* * *

Лёгкой поступью через наши мысли
Время движется всё быстрее в сторону
Тупика, заросшего лебедой, крапивой.
Господи, где ты? Какие скрывают выси
Облик твой? Чему ты подобен? Ворону?
Или облаку? Или вовсе душе красивой?
В тупике только ночь, только звёзды,
Только ржавые рельсы, гнилые шпалы.
Там растит огромные корнеплоды
Зверь загадочный, шестипалый...

* * *

Глина в руках гончара принимает форму
Женского торса, и поёт узкая горловина
О человеке покорном божескому закону.
Скоро великий знаток, изучавший вина,
Распишет бока сосуда, изобразит художник
Пляску чудовища и жертву, звериным воем
Заворожённую. Критский надёжен обжиг –
Не напрасно в Кносе сражался афинский воин.
Не успеют гулкий наполнить кувшин, а в двери
Оружейник римский войдёт и скажет: "Вникни,
Ты – гончар, а дочь моя подобна самой Венере.
Пусть возьмёт Елену в жёны твой старший Никтей!"

* * *

Где автобусное кольцо, за бетонным забором овощебаза.
Разгружал я летом вагоны с помидорами, с виноградом.
Три рубля вагон, и охрана меня задержала всего два раза,
И за кражу два раза меня судили – я буду, я буду гадом.

В остальное время с бомжом Алексашкой мы закалялись –
Для погрузчика на поддоны ящики ставили, как чумные.
Были там ананасы и мандарины, и, не поймёшь, физалис.
И хурма прозрачная – мы в тропики въехали по пустыне.

Миражами казались даже такие дородные кладовщицы.
Пот слепил глаза и пыль от соломы, но успевали к сроку.
А когда нас уволили в межсезонье, то рваные рукавицы
О привольной жизни напоминали, брошенные на полку.

Ночью снились вагоны целые с помидорами, апельсины,
Ананасы, хурма и финики – то, что для нужного человека
Существует в реальности, как телевизоры, как машины,
Как в подвале живущие Алексашка-бомж и поэт-калека.

* * *

Так, словно для человека, паутина судьбы
Плетётся в кружево по ниточке, прихотливо.
Города и люди свободны не более, чем рабы
Агесилая в Пирее, на берегу залива.

То любовь, то стихийное бедствие, то в подвалы
Поведут сограждане, и закричишь под пыткой.
Или так истечёшь ты кровью от раны малой.
Небо сшито непрочно живой, ненадёжной ниткой.

Византия ли, Персия – разница небольшая.
Угрожает повсюду незнатному человеку
То чума, то набеги, то призрак неурожая.
Где спасёшься? В Индию дальше поедешь, в Мекку?

Или просто наймёшься лучником к иноземцам?
Всё равно только смертен и, кроме того, на горе
Наделён беспокойной кровью, горячим сердцем.
Пусть волнуется грозно Тирренское наше море!

Очень скоро, наверно, уйдёшь на торговом судне
От проскрипций подальше, увидишь иную землю.

* * *

Я так люблю всё это: сдвинутые скамейки,
Шумных подростков. Помню, лихо из банки пиво
Пили, смеялись, ели тёплые чебуреки.
В парке. Я знаю точно, как это всё красиво!

Как это всё удачно: яхты, что спят у мола,
Буйство сирени, чайка, тихие сны в трамвае.
Западный ветер. Ветер здесь исполняет соло
На водосточных трубах, тучи сбивает в стаи.

Стаи плывут всё дальше синих небес углами,
Не обещая крупных капель на крышах ритмы.
Город живёт и шепчет разными голосами
В лахтинские просторы Богу свои молитвы.

* * *

Пылью становятся города, пересыхает река.
Чёрная плесень ползёт по жёлтым страницам,
Которых касалась отшельника высохшая рука,
Где на камнях удобно только варанам, птицам,
Змеям, в кольцо свернувшимся, но теперь сюда
Забредает каждый, разыскивая пророка
В небольшой ложбине, где раньше была вода,
Текла, пробивала русло, и прямо у водостока
Белеют кости верблюда, череп его, хребет.
Караван ушёл, уплыл, оставил в песке немного
Пуговиц, черепков кувшинов, позеленевших монет,
Тишину, святость, воспоминания, Бога.

* * *

"Уничтожу!" – женщина кричит наступившему на ногу пьянице.
"Разбомбим!" – говорит президент непокорной республике.
"Киллера найму!" – шутит бизнесмен и пялится
В телевизор, где уже обнаружили труп в реке.

Это инфекция! Да, я понял: это инфекция!
Синдром приобретённого дефицита совести.
Шприцы самолюбия – заражусь, наконец, и я,
Как наркоман, кайфующий под программу "Новости".

Я понял это вчера, выходя на лестницу,
Где соседка сказала: "Сейчас позову милицию!
Отморозок! Бомжатище!" А я подумал: "Чудесницу
Хорошо бы убить, закопать – соблюсти традицию".

Это инфекция! Да, я понял: это инфекция!
Синдром приобретённого дефицита совести.

* * *

Тёплый ветер. Вечерние, розовые облака.
Словно тени на шёлке, качаются камыши.
Меж холмов извивается задумчивая река.
Так живи, так думай, так на земле дыши.

После будет совсем другая, наверно, боль
И другая радость: искал – не нашёл нигде.
Звон цикады, песок на губах и речная соль,
И бегут круги по тёмной, живой воде.

Поплывёшь, забудешь, всё потеряешь, нет,
Улетишь на крыльях в доверчивый небосвод.
Ветер листья ласкает, горний струится свет.
Человек уходит, и птица в кустах поёт.

* * *

Ох, никто не знает утром, доживём ли до вечера.
Феодора плетёт свои бесконечные интриги.
Варвары нахлынули толпами с Востока и Севера,
В Ливии бесчинствует Антала дикий.

Непонятно, чем всё это может закончиться.
Что тебе делать, Велисарий, за кого бороться?
И жена твоя колдунья, ворожея, доносчица,
И солдат возмутил клятвопреступник Стоца.

Сколько хочешь спрашивай – ничего не знаю,
Только крестик могу тебе подарить и ладанку.
Человек проходит по жизни, как долото по краю
Заготовки. В это место удобно падать соблазна яблоку.
Велисарий, буду молиться за всех, я тебе обещаю.

* * *

День переполнен радостью и любовью.
Вечером солнце умрёт у моей постели.
Звёзды печальные скатятся к изголовью.
Ну, почему они счастья не захотели?

Стану я думать об этом печально, долго,
Стану я ставить галочки на страницах
Библии. Вот я прогневаю, знаю, Бога!
Сколько пророков было и проходимцев?

Так удивлюсь я: "Мы-то какие судьи?"
Утром останутся только следы печали.
Снова я буду, и будут повсюду люди
В храме с молитвами, с песнями на вокзале.

* * *

Так вот всегда: обещает, поманит и бросит.
К сыну поехать, как съездить в Тунис или Конго.
Выпустят в поле. Цыганка стоит на откосе:
Пёстрые тряпки, зубов не хватает немного.

Нет, я не верю в судьбу, но поверил цыганке.
"Будешь счастливым!" – сказала и тут же монетку
Ловко схватила, меня проводила к стоянке.
Влез я в автобус, как птица к хозяину в клетку.

К вечеру прибыл. Мой сын не узнал меня вовсе.
Книжки листал и не слушал. А после в дороге
Снова я видел: цыганка стоит на откосе.
Рядом ребёнок сопливый и муж одноногий.

* * *

Что ты смотришь? Проходи мимо, красавица!
Я похож на гнилое яблоко, а ты на розовую айву.

Эта жажда бессмысленная любить,
Словно некий высохший рудимент.
Ах, какая тонкая вьётся нить –
Загляделся и вот: упустил момент.

И безвольно тянешься к нежной той,
Без которой кажется всё теперь
Лишь насмешкой вычурной, пустотой.
Бедный друг мой, не верь ничему, не верь!

Завтра, может быть, эти же ты глаза,
Эти руки, хрупкие как цветы,
Проклянёшь, и всё предсказать нельзя.
Для чего затеял гаданье ты?

Разве мало было других забот,
Разве плохо жил ты один, как перст.
Эта жажда счастья тебя ведёт
Дальше самых печальных загробных мест.

Любишь если, то прочь поезжай, в карая,
Где пройдёт в дороге печаль твоя.

* * *

– Послушай, а ты, почему не выходишь за принца?
– Ах, принцы! Они далеко, и вообще всё неправда.
Я буду одна – у меня это жизненный принцип.
Не надо мне принца, и дворника тоже не надо.

– Ну, вольному воля. А хочешь, тебя познакомлю
С профессором – очень приличный мужчина!
– Иди ты, советчик... Люблю я сантехника Колю,
Хотя алкоголик запойный – такая картина.

– Ну, знаешь, зачем же тебе алкоголик? Пойдём-ка,
Покурим-ка. Выпьем хорошего где-нибудь чаю.
– Ах, разве что кофе, и то забирать мне ребёнка
Из детского садика – буду грубить, обещаю!
– Ну, что же, груби, оплеухи отвешивай звонко.

* * *

То ли время такое, то ли матриархат.
То ли я неудачник, то ли не заслужил внимания.
Пишут почти ежедневно, "ничтожество, – говорят,
"Жизненная позиция, – говорят, – у тебя странная".

Странная позиция – дети, домашний очаг.
Слово такое знают женщины "самостоятельность".
То ли я извращенец, то ли просто дурак,
То ли построить хочется из объятий мост.

