Остановись, мгновение! Хоть ты
И не прекрасно - лучшего не надо.

* * *

Главное, что, и теряя, отчасти спокоен теперь.
Все приедается в круге слепых повторений,
В той череде нескончаемых жалких потерь,
После которых в душе поселяются тени
Прежних надежд. Сколько раз я уже умирал...
Даже смешно, что опять после этого нужно
Будет на бис сигануть в леденящий провал,
Словно с трамплина, и брызги посыпятся дружно.
В общем, довольно уныло задуман и осуществлен
Жизни проект - разболтались штифты, шестеренки.
Это особенно как-то заметно, когда покупаешь батон
В булочной или монетку кладешь в руку бабки, стоящей в сторонке.
Впрочем, что жаловаться - все равно запасного-то нет...
Газ зажигая, ломаешь трухлявые спички,
Смотришь в окно, залезая в кровать, гасишь свет,
И если даже отчаиваешься, то больше уже по привычке.

* * *

Холоднее всего не зимою, когда
Затопили уже, батареи
Греют, хоть там за окнами снега и льда
Царство мертвое Гипербореи,
Хоть там вьюги, вовсю торжествуя, поют,
Хоть толпой громоздятся сугробы.
Есть прибежище нам, есть спокойный уют,
Скоротать ночи зимние чтобы.
Нет, всего холодней не в последние дни,
А когда только кончилось лето,
И осенние сумраки бродят одни,
И твой сон леденят до рассвета,
И промозглая сырость ползет по углам,
И под старым не можешь согреться
Пледом. Жизнь как бы делится напополам,
Вот и мерзнет осеннее сердце.
Не отчаивайся, подожди, побегут
Еще теплые струи по трубам,
Мы еще, отогревшись, задержимся тут,
Попривыкнув к ушанкам и шубам.

* * *

Теперь, когда во сне природа умирает,
Ты каждым утром мерзнешь, выходя
Во двор, спеша до дальнего сарая
Под медленными струями дождя.
Ну вот - принес дрова. А за окном упорно
Гнет ветер кроны, ворошит кусты.
Земля становится холодною и черной,
И воды речки, яркие, пусты.
И в сердце что-то тоже цепенеет,
Но наяву, а не в глубоком сне.
Лишь человек напрасную имеет
Способность знать и чувствовать вполне.
Зачем, зачем?! Как бабочка бы - проще:
Игра сегодня бархатная крыл,
А завтра легкий, серый остов тощий.
И был ли не был твой полет - забыл.

* * *

Свет отключили - и что же теперь? -
Вся морозилка забита.
Хочется жить, избегая потерь,
Дешево, сыто, сердито,
Сделать ремонт, насадить огород,
Спортом заняться, здоровьем.
Только вот жизнь - от ворот поворот
Нам с равнодушьем коровьим.
С чем-то мы, видимо, сопряжены
Там, где про каждого знают,
Где пребываем, пока наши сны
Соты свои наполняют.
Черного меда ночная струя,
Сладость забвенья и холод.
Так бы и прожил, не ведая, я,
Но уже поздно - расколот
Кокон надежд, отвлекающих дел,
Славы, которой гордятся.
Свет отключили, и я не успел
Этаким чем-то заняться.

* * *

Можно было бы, да вот нельзя...
Не дожить мне будет до такой
Жизни, чтоб сама собой скользя
Протекала, волю и покой
Предоставив радостной душе.
Мне один американец тут
Говорил, что он достиг уже
Целей всех и потому гнетут
Странные желания: стихи
Хочется писать, избыть тоску...
Мы гуляли: ивы и ольхи
Ветки, ветер, тени по песку.
Улыбнусь. Легко, как облака,
Дни уходят перистой волной.
И о чем мечтается пока -
Это, значит, просто не со мной.
Дачной лени милость коротка.
Я сижу, валяю дурака,
Солнцем оглушенный, тишиной.