По мосту не поедут безупречные владельцы авто.
По мосту пойдут любящие других без памяти,
Кутаясь на ходу в доперестроечные пальто.
То ли мужчины, то ли женщины, то ли существа,
Которых не знаете.

* * *

"Искусство существует для того,
Чтоб девушек склонять к интимной жизни", –
Сказала мне знакомая. Но спорить
Я попытался: "Катя, как же так?
И я тебя склонил к чему-то или
Моё искусство – только ремесло?"
Но Катя ничего не отвечала –
Она уже пыталась дозвониться
До рыжего художника и фата,
Для целей, о которых умолчал бы
Внимательный читатель, называя
"Порывами души" попытки Кати.

* * *

Я слышал, как луч постучал в окно,
Прополз по стене и упал на стол.
Понятно, что луч позабыл давно,
Зачем и куда по делам пришёл.

Он влез по стакану, отпил воды.
Потом ослепил, на диван прилёг.
Казалось, что нет никакой беды –
Я книгу держал, но не видел строк

О Боге, о разных его делах.
А луч фотографию взял твою.
Откуда берутся любовь и страх?
Я просто, как небо, тебя люблю.

* * *

День, как всегда, начинается с тишины.
Катер стоит у причала – по чьей вине?
Мне неизвестно, и нет никакой вины
За человеком, отдавшим себя волне.
Затарахтит и закашляется мотор.
Мимо потянутся низкие берега,
Прямо с разбега ныряющие в простор
Моря, где, словно работы Мане, Дега,
Дымку и синеву отражает в кольце опал,
Тот, что на пальце сидящего у руля.
Что же добавишь к тому, что уже сказал?
Море волнуется, вздрагивает земля.

* * *

Так начинается день рождения и ещё сюрприз:
Начальнику караула сегодня приснились черти.
Поэтому заключённых выводят во дворик из
Камер, где скука страшнее грядущей смерти.

Дворик засыпан снегом. Стена с колючкой. Мороз.
Ходим кругами ровно, сложив за спиною руки.
Мне девятнадцать лет и нужно потрогать нос,
Но боевые у часовых и, к тому же, все они суки.

Смена постов – наконец-то. Теперь поведут назад.
Чурка из общей камеры шепчет: "А хочешь, завтра
Двух караульных кончим. А дома вишнёвый сад
И сестра-красавица. Познакомлю, зовут Рената".

Поздно. Уводят. Клубами окутывается дверь.
Хлопает позади, а впереди могла бы, кто знает,
Целая молодость... Но я заключённый, зверь –
В камеру водворяют. Решётка, потом вторая.

Шахматы из черняшки. Крики: "Даёшь минет!"
Запах баланды, кала и плесени. Гауптвахта.
Утро. Нары уже подняли. Побегов сегодня нет.
Параша в углу похожа на гильзу от автомата.

* * *

Девочка, мне сегодня радует сердце твоя причёска.
Пусть она похожа на свирепые волны у мыса Горн,
О любви не стоит гадать ни по зеркалу, ни на капле воска:
Разве смысл жизни в том, что каждый в тебя влюблён?

Только вдумайся, Солнышко, Троя однажды пала,
Вавилон великий разрушили, чтобы за всё потом
Ни одна душа, живая ли, мёртвая, вовсе не отвечала.
Впереди легиона, значит, стоит ходить с мечом!

Послушай, девочка, ты такая хорошая домохозяйка.
Ты отлично знаешь, как приготовить картофель фри,
Как успокоить сына под вечер: "усни, мой зайка!"
Милая, лишь о смысле жизни вовсе не говори.

* * *

Маршировали узбеки, синие от мороза так,
Что походили на неких пришельцев из кинофильма.
"Пойте берёзки", – скомандовал им ефрейтор. Он был дурак.
Но кроме того, принял на грудь антифриз обильно.
"Россыя, лубимая моя, радные бэрёзки таполя!"
Двадцать охрипших глоток давилось проклятой песней,
И пар валил изо рта. И я пел тоже. Рота на ужин шла.
"Замон, визни замон!" – это казалось куда интересней.
После в наряде всю ночь я стоял, мыл полы, повторял:
"Баланды сегодня поели, а завтра сквозь вой метели!"
Узбеки на койках ворочались и храпели.

* * *

На улице дождь. На будильнике пять
Утра или ночи. Не спится и вряд ли
Научишься ровно, спокойно дышать.
По стёклам ползут осторожные капли,

Сливаются в струйки, почти в ручейки.
Волнуешься, свет зажигаешь, вставая.
Надеешься слышать, всему вопреки,
Хотя бы на улице дребезг трамвая!

Лишь тьма без просвета в холодном окне.
Подумаешь: "Кто же я в жизни, с которой
Никак не расстаться?" И здесь в тишине
Закрыть эту тьму собираешься шторой.

Четыре строфы о любви, о дожде
Ты пишешь, и лампа, листы освещая,
Напомнить готова, что всё же везде,
Повсюду смертельная жизнь дорогая.

* * *

Пропадут все партии со временем навсегда,
Как сошли на нет божественные Антонины.
Рим разрушат, разрушат и прочие города,
Арки, водопроводы, цирки, храмы, плотины.

Последуют эпидемии победительницы чумы,
Процессы над ведьмами, рыцарские турниры.
Выйдут потомки странные из вековечной тьмы,
И уйдут, построив обогреваемые сортиры.

Время и ветер сделают своё дело не хуже рук
Варваров и чреды бессовестных поколений,
И тогда останется только щемящий далёкий звук
Римской суровой речи – десятка два сочинений.

* * *

Как душа перед богом является вся нагая,
Так любимая часто без платья мне снится ночью.
Просыпаюсь и думаю: "Господи, если кончу,
То поститься придётся и каяться, вспоминая".

Утром всё позабудется: вздорные эти страхи.
Удивлюсь я: "И что это? Что же со мною было?
Эко я кулаками размахивать после драки!"
Туалетное пахнет приятно цветное мыло.

Помню, было такое всегда у моей любимой,
Розоватое, пенилось в милых изгибах тела.
Помню, что говорила: " Хочешь, я половиной
Буду твоей?" Не будет. Не очень-то и хотела.

* * *

Всё меняется: облаков очертания, горы,
Пересыхают реки, цветы увядают, старятся люди,
Рассыпаются свитки Корана, Библии, Торы,
О любом забывают невероятном чуде.

Что же делать бедному человеку, в какой беседе
Отвести свою душу? Всё проходит бесследно в мире,
Где повсюду скрещение разящей стали, меди.
За царей бессмертие, безумие погибают четыре
Части света: Персия, Рим и кочующие соседи.

Человек приходит в мир нагим и уходит не лучше,
Всё, что может знать, уносит в долину иного края.
Волны катятся в море, ветер летит над сушей,
Солнце восходит, заходит, и звёзды молчат, мерцая.

* * *

Ты – это волосы, ты – это губы, глаза?
Что мне известно, в сущности, о тебе?
Помнишь, на даче ночью была гроза,
Ветер свистел надрывно, гудел в трубе.

Что мы тогда болтали – не помню, нет.
Может быть, просто слушали шум дождя,
Шорох на крыше, глядя на тусклый свет
Лампы, и чайник, верно, ворчал тогда.

Не было смысла спрашивать, кто из нас
Больше любим, но волосы, губы – всё,
Всё воплотилось: даже движенья глаз,
Рук осторожных... Зная твоё лицо,

Знаю, быть может, бездны твоей души,
Как узнаёт охотник знакомый след
Верной добычи в еловой, седой глуши.
И потому, что большего счастья нет,

Я целовал колени, копну волос,
Руки твои... На даче была гроза,
Цепью гремел под окнами мокрый пёс.
Вспышки, раскаты... и счастье глаза в глаза.

* * *

Сципион подарил мальчику золотое кольцо, тунику... и отпустил его...

Тит Ливий

Ну, что, Сципион, вот и наша опять взяла!
Пуниец устал, нумидийские всадники все разбиты.
Победа. Сенатом будут отмечены за дела
В бою показавшие мужество доблестные квириты.

А впрочем, какая разница: Рим или Карфаген?
Ты слишком самонадеян и слишком золото любишь.
Время даёт раскаянье на убитых тобой в обмен,
И смущённый Гелиос ослабил слишком тугую упряжь.

Золотые спицы сверкают и огненные ступицы.
Сципион, и ты побеждён бесконечностью этой скачки.
Всегда остаётся оракул – тайна полёта птицы,
Потёмки скорбной твоей души – нумидийский мальчик.

* * *

Мы шли через горы к озеру, где в ущельях ветер поёт,
Где прозрачную воду хариус рассекает, как белый луч.
На склоне лежал нетронутым снежников рыхлый лёд,
И рушились водопады с тёмных гранитных круч.

А мы поднимались выше уже из последних сил.
Как призрак, туман клубился. Стекала его рука
С вершины в ущелье – белый, весь шевелился, жил.
Но вдруг налетевший ветер погнал на юг облака.

Вокруг вырастали в дымке горы. Хотелось петь,
Кричать, улыбаться, плакать и добывать тантал!
Сказал товарищ: "А знаешь, нельзя теперь и на треть
Жить, как прежде я маялся, крутился, деньги считал".

Сказал и проверил компас, и, словно бы серафим,
На землю взглянул, откуда мы тропами лопарей
Взошли по Нинчурту к небу, где серебром сухим
Находит ложбинки ягель в грудах сырых камней.

Июльское солнце плавило снежников рыхлый лёд,
И рушились водопады с тёмных гранитных круч.
Мы шли через горы к озеру, где в ущельях ветер поёт,
Где прозрачную воду хариус рассекает, как белый луч.

* * *

То есть всё происходит не то чтоб здесь,
На Земле, но, скорее, в пространстве – там,
Где мерцают созвездия. Занавесь
Даже вовсе шторой – всё небо храм.

Я спросил бы доктора: дело в чём?
Да никто не знает. Горячка, бред,
Наваждение. Космос подпёр плечом
Эльсинорский знакомый, что твой студент.

В каждом городе место найдёшь ему,
Оставляя старый один вопрос
Без ответа. И город плывёт во тьму,
Как Родосский разрушившийся колосс.

* * *

Вся дрожит, как словно бы замёрзла.
Золотой браслет роняет: "Чья ты?
Ты троянка?" Брошенные вёсла,
Под ногами крепкие канаты.

Нежный свет в глазах и близко губы,
И рука скользит всё ниже, ниже...
"Кто же ты? Печальной ты Гекубы
Вестница, я знаю. Говори же!"

"Не надейся, не скажу. Надежды
Привели напрасно к нам Елену".
Дышит часто, скинула одежды,
Как морскую стряхивают пену.

* * *

В начале февраля пришла весна.
Грязь потекла по улицам. Деревья
Проснулись. Но с любителем вина
Я, прошлому январскому не веря,
Держу пари опасное: на лёд
Он выйдет и провалится по пояс.
А если не провалится, берёт
С меня шампанским. Так, не беспокоясь,
Мы выясним, кто больше реалист.
Но, что это? Уже ни льда, ни снега,
Ни февраля. И птичий гвалт, и свист,
И оба мы, как дети туарега,
На солнце смотрим, видим, что пора
Жить продолжать, не больше и не меньше.
Мы в будущее верить мастера,
Да и вообще, легко смотреть на вещи.

* * *

Любимая, ну вот, ты, наконец, пришла.
Теперь на целый час останемся вдвоём.
Позволь, я помогу: в прихожей теснота.
На тумбочку садись, не думай ни о чём.

Сапожки расстегну. Ты – мой в окошке свет.
Все пальчики в руках согрею, разотру
И стану целовать. Мне горя горше нет,
Что ты замёрзла там, на северном ветру.

А через час, увы, не очень мир хорош,
По снегу, сквозь метель к законному врагу
Домой стирать бельё пойдёшь, пойдёшь, пойдёшь...
И чем же я помочь ещё тебе могу?

* * *

Как зимний комар сумасшедший,
По комнате кружится с тортом
Елена, роняя то вещи,
То стулья с велюром потёртым.

То плачет она, то смеётся,
И праздник ей нужен, и траур,
А в окнах осеннее солнце
Похоже на греческий мрамор.

Елена стоит и гадает:
"Сегодня? Нет, может быть, завтра?"
Да, завтра, как бедная Скарлет,
Она унесётся. Расплата
За то, что комарик летает.

* * *

Приди за мной, как смерть в урочный час!
Раскрой свои объятия для встречи.
Ты страшная – чернеют ямы глаз,
Как осенью овраг в дождливый вечер,
Как тень, что выползает из угла,
Когда неясно кто мы, что мы, где мы.
Любимая, похоже, не могла
Ты выбрать год и час обыкновенный.

* * *

Откуда любовь? Из немой пелены, темноты!
Вот так появляется ночью последний трамвай.
Ты лёгкая будешь, как первенца сны, как листы
Блокнота, где адрес – пожалуйста, не забывай.

Растает снежок от вагонного сна и тепла.
И ты улыбнёшься, и будешь ты точно такой,
Какой представляешься: змейкой на глади стекла –
Слегка подышал и горячей коснулся рукой.

И стало всё ясно: бегущие слева огни
И справа решётка, за ней запорошенный сад...
О радость на годы и счастье на долгие дни!
Куда-то мы едем, и всё говорим невпопад...

* * *

В ладони лицо твоё ласково взять,
В глаза заглянуть так внимательно, тихо...
Но это потом, а пока что опять
Мы кружим по городу – странная прихоть –
По листьям и лужам...Мы кружим, мы кружим:
Садовая – Невский – Михайловский весь...
Сырая скамейка – немыслимо сесть!
Зайдём же в кафе. Утешенье устроим.
Пирожное будешь? А знаешь ли, в честь
Твою бы романы писал я... Обоим
Нам нужно... Ах, что же нам нужно, Бог весть!
В глаза заглянуть наслажденье такое!
В ладони лицо твоё нежно принять.

* * *

Ане

Тебя, словно купол небесный и синий,
Как дар получил я, как высшую милость.

Зальётся душа проливными дождями
От нежности летней, от сумрачных песен
О жизни-торговке с кривыми речами...
Да я тебе, Аня, не тем интересен.

Я только скажу тебе, как я печалюсь
О том, что без слов невозможно сказаться.
Поставить бы точку, как ставится парус,
И лодка любовная, вроде баркаса,

Помчится с тобою, со мною на скалы,
На чёрные рифы сомнений, где волны
Кипят и пловец погибает усталый...
Но сердце в груди, словно молот огромный

Куёт невозможное счастье обоим,
И я за непрочную лодку спокоен.

* * *

"Блин, повезло этим бабам, – говорил мой друг, –
Трахаются, рожают и никаких забот".
Друг в одиночестве жил – не отец, не супруг.
Кто эти дебри взаимных обид разберёт?
Разве что я, но Андрей, отходя ко сну,
Звонил, говорил, что пора завести жену.
По выходным он шёл в ресторан кутить
С хорошенькой девочкой, которая не дала ему.
Из платьица у неё Андрей выдёргивал нить
И целовал, целовал тончайшую, доступную просто так.
А ведь он-то думал, что никого, никогда... слабак!
Впрочем, я и сам-то, признаюсь, не без греха.

* * *

Нет никакого смысла в словах или в точных числах.
Белые орхидеи, голубые левкои – благоухание сада,
Акация, розы, мелкий бисер вечерней росы на листьях.
На деревянном столике бутылка шипучего лимонада.
Рядом лежат ключи. Дом ещё достаточно крепкий.
Словно в старом вине корица, скрип дощатых ступенек.
Прохладно. Белые кролики притихли в железной клетке.
Слева, закончив шитьё, разглядывая озёрный берег,
На скамейке женщина отчитывает за прыть ребёнка,
В косметичке ищет кисточку, пудру, набор для грима.
Вот и всё, что нужно душе – Библия и фотоплёнка
В старой мыльнице, да и та не очень-то незаменима.

* * *

Как набросок беглый редактируешь долго-долго,
Так и дворником нужно работать годами, чтобы
Ощутить возможную грозную близость бога, –
Ты очистил землю от мусора, пыли, злобы,
От своей гордыни. И значит, на мир без боли
Ты спокойно смотришь: мир не хорош, но дворник
Может всё изменить – на лёд набросает соли,
На скамейке оставит бомжу заводной джин-тоник,
Деревянной лопатой снежные сложит кучи,
Вытрет потную шею и скажет себе: "Ну что же,
Ты, как мог, потрудился. Мчатся по небу тучи,
Опирается крепко на обе ноги прохожий".

* * *

С деревянной горки, на портфеле
Съехали, отчаянно крича.
Разве мы плохого захотели –
Гриппа и таблеток, и врача?

Вот придёт и скажет: "Позабыли?
Сколько лет вам, Господи прости?"
А в лицо потоки снежной пыли,
И снежок рассыпчатый в горсти.

Отряхнулись очень аккуратно,
Всё на месте – руки, голова,
На лице пылающие пятна...
Повторяем славные слова:
"Всё проходит. Скоро ли обратно?"

* * *

День такой сырой и холодный слишком,
Слишком он холодный для встреч и писем.
Отдаю теперь предпочтенье книжкам:
Перевалам Тавра, альпийским высям.

Вавилонским башням и римской силе,
И стихам – тем более, поражённый,
Задержусь под пологом снежной пыли
У барочной выщербленной колонны.

Никого на свете. Лишь мусор гонит
Ветер зимний к набережной, и, злые,
На мосту замерзли из бронзы кони...
Вот и всё. И жить хорошо в России.

* * *

Разве к небу не мчали когда-то меня качели?
Я родился разве сразу гордым, седым и старым?
Или так стремительно все события пролетели –
Выжгли всё из памяти, словно лесным пожаром.

Помню только ясно: бычки собирал у сквера.
Не курить хотел, а устроить большую бучу.
И была согласна подружка по школе, Вера,
На любую выходку, самую злую, сучью.

Где гуляет сегодня? Где и какие целует губы?
Я припас для неё табак из Гаваны, крепкий.
Ведь и курит, и, может, красивые носит шубы...
Я пишу об этом, сидя на сломанной табуретке.
За окном сверкают огнями ночные клубы.

Растворяю в стакане гуманитарный сахар,
Скромный жид российский – вечный солдат и пахарь.

* * *

Перебрался бы жить на небо, да не пускают грехи.
Называй меня как хочешь за это, прохожий человек.
Хочешь, я тебе почитаю умопомрачительные стихи
Про крик совы в ночи, когда тени зарываются в снег?

Только ты не спрашивай меня, какие такие грехи тяготят?
Я и сам не знаю, может паразит я и зловредный упырь
В этом городе, где каждому поперёк души болота и снегопад.
Почитай, прохожий, для верности молитву господнюю и Псалтырь.