* * *

Меньше всего почему-то я о тебе
Думаю напрямую, хотя, быть может,
В этом запое, в моей стиховой алчбе
Ты-то как раз и есть тот фактор, который множит
Строки, тайно сопровождая мысль, учащая бег
Сердца, но я бы хотел сейчас отдохнуть немного.
Все-таки было бы правильно, если бы человек
Только на Бога надеялся, только на Бога.
Так что прости. И любящую порой
Душу надо оставить в покое на всякий случай.
Тогда-то и заполняет сознанье высокий строй
Ни в ком и ни в чем не нуждающихся созвучий.

* * *

Под покрывалом дождя, под шерстяным одеялом
Спрятавшись, в домике дачном на чердаке -
Спать и читать, предаваясь мечтам запоздалым,
Грызть карандаш, задавая движенье строке!
Господи, как хорошо-то! Тебя об одном умоляю:
Не торопи мои дни, просто дай постоять в стороне.
Жизнь почему-то спешит, и, пока осторожно цепляю
Я друг за дружку слова, что-то тайно меняет во мне.
Что, я не знаю... Не подозреваю худого...
Только зачем седина проступает и глупая боль
Слева - когда мое тело и так уж как будто готово
Ждущей душе предоставить ведущую роль.
Вот от любви что осталось - незанятые минуты,
И острота осознанья, и жалость почти к любой
Мелочи, так наивно затягивающей путы
Чувства, к надежде, все секретничающей с тобой.

* * *

А были Коншин, Тепляков, Туманский...
И, между прочим, очень хороши.
Какой же малости, удачи хулиганской,
Свободы не хватает для души,
Что нас Жуковский, Пушкин, Баратынский,
А не они смущают и влекут
Роскошной ночью южной, песней финской
И чистым гением, лишь промелькнувшим тут?
Таланта? - Я не знаю, что такое
Талант, хоть он у них, конечно, был.
Друзей и книг? досуга и покоя?
Издателей? шумящей славы крыл?
Быть может, просто честолюбья, воли,
Характера дурного, остроты,
Маниакальности, зацикленности, что ли:
Как знать, любые домыслы пусты
Теперь. Но, судьбы двигая по кругу,
Распорядилось время ими так.
Я оглянусь, протягивая руку
Туда, назад - в необозримый мрак,
Как будто там продолжилась работа,
И все еще подправить жребий свой
Пытаются, и что-то пишет кто-то,
Опять охвачен страстью стиховой.

* * *

Никаких промежуточных отношений
Мир не допускает: сейчас и здесь.
А когда не так - остаются тени,
Остается масса людская, взвесь,
Из которой выгода или скука
Вычленяет некий себе объект.
Вот и вся подоплека, вот друг для друга
Чем становимся, члены команд и сект
Или партий, творческих коллективов,
Подростковых, родственных кланов, групп.
Лишь, когда никаких мотивов
Нет, в самом деле мне дорог, люб
Человек, лишь когда не знаю,
Делать что с ним, как буду без,
Кто он мне, по какому краю
Ходим, память теряя, вес?

* * *

Память как бы усыновляет задним числом
Первые впечатления детства, раздобывает их
Средь фотографий семейных, оброненных за столом
Фраз и обмолвок знакомых или родных.
Все потому, что нам хочется до конца
Знать, но колышется бархатный полог тьмы,
Той, за которой ни имени, ни лица,
Да и вообще ничего - вот откуда мы,
Из ничего. Я недоуменно смотрю
На свои пальцы и поворачиваю ладонь.
Каждую осень к концу сентября, к ноябрю
Пространство словно бы расширяется - только тронь
Воздух остывший, сереет стволов частокол.
Некому больше и не с кем о прошлой, иной...
Кадры закончились. Пленка отснята. Чехол
Фотоаппарата в мельчайшей пыли водяной.