А когда домой придёшь, посиди у телевизора, покури,
Пошепчи любовнице: "Шуры-муры, ласточка, I love you".
Это всё кино, прохожий, кино. Выключи телевизор, я тебе говорю.
Слышишь, лес ночной расшумелся, разволновался,
И подкрадываются упыри.

* * *

Неужели это тоже всё однажды куда-то исчезнет:
Сон тревожный, жаркий, тяжёлая мыслей поступь
И, с откоса летящее, ближе к раскрытой бездне
Сердце. Звёздная так и сверкает россыпь.

И луна белеет за облаком. А зачем вот эта
Цепь событий с горькой заботой о том, что если
Навсегда уходишь, то остаётся полоска света,
Небольшая полоска в комнате на столе и кресле.

О, я знаю, знаю, что надо старательно научиться
Не боятся того бесконечного, душного коридора.
Да и может, я не боюсь, но сердце моё, как птица,
Всё кричит и мечется, и ни за что не желает скоро
В путь обратный само по доброй воле пуститься.

* * *

Не сердиться, корвалол принимать, за детей бояться,
Переваривать ложь, вечерами о главном думать.
Вот, однажды, дождёмся смертного бессмертного часа –
Никакого волнения, суеты, никакого шума.

А пока головные боли, тяжесть в ногах, усталость,
А пока лишь осень, обещания включить отопленье.
И цветы на окне завяли – какая жалость;
И вообще, понедельник, и где оно, блаженное воскресенье?

Впрочем, все мы будем счастливы очень скоро,
Скоро с моря прилетит ветер, забросает снегом
Фонари, деревья, площади, город.
Как легко и трудно быть просто хорошим человеком!

* * *

В холодной дворницкой до самого рассвета
На ящике лежу, как мощи в тёмной раке.
Всё гаснет: звёзды и хвостатая комета.
Я поднимаюсь и в неизъяснимом страхе
Скорей с гвоздя снимаю грязную спецовку,
Беру метлу, иду на людный перекрёсток
Мести всю шелуху, окурки, упаковку,
Листву, плевки, обрывки писем и обёрток.
Работы много. Я, тележку нагружая,
Как пишут книгу или создают картину,
Метлой творю покой, пока летит большая
Комета катастроф, сгорев наполовину.
Пусть улыбаются прохожие сегодня:
О да, Земля прекрасна и душа свободна!

* * *

Разве жить бесполезно? Поскольку ответа нет,
Опирайся на веру и вдумчивый поиск, но
Лишь почти нестерпимо яркий небесный свет,
В тёмной комнате душу спасает. Смотри в окно –
Там, за шторами, осень с глазами седой совы.
Всё – сплошная сумятица, слякоть и листопад.
И касается ветер лысеющей головы,
Совершенно больной и кивающей невпопад.
Вот поэтому хочется перечитать Дюма,
От вопросов избавиться вечером на часок,
На другой. Ни тюрьма не страшна, ни уже сума,
И не нужен Монтень, приглашающий на урок.

* * *

Что своего припомнится: картофель,
Хлеб "Арнаутский", водка или воздух?
Конфеты "Мишка", азиатский профиль,
Гадание вечернее на звёздах?
Всё это наше. Бросишься в китайский
Непрочный быт – по ящику кошмары,
И слёзы, и стенания, и ласки...
Ты, человек совсем ещё не старый,
Подумаешь с тоской, что не способен
Ты отличить Шанхай от Петербурга,
Бревна в глазу от сора и соломин,
И жулика от славы Демиурга.

* * *

Как течение лодку бросает на камень,
На стремнине порожистой корпус ломает,
Так на мир опускается холод и темень –
Ничего гармоничного – ролик про Тайд,

Про систему очистки воды, папиросы,
Про матрасы, про средства сжигания жира.
Но сугроб, где ночуют в буран эскимосы
По сравнению с этим – уют и квартира.

По сравнению с этим безумие – праздник.
Не достанется денег, так будешь несчастен.
Я могу только выдумать дождь, коноплянник,
Лес еловый, смущённый осенним ненастьем.

Или озеро светлое, дол с перелеском –
У природы всего-то подарков немного...
Зачеркнуть бы страницу с пугающим текстом,
Где петляет душа, как лесная дорога.

* * *

У пяти знаменитых почти непорочных углов
В десять лет я был старым, я знал, почему застонала
Среди ночи с отцом возлежавшая. И нездоров
Я бывал, вожделея, и плакал потом, уколов
На уроке соседку булавкой за то, что сказала:
"Ты влюбился в кого-то?" Да, главное – мать, не отец.
У неё и заколки так пахли, что я содрогался,
Находя их на полке, и млел потому, наконец,
Что ещё находил я резиновых пару колец
Рядом с теми заколками. Так что злодеем казался
Я себе, дожидаясь ночами, когда тишину
Скрип нарушит сакральный. Меня ужасало, поверьте,
Что на утро не мать я встречал, а почти что жену.
Представлялось неясным, как терпит она эту тьму,
Этот шорох ночной и страдания. Как отличить их от смерти?

* * *

Вот какая вещь интересная, эта правда жизни:
Сколько ей ни молишься, всё равно припрячет
Всю живую воду нужную, но мёртвой брызнет.
Две недели уже холодная, только нет горячей.

Ни помыться толком, ни в тазике постираться.
И никто не знает, включая мастера на участке,
В чём же дело и сколько нам дожидаться часа
Подключения в доброй, наверно, восточной сказке?

Вот придут сантехники, выпьют вина и водки,
Заберут все деньги, ребят совсем непослушных.
Так и будем зимой молиться, перебирая чётки:
"Сохрани нас, Господи, холодные наши души!"

* * *

Он умер бы с улыбкой, но пока
Из грязной урны выгребал бумагу,
Бубнил под нос: "Уважьте старика!
Два ордена "Звезды" и "За отвагу"".

Нашёл пакет. Запачкалось пальто.
В пакете хлеб. Ещё лежали рядом
Бутылки. Подобрал, ворчал: "Ну, что?
Раз пиво пьёшь – командуешь парадом!"

Потом ушёл, и, шаркая, проник
На станцию метро, стоял с коробкой
Из-под пирожных. Подошёл шутник,
Ударил и, как нож китайский с кнопкой,
Старик сложился вдвое в тот же миг.

* * *

Люди, вечно глотающие
                            аспирин, водку и унижения.
Люди, у которых нет
                            ничего, кроме надежды,
Да и та похожа, скорее,
                          на солдата Соединённых Штатов...

Во всех домах стоят стальные двери
И лязгают задвижки и крюки.
Не подавай, прохожий, мне руки –
Есть подозрение, что люди – это звери
Со злобным огоньком в провалах глаз.
Ты у двери, прохожий, битый час!
Запомни, наконец, какие кнопки!
Мы, словно грызуны в одной коробке,
И бог проводит опыты на нас.

* * *

За стол новогодний садимся и слышим:
Под полом хихикают сытые мыши.

Эта жизнь, эти крики сплошные
У соседей за стенкой: "Ты, сука,
Я ж тебе отдавал отпускные...".
Помолчали бы! Смертная скука!

Всё одно: и никак не уймутся!
Всё одно: их терзают мученья –
Кто разбил с розмаринами блюдца?
Кто же съел половинку печенья?

Каждый раз повторяются тексты,
Наизусть всё известно: "Козёл ты,
Я ж купила букет для невесты...".
Не молчат. Всё кричат, идиоты.

* * *

В человеческой каше на улице пыльной,
Дети рядом смеялись. Я шёл, замечая
Стены в трещинах, фикус, окошко с гардиной.
За гардиной графин и коробочку чая.
Все такие забытые, милые вещи,
Все такие домашние, сладкие звуки,
Все известны мне были когда-то не меньше
Чем другим, а теперь я рассматривал руки
У блондинок на улице, чтобы хоть кольца
Замечать обручальные. Вдруг золотое
Мне сверкнуло. Я шёл, как бродяга, пропойца,
Вслед за женщиной. Мысли о счастье, покое
Были, словно бы госпиталь для добровольца,
На войне получившего пулю под сердце.

* * *

Первый крик младенца под небом высоким,
Словно сход лавины в горном ущелье.
Дар прекрасный – сознание в слабом теле,
Жизни трепетной чистые кровотоки.

Она не желает внуков – хватает сына.
Сын под контролем. Тем более, что придурок.
Угол ему за шкафом – в углу картина:
Грозный сыночка... А он, идиот: "Культура!"
Пишет ночами – лучше бы застрелился.
Сколько мороки – квартира ведь не большая.
А риса съедает, Господи, сколько риса!
Нет, в самом деле, она ведь почти святая!
Она стирает бельё на машине "Вятка".
Она телевизор смотрит одновременно.
Овощи режет комбайн, отжимает насадка...
Пятая серия – кончили бизнесмена.

* * *

Есть под кожей хорошее и живое тепло.
Я скажу тебе: "Радуйся и ходи по земле!"
Покрывается инеем в тёмной раме стекло,
Всё готово для праздника и салат оливье.

Ты теперь становишься похожим на антикварный портрет.
На столе стоит бутылка пустая – не помнишь, пили мускат
Или было это красное полусладкое, говорили бред
Или всё, что в случае дня рождения хозяину говорят.
Разбирали пальто в прихожей, расходились. И вот – один,
И пора подумать о жизни, посуду собрать, помыть,
Вилки, ложки спрятать. Конфетти валяется, серпантин...
Почему-то чувствуешь за себя мучительный стыд.
Только думаешь, утешаясь: "Могу, с другой стороны,
Жить, как два на два перемножить, и всё понять:
Что поёт метель на улице, сколько дней до весны".
Посиди, послушай, как тикают часики со стены –
Твоего терпения безостановочный автомат.

* * *

Хозяйка квартиры требует в супе мяса.
У неё паралич, диабет и делает под себя.
Ребёнок мой болен, бог знает чем, опасно.
Кошка повсюду гадит, обои со стен скобля.

Вот она стоит со свечкой, ни жива, ни мертва,
Педагог, юрист, а возможно, и секретарша.
Шепчет, шепчет о чём-то – не разобрать слова,
И кадилом священник возбуждённо машет.

"Аллилуйя! Аллилуйя! Воистину воскрес!"
Года три осталось, а дальше рожать не будет.
Опреснок берёт и второй нужен ей позарез,
Чтобы всё исполнилось. Много лежит на блюде.

И всего-то просит, просит, Господи, мужика!
Но ведь как поможешь, если в необходимой
Для того квартире бабка, бабка ещё крепка.
Бабки бывают румяные, что твои апельсины.

Да ещё какие! Внуков переживут как раз.
"Господи, прибери!" – нашёптывает девица.
Чёрный дым отечества содержит угарный газ.
Опресноком по случаю можно и подавиться.

* * *

Вот и было в этом году много всяких историй:
То трудился, то слали подальше, то был ограблен.
Был директор у нас хороший парень Григорий,
Научил меня широко улыбаться, хотя, блин,
Он костюмчик носил – писк современной моды,
Он ходил в казино, в баре пива он выпил море.
Говорил, что работают нынче даром одни уроды,
Не платил никому зарплату – было такое горе,
Да закончилось чёрт его знает чем. Не увидев света,
В одночасье уволен был кем-то Григорий бедный.
А ведь он здоровый малый. Больше того, поэта,
Он меня любил называть жидовской мордой. Пеной
Подавился Григорий пивной на одну минуту
От приказа сверху, а я живу себе, как могу, но знаю,
Что из пива можно тоже сделать свою цикуту,
Из работы – в пустыне евреев поход к Синаю.

* * *

Что латинскому воину нужно? Вина и пищи.
Так античные статуи рыцари расплавляли
На монеты и слитки. Но всей дорогой добычи
На пиры не хватало. И силой разящей стали

Благородные рыцари взяли Константинополь.
Так и мы получили культуру Европы даром.
Так сосед равнодушно меня по плечу похлопал:
"Ты каким же торгуешь, приятель, теперь товаром?"

"Я торгую табличками, типа "кассир", "бухгалтер".
Это стиль выживания – время тому причиной".
А сосед улыбнулся: "Я вижу, ты тоже мастер
Деньги делать. Ну что же, давай, становись мужчиной!"

Что-то там он ещё говорил. Я не слушал, думал:
"Если всё же бульварный и мне написать романчик?"
На площадку я вышел и плюнул зачем-то в угол.
Не мужчина я всё же, а греческий, видно, мальчик.

* * *

Осенью в парке бессмертие воображая,
Как-то невольно дойдёшь до нервической дрожи.
Пусть и судьба нас не учит, я знаю, чужая.
Да и своя ничему нас не учит, но всё же:
Жизнь забирает своё. Не могу без печали
Я наблюдать, как на бронзовых смотрят поэтов
Дети, прохожие, нищие – все ожидали
Счастья. Зима начинается, кончилось лето.
Вот и стою весь прохваченный ветром и веком,
И понимаю, какая нам доля досталась.
Падают листья, земля покрывается снегом,
И ничему нас не учат печаль и усталость...

* * *

И пока опьяняют этих безумцев крики,
Стены города рухнут. Сивилла всегда права:
"На развалинах Авентина поднимется тишь-трава,
Вырастут ягоды сладкие кладбищенской земляники".

Мы – ветераны великой отечественной перестройки,
Требуем предоставления разнообразных льгот.
Прежде всего: сократить слишком большие сроки
Жизни шиворот навыворот или задом наперёд.

Для этого предлагаем бесплатно выдавать верёвку,
Мыло, а также инструкцию на английском языке.
Требуем сразу импортную из лавсана экипировку –
Костюм цвета хаки, армейские ботинки на каблуке.

Кроме того, желательно указанную шизофрению
Считать национальным характером. И чтобы нам
В дом умалишённых превратить поле битвы – Россию,
Приказываем всем забраться на крыши и петь:
"Ой, мама, шика дам".

* * *

...я не более зряч, чем Назонов Калхас.

И. Бродский

Тирренское море, туристы, сады и стада,
Вино сицилийское, рыцарский добрый роман.
Флоренция видит прозрачное небо, когда
Плывёт Петербург по Ижорской земле в Магадан.

Зато у него ничего очевидного нет.
А там, где свои вавилонские башни вознёс
Почти к небесам обезумевший Новый тот Свет,
Отверженный Калхас, как брошенный старился пёс.

"Прощай, Азеопа!" – он гордо и прямо сказал, –
Ты будешь Европой, когда перестанешь учить
Безвестности, смерти, поездкам на лесолповал..."
Вино сицилийское, шерсти из Аргоса нить...

Плывёт Петербург по Ижорской земле в Магадан.

* * *

Руки рабов и дерзость правителей возводят город.
Город медленно разрушают время, вода и ветер.
Бог посылает засуху, наводнения, врагов и голод,
И никто за ущерб такой головой не в ответе.

Лишь одни поэты ищут крупицу смысла в полёте
Стрелы, птицы, времени, в перемене погоды,
Спрашивают правителей: "Для чего вы живёте?
Для чего рождаются и потом исчезают народы?"

Нет ответа ни у царя, ни у пифии, ни у солдата,
Неизвестно ни в Риме, ни в Сардах, ни в Карфагене.
И душа поэта в измене здравому смыслу не виновата.
Точит берег афинский море в роскошной пене.

* * *

Спит Иаков. Пустыня холодным покоем дышит.
Рассыпаются звёзды из глубины вселенной.
Тихо-тихо. Только ящерица бежит по крыше.
Только плачет Рахиль от горечи непомерной:

"Боже, Боже, когда наградишь ты сыном?"
Нет ответа. Слышно: овцы заблеяли у колодца.
Скоро утро, скоро сестра побежит с кувшином.
То замрёт занавеска, то сызнова всколыхнётся.
Спит Иаков, младенцы спят – Симеон с Рувимом.

Занавеску у входа порывом поднимет ветра:
"О, скажи мне только, что тебе, Боже, надо?
Я построю тебе дворец из ливанского кедра,
Серебра и слоновой кости, золота и смарагдов..."

Вот и утро. Слышно: овцы заблеяли у колодца.
Сквозь недвижную занавеску луч проникает солнца.

* * *

Ветер, поющий в кронах о глубине и смысле
Неба, надежды нашей, самой прекрасной цели,
Ветер шумит над миром, где высоко повисли,
Словно призы, мерцая выше замшелых елей,

Арктур и Мицар, дальше Альдебаран и Регул,
Дальше Антарес, Вега... Есть у людей обычай
В трудную пору жизни вслух обращаться к небу,
Как у волков, что ночью, бросив куски добычи,

Воют в тоске на звёзды. Ветер вершины сосен
Треплет и наполняет воздух тревожным гулом.
Мы так боимся Бога, что с придыханьем просим,
Чтобы на небе вечно яростным караулом

Солнце сменяло звёзды, чтобы земное лоно
Вечно рождало злаки, чтобы всегда над ними
В срок проливалась влага, чтобы текли спокойно
Быстрые наши реки, грозные реки жизни.

* * *

Накопить на квартиру, на кресло, на шкаф и кровать.
Не читать ничего – только глянцевый, модный журнал.
Можно жить, как живут. Я казал бы скорей: умирать.
Я бы лучше об этом вообще ничего не сказал.

Я бы лучше поехал туда, где поля и сады
В непролазной глуши деревенской, нетронутой, где
Человеку просторно, где белый туман от воды...
Эту веру мою замешали на чёрной беде.

Получился бетон. Замуруйте в него письмена
Обо всём, что прекрасно на этой несчастной земле.
Выйдет крепкий фундамент, фундамент на все, времена.
Черновик, словно шпатель на кухонном, чистом столе.

* * *
Стихи, написанные на чужой кухне
ночью на обрывке салфетки

Не мощу я дорогу
Шириною в проспект.
Слава Господу Богу,
Что намерений нет,

Ни плохих, ни хороших,
И походка легка
Оттого, что мне грошик
Тяжелей кошелька,

Оттого, что не шутка:
Ветер – только держись.
То и ладно, что жутко,
То и верно, что жизнь.