* * *

И вечный рай, и вечный ад лишь тот
Придумать мог, кто вечности не знает.
Спроси у звезд, бездонный чей полет,
Смутясь душою, каждый наблюдает,
У пустоты, несущей их лучи
Из необъятной, беспредельной дали...
А не ответят, лучше помолчи.
Их век сочтен: зажглись - и отпылали.
Лишь нам, которым десять тысяч лет
Рисуются необозримым сроком,
Казаться может, что прощенья нет
Каким-то преступленьям и порокам,
Что вечность выдержат и чистота, и грех,
Что Бог казнить лукавых не устанет,
И что нас примут всех, рассудят всех,
И бездну времени тот правый суд обманет.

* * *

О чем-то молчат и стихи,
Отделываются намеком.
Не то чтобы наши грехи -
Вот здесь-то как раз мы во многом
Готовы признаться, своей
Бравируя дерзостью даже.
Но нечто важнее, живей
Есть. - Это не для распродажи
И не для анализа, не
Для слов кропотливой работы.
Спаслись?! Отпустило?! - Вполне
Довольно. Какие-то счеты
Возможно лишь с жизнью сводить,
Боясь их раскрыть оголтелой
Строке, Ариаднину нить
Свободно пускающей в дело.

* * *

Нет, я как-то завяз со стихами, мне кажется.
Надо плюнуть, пойти загорать, зарядить
Щербакова в кассетник - пускай покуражится,
Пока буду за пляжной соседкой следить.
Зной растекся, как желтое масло топленое,
Слепни около речки проворны и злы.
Сходство есть, признаю, но весьма отдаленное
С тем, что юность когда-то вязала в узлы
Ожиданий. Но как-то надежней фантазия,
При тебе остающаяся. - Поостынь!
Жарко. Будто у нас теперь Средняя Азия,
Лишь ослов не хватает, чарджоуских дынь.
Жаль, сама по себе как-то не получается
Жизнь. Оглянешься - что там? - Теряется взгляд.
Только детский бумажный кораблик качается,
Только губы любимые строчки твердят.

* * *

Этим летом такие прозрачные дни. -
Стеклодув словно яркие вазы
Выдувал, их гранили. И где же они -
Неужели разбили все сразу?
Я так думаю, где-то есть шкаф потайной,
Куда время все-все составляет.
Там и утро с утоптанной солнцем стеной,
И мое где-то детство гуляет,
И расчерчен лазоревый купол небес
Остриями стрекоз слюдяными...
Да, к несчастью, хранитель всех этих чудес
Никогда не любуется ими.

* * *

И вот что еще я забыл сказать
Тебе: никакого дела
Нет миру - гордыня или благодать
Свободой твоей владела.
Есть просто поступки - логический строй:
Кто выиграет, кто уступит...
А то, что при этом творилось с тобой,
Волнует того лишь, кто любит.
Все наши надежды и жертвы - внутри
Сознанья, как мнимые числа.
И нечем их обосновать - посмотри -
С позиции здравого смысла.
Затем только то и ценю я вполне,
Чего как бы, в сущности, нету:
Улыбку твою, светлый блик на волне
И жизнь бесполезную эту.

* * *

Что-то мне без тебя не живется, не пишется,
Мысли сами собою к тебе норовят
Упорхнуть. И из города взятая книжица
Остается вторую неделю подряд
Нераскрытой. Я сплю, изнываю от жгучего
Солнца, снова дремлю, вечерами брожу
По деревне. Совсем меня это измучило -
Только думаю: встречу как, что расскажу!
В огороде у тыквы цветков канареечных
Тьма. Гудение медленных пчел.
И серьезней всех замыслов, планов копеечных
То, чего, как мне кажется, я не учел:
Жизнь когда-то подходит к черте, за которою
Невозможно уже выбирать, торопить
Неспокойного счастья повозку нескорую.
И терпеть остается и просто любить.