* * *

Имя твоё пахнет степью,
Кровью воинов и стенами разрушенных городов.
Я люблю твои азиатские глаза,
Похожие на пламя свечи в келье отшельника.
Посмотри на сердце моё, вынутое из груди, –
Оно принадлежало тебе ещё во времена Ахеменидов,
Когда царские лучники поразили упрямого скифа,
Умевшего только править конём и предсказывать ветер.
Тогда ты приказала своему повару
Приготовить сердце с индийскими пряностями
И горькими травами,
Чтобы посмеяться над гостями из Македонии,
Угостив непривычным кушаньем.
Но повар твой был плохим рабом
И хорошим чернокнижником.
Он сварил сердце в смоле ливанского кедра
И в крови семитского младенца,
А потом сжёг, сотворив чудовищные заклинания.
Гости же съели сердце телёнка
И, подивившись персидским обычаям,
Прочитали ультиматум Александра, сына царя Филиппа.
Так и поколебалась власть династии Ахеменидов,
Родился в Вифлееме чудный младенец,
Раскололось человечество на верных и неверных
И залило кровью землю от Рима до полуночных стран.
А сердце моё осталось жить вечно вместе с именем твоим,
Запахом степей и горных долин,
И напевной речью персидских воинов.
Возьми же снова любящее сердце,
Сердце упрямого скифа,
Испорченное семитской кровью и смолой ливанского кедра,
Возьми себе на память о нашем прошлом,
Ради счастья в будущем.

* * *

Ты похожа на цветок олеандра,
Когда сидишь вечером в широком кресле
И читаешь мемуары серебряного века.
Сколько лет пронеслось над нашими головами,
Я уже не возьмусь ответить
С точностью беспристрастного наблюдателя.

Нас учили делать зарядку
Под музыку из репродуктора.
Омерзительная школьная форма
Не мешала верить в светлое будущее
И делать махи руками, вроде ветряной мельницы.
Хорошо, что мы тогда ещё не читали Сервантеса.

Ты была примерной ученицей,
А я хотел стать хорошим дворником,
Получить комнату, заработать
На покупку велосипеда и резиновой лодки.
Но никто не знал, куда исчезает лето.
В сентябре мы обменивались впечатлениями:
Ты дружила со всеми кошками в садоводстве
И спала на веранде – в хрустальном дворце.
Мне же нечего было тебе рассказать
О своей взрослой жизни.

Мир прочнее, чем слово,
Но слово прочнее мысли о мире.
Вода мне кажется слаще мёда,
Потому что я знаю вкус лишений,
Вкус голодной зимы, запах чужой земли.
Ты по-прежнему похожа на цветок олеандра.
Ты всё та же, для которой хотел я долго
Переделать мир, но нашёл его переменчивым.
Пусть широкое кресло будет престолом радости.
Тот, кто знает правду, может с тобой смеяться
В комнате, где душа расстанется с телом.
Я немного улучшил язык, на котором о нас расскажут.

...Что у тебя и худого и доброго дома случилось
С тех пор, как странствуешь ты по морям бесприютно-пусттынным.

Гомер. Одиссея.

1.

Ангел мой!
С тех пор, как ты исчез во время шторма,
Я всё время думаю зачем ты оставлял меня на берегу.
Я тоже хотела увидеть, как ныряет золотая рыба
Исполнительница желаний,
Но ты говорил, что не каждому дано смотреть на неё
И не ослепнуть.
Возлюбленный мой, Янсон, ты отец моих детей
И мог бы повременить с такой долгой дорогой.
Как ты велел, я каждый вечер жду тебя на берегу,
Слушая грохот волн, разбивающихся о скалу.
Золотая рыба багрянцем окрашивает облака,
Лодки возвращаются с уловом,
А я только лью слёзы.
Янсон, недавно я забралась ночью в лачугу,
Которую бросила семья моей крёстной Лаймы.
Я зажгла свечу, начертила круг
И шептала старинные заклинания.
Ветер так страшно свистел над крышей,
И стены скрипели и трещали,
Как сырые дрова в хорошем очаге.
Я шептала заклинания три раза,
Но тень твоя так и не появилась.
Только мне показалось,
Что кто-то стоял у меня за спиной
И смеялся деревянным смехом.
Янсон, сегодня я положу это письмо
В толстую пачку, которая хранится в моём сундуке.
Что ещё остаётся твоей бедной Эльзе?

2.

Здравствуй, Эльза!
Много лет прошло с той поры.
Помнишь, как Янсон
Ушёл добывать золотую рыбу на горизонте?
Ты всё также чинишь в посёлке сети,
Варишь детям уху и печёшь лепешки...
Позабудь об этом широкогрудом, неспокойном красавце!
Крабы съели его глаза, на дне покоятся кости.
Море лижет холодный берег и ворочает камни.
Эльза, терпеливая Эльза,
Скоро твои волосы, как чайки станут седыми.
Напрасно Янсон так часто
Смотрел на закат и хотел перебраться в Берген,
Напрасно хотел он стать владельцем лавки
И возить товар на собственной шхуне.
Рыба не исполняет таких желаний,
И к тому же Янсон никогда не умел считать деньги.
Эльза, Эльза,
Сети с каждым годом становятся всё грубее и тяжелее,
Морщинами покрываются твои руки.
Не отказывайся от подарков судьбы!
Стены моего дома из эстонского дуба
И резная кровать слишком широка
Для одного судовладельца!
Три Луны подожду я и два почтовых дилижанса.
Но не больше, Эльза.
Не ходи напрасно на берег,
Не ищи случайный парус на горизонте!
Море не прощает ошибок бедному человеку.
Голубоглазая Эльза, тебе посылаю это письмо
С предложением стать хозяйкой шхуны
И запасов эля в моём подвале.

3.

Эльза,
Ты сегодня в пути.
Наконец-то ты нашла свою судьбу.
Что и говорить, богатство богатству рознь.
Деньги, широкая кровать и дом из эстонского дуба
Не привлекут свободную душу.
Ох, я уже слишком стара,
Чтобы увидеть твоё запоздалое счастье.
Пусть родятся настоящие рыбаки от бергенского поэта.
Я не верю в эти старушечьи сплетни,
Будто он всё время бредит о какой-то истине.
Точно знаю: глаза его смотрят прямо,
И руки, всегда готовые тебя обнять,
Легко вытащат невод, полный норвежской сельди.
Ты сама знаешь, Эльза, что я-то понимаю в этом толк.
Я и петуха умела всегда сама зарезать,
И эля выпить больше других.
Знаешь, девочка,
Пусть уже наступили первые холода,
И почтовые лошади выбились из сил,
Но у тебя впереди жаркий медовый месяц.
Послушайся доброго совета:
Никогда не называй его Янсон.
Зови его Карл, муженёк, ангел мой ненаглядный.
И не позволяй пыли скапливаться по углам.
Более же всего,
Следи, чтобы мясо не подгорало.
И не забывай старую Лайму,
Твою крёстную,
Написавшую это полезное письмо.

4.

Родной мой Карл!
Пишет тебе твоя Эльза.
Скоро ли ты вернёшься в Берген
Попробовать мою стряпню?
Вчера я открыла твою книгу
И удивилась, как крепко в ней сидит каждое слово.
Каждое – словно камень в перстне богатого судовладельца.
Ах, Карл,
Лиственницы в городском парке уже пожелтели,
А ты всё ещё бродишь по Норвегии простым лудильщиком.
Я соскучилась – меня давно никто не называл
Колервикской ведьмочкой,
Рыжей похитительницей сердец!
Но я только маленькая Эльза,
Которая любит своего Карла,
Бывшего рыбака и знаменитого поэта.
Кажется, я жду так долго,
Что даже пироги, приготовленные к приезду Лаймы,
Успели засохнуть, а тебя всё нет и нет.
Знаешь, Карл,
Мне сегодня снился Янсон.
Куртка на нём превратилась в лохмотья
И водоросли опутали посиневшее лицо.
Он был такой страшный,
Что я испугалась и проснулась.
Казалось, летучие мыши летают в комнате,
Но это были только тени от уличного фонаря.
И тогда, представляя твои спокойные глаза,
Полные любви ко всему, что они видят,
Я сразу успокоилась.
Господин мой,
Не зря же ты написал в своей книге,
Что счастье даётся людям,
Принимающим мир таким, какой он есть,
Людям, которые не гоняются за круглой золотой рыбой
Исполняющей глупые желания.
Карл, я знаю, что ты умело управляешься с парусом
И лошадьми правишь не хуже, чем протрезвевший кучер.
Приезжай скорее домой
Рассказать нашему непоседливому Лео
Сказку про золотую рыбу.
Но если ты задержишься, то знай,
Что мне так легко и трудно тебя ждать,
Словно вернулись времена юности
И я – рыжая девушка, пляшущая с кружкой в руке
На чужой свадьбе.

* * *

Мужество – это на кухне утром,
Сделать зарядку, сварить картошку.
Время рассчитано по минутам:
Чистить ботинки, погладить кошку,
Взять распечатку, сказать "простите"
Всем, кто ещё не проснулся в доме.
Случай совсем неплохой учитель –
Нет у него ни алтына, кроме
Старой кастрюли с дешёвой щёткой,
Кошки, ботинок... Решай задачи
Мужества, чтобы прочнее жёсткой
Ниткой прошить небеса иначе.

* * *

Люди, как слепые звери,
Ходят по двадцать первому веку,
Тычутся в обломки великих учений,
Из леса делают умные книги о деревьях.
Из глубины земли вынимают свою глупую смерть.

Люди говорят:
"Смысла нет у жизни,
Кроме самой жизни, которая
Плавает в нашей голове, как чёрная, усатая рыба".
Люди говорят:
"Получим от жизни удовольствие,
Огромное, как трёхпудовый фаллос мамонта!"
Так они говорят и смеются.