* * *

Осень - огромная мертвая рыба,
Мокрой листвы чешуя...
Перебрались бы мы, если б могли бы
К югу, в иные края.
Розы декабрьской цветение, Крыма
Оранжерейная клеть,
Море, манящее невыносимо -
Только б ходить и смотреть.
Ах, ни Парижа, ни вечного Рима -
Жить бы здесь и умереть.
И император последний, лишенный
Трона, сюда наконец
Скрыться мечтал, где стоит отраженный
Ласковым морем дворец,
Где ливадийские сосны ступени
Верно от зноя хранят,
Где в забытьи своем робкие тени
Нет, никого не винят.

* * *

Что бы ты мне ни сказал при встрече - ничему не поверю,
Что бы ты ни решил - окончательным это не станет.
Все потому, что, пока выбираем наивно, за дверью
Судьбы наши стоят...
                                    Себе снящийся в Дагестане
В жар полдневный, в долине унылой, пыльной,
Мертвым, разве поэт не пытался отговориться?
Судьбы нас ждут, прогибаясь под ношею непосильной,
Так что не надо ни радоваться, ни сердиться
Слишком, ни обольщаться успехом воли,
Выстрадавшей свое священное право
"Да" или "нет" говорить, позабыв о совести или боли,
Определять, кто помилован будет. Как помнится, это - Варавва.

* * *

Кончающееся лето
Не думает ни о чем.
Скудеют потоки света,
И ветер ожесточен:
Он с ветки сбивает метко
Росы искрометный прах,
Пока еще держит ветка
Все листья в своих руках.
Но гаснет уже зеленый,
Подернуты желтизной
Акации, липы, клены
И плети травы сквозной.
Какое-то помраченье
На сердце. Который год
Забвенья и облегченья
Мне лето не додает.
А я словно жду упорно,
Что в августе сам собой
Тот неотвратимый, черный
Круг даст невозможный сбой.

* * *

Вот водомерка скользит по воде -
Здесь в приповерхностном слое,
В ряске, в зеленой ее бороде
Рыбкам пространство жилое.
Так вот и будут в потоках тепла
Спать, размножаться, кормиться.
А глубина, а холодная мгла,
Та, что чуть ниже клубится?
Слой за слоями - до самого дна -
Непроницаемей, гуще.
И хорошо, что тебе не видна
Толща пустая, живущий.
Это потом, когда сам холодней
Станешь придонного ила,
Ниже, все ниже закружишься в ней,
Больше чтоб не отпустила.

* * *

Одной уверенности в том, что можешь, лишь
Захочешь, и достаточно, поверь мне.
Освобожденный, слушая, стоишь,
И все равно кто: серафим ли, Эрмий,
Иной посланец трансцендентных сфер
Сойдет к тебе, не торопясь обратно.
Тут фразы сами просятся в размер,
А мысль дика, остра и всеохватна.
Вот, собственно, и все: лишь на зерно
Горчичное твоей пусть веры хватит -
И сдвинется гора - к звену звено,
И солнце, замирая в небе, рати,
Схватившиеся яро, озарит,
И звук в персты прольется, так что бездна
Откликнется, лишь верь!.. Но делать вид,
Что веришь, бесполезно, бесполезно...

* * *

Гениальность - банальна, нет никакой новизны
С точки зрения содержания: "Жили-были..."
Взять ли Пушкина или Лермонтова. С другой стороны,
Откровения и в Бенедиктове находили.
Истина одна была всегда. Не глупей
Нас Сократ или даже какой-нибудь Марк Аврелий.
И молитв, возносимых к Богу, и эпопей
Столько создано, что непонятны цели
Дальнейшего накопленья свидетельств - все об одном,
Все об одном и том же, настойчиво, страстно, гневно.
Впрочем, если истина - хлеб (а еще, говорят, с вином
Ее сравнивают), она нужна ежедневно.

* * *

Мы так плохо чувствуем время,
Что совсем не приметили, как,
Упираясь столетьями всеми,
Наше тысячелетье во мрак
Неуклонно сползает. И скоро,
Скоро ринется в бездну. Вот-вот
Год последний по счету, который
Ждет нас, тенью одной промелькнет.
Неизменны и ветер, и воды,
И дожди из клубящихся туч,
Только страны уходят, народы,
И язык каждый нежно-текуч.
О, прощайте огни на курганах,
Стали рыцарской блеск боевой,
Крест святой, паруса в океанах,
Паровозов несущихся вой!
С лошадьми распростимся, что потом,
Кровью с нами уж было сжились;
С вечным разумом, с веры оплотом,
С тем, как весело в небо рвались,
И с надеждами, со страстями,
Похороненными под золой,
Под крошащимися костями,
Под звездою померкшею той.
И могли бы, но, слава богу,
Так и не оборвали нить
Жизни, будущему дорогу
Постарались не преградить.
Ну а дальше что? - Будто чаще
Пульс. Как выдержит человек
Устрашающий, предстоящий,
Скрытый новых столетий бег?

* * *

И хорошо, что всех потом сотрет
Нас время. Хорошо и справедливо.
Затем так сладок воздух, камень - тверд,
И тянет свежей сыростью с залива,
Затем и этот день нам дан, затем
Так жалко всех: всех-всех, кто был и будет.
И только Тот, который рядом, нем,
Невидим и незнаем, не осудит.

* * *

То лишь по-настоящему вечно, несокрушимо,
Что обнаружить прямо нельзя, - следы
Только и указуют, что движется мимо, мимо,
Мимо всего без цели и вне среды;
То, что неосязаемо и безвкусно,
Скрыто от слуха, неразличимо для глаз;
То, что само невесомо, но наседает грузно
И постепенно когда-то раздавит нас.
Время! И пребывая в его потоке,
Не застаю никогда его явно здесь.
Только у прошлого или будущего есть сроки
И протяженность какая-то все же есть.
Но не у настоящего. Поэтому с ним, на встречу
Никогда не являющимся, и нельзя ни о чем
Договориться. Вечного времени не замечу,
Мимо идя, ненароком задев плечом.

* * *

Как уныло он преуспевает!
На сограждан смотрит сверху вниз,
Сына за границу отправляет
Отдыхать - Египет и Тунис,
Мерседес купил. Обуревает
Что еще его, какой каприз?
Никакого утоленья нету,
Потому что, например, болит
Сердце или любишь только эту,
Только эту, а она лишь вид
Делает... И хочешь, по секрету:
Как за дверь - к другому норовит.
Ну так как же, жизнь, с тобою дело,
Лживой, изменяющей, иметь?
Все мрачнее дух, дряхлее тело,
И осталась разве только треть
Срока, чтобы сердце захотело
Научиться больше не хотеть.

* * *

Что лед разбить возможно для форели,
Когда она упорна...

Михаил Кузмин

Я тоже верю: лед, когда упорна,
Форель пробьет. Так будет. Но потом,
Потом ведь - ночь. А мерзлой ночью черной
Опять затянет лунку свежим льдом.
Здесь холода такие, здесь такое
Оледененье! Что ему напор
Твоей души, не знающей покоя,
Живого с неживым упрямый спор
И вечного с минутным и текучим?!
Ведь он заранее проигран. Разве ты
Не знаешь? Так и любим, так и мучим
Себя, и боремся, и нарастают льды.
Бессмысленно? - да. Неизбежно? - тоже.
И плоть живая будет в глыбу бить,
Доказывая: вечности дороже
Потребность обреченная любить.

* * *

Пора заканчивать. И кажется, что тень
Ложится на тебя от этой фразы.
Сегодня наш последний летний день
На даче: вещи, разные припасы,
Которые с собою взять должны...
И не обобраны еще кусты калины...
Но там, под суетой, утаены
Такой тоски немотствующей вины,
Что лучше уж ее и не будить.
На небе ярком как назло ни тучки.
Осенний ветерок, смиряя прыть,
Картофельные очищает кучки
От пыли. Просто никогда не мог,
Как та, что глыбой соляной застыла,
Не оглянувшись, перейти порог
И бросить в прошлом все, что было. Было!