Между тем,
Левиафан экономики
Глотает их недоношенных детей,
Срыгивая шприцы и пустые бутылки.
Напрасные вопли праведников не достигают неба.
Бомбы рвутся на улицах, как китайские презервативы.
Фабрики быта коптят небо
Криками сексуального наслаждения:
"Глубже! Глубже!"
Люди подходят к ночному окну и небрежно говорят:
"Прости, так получилось!
Автоматическая подача спермы
Обеспечивает хоть какую-то деторождаемость".

А в это время вселенная остывает на ладони Творца.
Внутри все миры убегают, как шары в кегельбане.
И даже само время становится более жёстким,
Словно ложе убийцы или насильника.
В ночные глаза мёртвых домов
Заглядывают бортовые огни
Бесконечного космоса.
Слепые люди
Спят.

* * *

Звуками жизни полный до краёв город.
Я вышел на проспект, волнуясь немного, но...
Весна давно растопила последний снег на газонах,
Обнажив усталую землю, разбросав зимний мусор,
Начертив улыбки на лицах прохожих.

Она сидела на скамейке у фонтана,
Как нимфа у лесного ручья в ожидании всплеска
Плода, упавшего с дерева в прозрачную глубину.
"Елена, – произнёс я, – тебя зовут Елена,
Потому что в твои волосы вплетается шорох листвы,
Песня дрозда, разговор ветра с вершинами пиний,
И между ног у тебя, должно быть, пахнет вербой,
Оливками, козьим сыром..."

Она ничего не ответила,
Нахмурила брови, откинула волосы,
Похожие на пену адриатического прибоя,
Захлопнула книгу и пошла на другую скамейку.
На обложке я успел заметить название "Воровская любовь".

* * *

Удивлённо рассматриваю кривые, узловатые корни
Берёзы на заброшенном пустыре – странные корни жизни.
Они могли бы скакать на ристалище, как чёрные кони,
Принося победу весёлому хозяину и благодарной отчизне.

Они вгрызаются крепкие, извилистые в упругую землю.
Я знаю, что в темноте, где соль растворяет холодная влага,
Сокрыто нечто важное, но разве заняты деревья целью
Сделать меня счастливым? Не выдерживает бумага

Таких вопросов, гаснет закат и заканчиваются чернила,
И берёза на пустыре шепчет о чём-то сумбурно и бестолково...
А ты, прекрасная Лири, разве ты тоже вот так... любила?
Разве ты говорила возлюбленному: "Когда узнаешь слово,
Которое было вначале, тогда приходи – поговорим о свадьбе!"

* * *

Я хочу почувствовать всей жалостью, всем жаром...

А. Танков

Я тебя люблю, а ты, возьми, меня ударь,
Чтобы я не расслаблялся, чтобы помнил, где я, кто я.
За стеклом на улице качается, качается фонарь,
Платье на тебе такого старого покроя.

Скоро полночь. Звёзды. Мысли до утра
Спутаются все – тела сплетутся тесно.
Жар и жалость, жалость. Кажется, пора.
Поцелуй скорее, уничтожь, весталка, Веста.

Разве я могу тебе хоть что-то возразить, пообещать
Нежности бессмысленной, просить о той пощаде,
Для которой только, видишь: лампа, стол, кровать,
В сумочке зефир с ванилью в шоколаде!

* * *
Совместно с А. Евгеньевой

Любовь явилась в клоунском наряде –
Нелепая, смешная, истеричка.
Ты у меня на сердце смеха ради,
Ты в доме, как проклятая привычка.
Твой голос, как чернила на паркете.
Дыхание – сквозняк, душа – потёмки.
Я, просыпаясь, вижу на рассвете
Зёлёный авизент походной сумки,
А рядом ты – подушка укатилась.
Ужаснее не выдумать картины!
Пройдя земную жизнь до половины,
Я не виновна, что тебе приснилась!
Когда же ты уедешь, мой любимый?
Два белых света есть на белом свете.

* * *

Так бывает, Елена, под этим небом:
Ты всегда одевалась не слишком пёстро,
Но казалась эгейской волны разбегом
Вся причёска твоя, набежав на остров
Плеч округлых. Я помнил: вот так же снегом
Забросала когда-то палатку вьюга –
Утром солнце внезапно взошло и сразу
Ослепило, так словно и ты, подруга
Менелая, Париса. Но ум за разум
У меня забежал. Потому друг друга
Мы хотели видеть и вновь смеяться,
Целовать, целовать исступлённо в губы,
Пить любовь, словно добрую кружку кваса...
Ледяной да колодезной ломит зубы –
Не пролить нам, не выплеснуть, не расстаться.

* * *

...Из тихой сени в воздух потрясённый
Уже иным мы движемся путём...

Данте

Звенят цикады. Зной. В траве густой, высокой
Проложена тропа. Два диких человека
Бредут и ссорятся. Один из них с коробкой
Черновиков. Он громко давится от смеха
И потому поэт. Ему лохматый спутник
Вдруг злобно говорит: "Борис, к чему все эти
По Гоголю разборки. Взял бы, что ли, прутик
И отстегал тебя. Ведёшь себя, как дети!"
"Послушай, Николай, ну что ты всё талдычишь,
Что жечь нельзя стихи. Не всё ли нам едино:
Сжечь, уничтожить, утопить, как славный Китеж..."
"Ах, Боря, чёрт возьми, да у тебя два сына!
Что им останется? Лишь память о поэтах,
Которых знал отец..." Но Пастернак не слышит.
Он видит ели, сосны, и в больших просветах
Синеет озеро, где волны, словно мыши,
Бегут на низкий берег. Пастернак на землю
Кладёт свою коробку, дышит, вынимает
Блокнот и карандаш. Не сжечь он занят целью,
А сочинить. Он позабыл о Николае
Васильевиче – бог с беспечной канителью...
Тропа ведёт сквозь лес, теряется, петляет.

* * *

Шли монахи с Афона, багульник топтали, морошник,
Спотыкались на кочках, кафизмы по-гречески пели.
Дул пронзительный ветер. Темнело. Накрапывал дождик,
Всё крупней становился. Но вместо угла и постели
Старцам ели замшелые были в дороге привычны.
Вспоминали монахи про Русь византийские сказки:
"Чудеса, – говорили, – запомнится всё до кончины:
Бесконечного Севера осени яркие краски,
Бледноватые нынче. В такую погоду гробницы,
Братья, лучше да кельи". От моря Эгейского к Веси
Приносили монахи, как вороны – мудрые птицы,
Иорданские повести, необъяснимые вести.

* * *

Как упряма река, но мы потому и пустились
В этот путь, что не можем не спорить с потоками
Вешней воды, несущими пену лесных превращений.
Где-то здесь зацветает синий, как небо, ирис,
Где-то рядом с крикливыми, до хрипоты, сороками.
Я и мой спутник, и лодка, и тихие сны растений

Сливаемся с бесконечностью божьего круговорота
Потому, что наши сердца до краёв переполнены
Силой и страстью к огромному, спящему лесу,
К реке, где нас ожидает наша мужская работа.
Мы опускаем лопасти быстро по разные стороны,
Удивляясь вёсел трубчатых женскому весу.

Позади остаются пороги, где закипает белая пена.
Лес холодный, сырой, словно нехотя, пробуждается,
И бобры суетятся у берега. Двое нас: я и спутник –
Бородатый фотограф. И дружба наша священна,
И наполнена смыслом, словно глубокая старица.
Скоро привал. Хлеб у костра, надетый на прутик.

* * *

Бессильный человек, побеждённый копьём гладиатора,
Лев, умирающий от жажды посреди ливийской пустыни,
Ты лежишь, как столетний бук, поваленный осенней бурей.
Всё, что есть у тебя – это лишь твои тёмные воспоминания
О персидской сирени, о рыдающих, безутешных женщинах
Сожжённого тобой Эрзурума, где ты не нашёл покоя и золота,
Да ещё о густом молоке матери на припухших, влажных губах
В бесконечно далёком детстве, где тебя называли Виатором.
Чёрные, голодные грифы неподвижно сидят на бархане,
Словно четыре служителя Дита в ожидании покаяния.
Солнце клонится к однообразной линии горизонта,
Туда, где заканчивается мир, который оказался
Неудобным для твоего любопытства.

* * *

"Дарю тебе, мой ненаглядный Критий!"
Он выплеснул холодную цикуту
И пошатнулся. Тысячи событий
В короткую предсмертную минуту
Перед глазами пронеслись. Одежда
Вдруг стала тесной и тогда спартанец
Пихнул его ногой. Он был невежда,
Палач и от избытка чувства палец
В рот положил. И смерть пришла немая.
Но вместе с ней бессмертие. Синела
Морская даль, дул ветер, подметая
Пыль с портика. Безжизненное тело
Лежало навзничь. Люди постепенно
Все разошлись, и солнце опустилось
Почти за стены. Возле Ферамена
Стоял Сократ угрюмо, словно Пилос.

* * *

В турецком лагере дурное оживленье.
У Мустафы-паши болит сегодня печень.
Он с раздражением выходит из палатки
И видит всю возню, труды на стенах
Из вертикально вздыбленного камня:
Плащи пурпурные, кресты, белее цвета
Весенней вишни, рыцарские копья,
Зажжённый факел, суету оруженосцев.
Паша уныло думает: "Однако ж, Магистру
Не занимать злодейской, крепкой сметки.
Зря мы прибили к доскам члены мёртвых.
Тем более, мы зря пустили доски
Плыть по теченью в гавань..."
Так думает Паша, и в этот миг
Над гаванью Мусцетто
Залп раздаётся. Обгоревший череп
Вдруг падает у ног паши. Прислуга
Бросается убрать его с дороги.
"Какая мерзость – запах жжёной плоти!" –
Соображает Мустафа-паша.
Меж тем, де Ла Валетту
На стенах крепости Святого Михаила
Приходит в голову, что сдать её безбожно.
"И не сдадим, – он думает, – господня
На то есть воля, и, к тому ж, на Мальте
Мы так давно, что нас благославляет
Святейший Папа собственной буллою.
Ну до чего же мерзко эти турки
Кричат и воют – в точности шакалы!".
Де Ла Валетт вздыхает
И знак рукой даёт оруженосцам
В мортиры зарядить очередную,
По случаю такому, сотню бледных
Отрубленных голов турецких пленных.
Вокруг творят усердные молитвы
Испытанные рыцари христовы...
А в небе нет уже ни облачка, ни Бога,
Ни правых нет уже, ни виноватых.
Все – мудрецы, все – странники и жертвы
Всех мыслимых случайных превращений
В молекулах и бесприютных звёздах.
Над гаванью Мусцетто заходит солнце –
С утра оно, как будто, восходило.

* * *

СССР – родина слонов.

Народная шутка

На кухне пили чай из пачки со слоном,
Писали, как могли, о жизни коммунальной,
Широкой, молодой, забавной, инфернальной,
И в целом неплохой, но горькой в остальном.

А в это время мир уже делился на
Голодных и рабов, хозяев иностранцев,
На стариков бомжей, на молодых мерзавцев...
К невидимой войне великая страна

Готовилась уже, по мере наших снов
О счастье в шалаше, о правде без цензуры,
О чае Джвари здесь целительней микстуры...
Но шли уже забрать погонщики слонов.

* * *

Уж так получилось, хорошим ничем не обязан:
Ни хлеба куском, ни любовью, ни добрым советом.
Карельские сосны за мой потерявшийся разум
Ответить могли бы, но заняты северным ветром.
Что родина может? Одно только имя в наследство
Она подарила, но может отнять, не гнушаясь
Наветом ли, слухом ли... Родина лучшее место,
А я лишь стихи написавший, случайный мерзавец.

* * *

На подоконнике в коробочках, горшочках
Рассаду вырастить и по весне на дачу
Свезти. Я расскажу в немногих строчках
Об этой участи. Прости меня, я плачу
О стебельках о тех, о бархатных листочках.
Так призрак зим полуголодных и цинготных
Отца преследует, страшнее, чем набеги
Орды татарской. Породил отец животных –
Меня и брата, и сестру. Мы все в телеге
Могли бы жить и кочевать в степи на потных
Конях калмыцких. Но какой-то дикий случай
Нас бросил в Петербург. Отец растит всю зиму
Рассаду, весь в трудах, и помидор могучий
Насытит бедных нас. И даже половину
Мы скорбно выбросим – не съесть гниющей кучи
Нам, инвалидам, а сестра в немногих строчках
Немецкий быт похвалит. Страшной той пропаже
Отец не рад совсем и лишь навоз в горшочках
Он поливает и рыхлит, а если скажет –
О стебельках о тех, о бархатных листочках.

* * *

Бледное, серое небо китайской провинции,
Станция то ли Рязань, то ли Мичуринск, то ли
Просто Кашира. Два лейтенанта милиции,
Бабки с кошёлками – пиво, огурчики соли
Неслабой, картошка и вобла... мороз обжигающий,
Словно удар ниже пояса. Сонная блядь-проводница
Топит титан, и тоска не звериная – та ещё,
Домезозойская. Тронется поезд и мнится,
Что за окном не склады, не заводов развалины,
А пейзаж незнакомой планеты, где сам ты,
Бог знает как, оказался. На лбу проступают испарины
Мелкие капли, и по трансляции лупят куранты.

* * *

Люблю, боюсь, ненавижу и жить без неё не могу –
Пусть выжмет меня, закрутит, повесит на ржавый гвоздь.
Пускай на шахту отправит, на лесоповал – в тайгу.
Срывая с болотной кочки лишь горькой брусники гроздь,
Я буду молить о времени, когда восстанет она
Из пепла, развалин, свалок, прекрасная, как Юдифь,
Горчайшая бесконечно, измученная страна...
Рушатся с треском кедры, мой согнутый раздробив
Хребет, на котором тело, закрученное жгутом.
Люблю, боюсь, ненавижу – распродана по рублю,
Цирк она? Преисподняя? Или пьяный дурдом?
Скорблю, боюсь, ненавижу, но больше всего люблю.

* * *

Прозрачная вещь занимает место в стене.
Сквозь неё на шоссе замечаешь БМВ бандитов,
Мерседесы чиновников. Выжить в такой стране
Сложнее, чем стать слепым. Из каких гранитов
Сделаны эти стены? Сквозь них из вот этих строк
Ни одна не пробьётся, не станет причиной краха
Сильных мира сего. Прозрачная вещь – кусок
Просто стекла. И кинув камень в него с размаха
Избавляешься от иллюзии, и тогда изумлённый глаз
Находит точку отсчёта в небе, там, где слуга Хусейна,
Сжимая в кармане бритву, мечтает упасть на нас,
Словно ныряльщик в синюю глубь бассейна.

* * *

На Кузнечном стоял возле горки черешни
И любил свою родину раненым сердцем,
Помнил многое, видел смеющихся женщин,
Приходивших за мясом, инжиром и перцем,

Уходивших с покупками в ярких пакетах
И скучавших по свежим смешным анекдотам
О мужчинах нетрезвых, о глупых поэтах.
Он любил Каберне и Мартини – да что там!

Он боялся Аллаха, друзей и традиций,
И, снимая квартиру на Лиговке шумной,
Говорил вечерами с чеченской столицей.
Он стоял у прилавка с мучительной думой

Всё о том, до чего бесполезные вещи
Абрикосы и персики в мятых коробках.
В Петербурге жара удивляла не меньше
Сообщений о южных кровавых разборках.

Помнил многое – трупы раздавленных женщин...

* * *

Так очередной катастрофой закончился век.
В очереди стариков за гуманитарным супом
Я стоял – измученный, страдающий человек.
Здесь, в роскошном офисе, несвежим трупом,
Подгнившим драпом пахло, словно бы всё уже
Закончилось окончательно. Я получил две банки
Ветчины. Время, как реактивный лайнер на вираже,
Свистело в моих ушах. На руке из противной ранки
Сочилась кровь, не желая остановиться. Но между тем,
Не был я ни убитым горем, ни ветчиной воскрешённым,
Не был ни глух, как стены, ни, как толпа, безъязык и нем,
Но собой оставался – мудрым, спокойным, умалишённым.

* * *

Медсестра хорошая – ей можно массировать плечи.
У неё повсюду веснушки – в ремиссии не понять,
Почему в туалете буйные курят весь вечер,
Онанируют и на койки в тоске ложатся опять.

Даже врач обещал: с головой будет всё в порядке.
Нужно только успокоиться, представить себя
Обыкновенным мальчиком – в рюкзаке тетрадки,
Учебники математики, расписание сентября.

Но пока неусидчивость – злобно и очень нервно
Хочется по коридору ходить от угла до угла.
В голове больной повторяется музыкальная тема:
Рок-н-ролл, буги-вуги, нескончаемое ла-ла.

Хорошо, что сосед вообще ничего не слышит.
Он порезал горло и смотрит два года на потолок.
За окном с решёткой, как фаллосы встали крыши.
На шкафу с передачами повешен большой замок.

В коридоре слышно шарканье грязных тапок.
Медсестра реланиум сделает, погладит по голове:
"Успокойся, Серёжа, – проснёшься и будет завтрак.
Съешь таблетки, будешь у телевизора по Москве

Смотреть Шварценеггера – будет всё в порядке.
Нужно только успокоиться, представить себя
Обыкновенным мальчиком – в рюкзаке тетрадки,
Учебники математики, расписание сентября".

* * *

Человеку сквозь зубы прохожие цедят: "Убью слона!
Прёшь, как падла!" Прохожие – необъятные кошельки.
Бесконечные годы реформы, магазины, кафе, страна...
Тётка кричит безумно: "Пирожки, пирожки, пирожки!"

Человек спотыкается, падает, ударяется об асфальт.
Кровь стекает с разбитых губ и куртка, увы, в грязи.
Точно так же в Афинах лежал на площади Эфиальт.
Никто не подходит близко, но кто-то кричит "ползи".

И тогда он ползёт, ползёт в направлении парадняка,
Но, на деле, лишь приближается к последней черте.
Он пока ещё дышит, и что-то хрипит, и плачет пока.
Но реформы делают боги в космической темноте.
Человек умирает и сжимает паспорт его рука.

* * *

Назвали зайчиком, дали сладкую грудь,
Привязали бирку на ручку, сказали: "Теперь живи".
Шлёпали, обзывали, приказывали уснуть,
Спасали от гепатита, свинки и от первой любви.

Так и прошло... а дальше случилась вот эта жизнь,
Эта самая, в которой от одиночества сердце вдруг
То и дело прихватывает, и голос бубнит: "Остынь –
Всё равно это всё иллюзия, замкнутый круг".

И лишь на старости лет выясниться, что нет
Ничего, кроме одного бесконечного коридора, где
В конце бесконечная тишина, бесконечный свет...
И если что-то и было в этой твоей судьбе,
То лишь девочка у качелей, которую в десять лет
Целовал неловко и листик, прилипший к её губе.

* * *

Я хотел переделать, если не мир, то хотя бы
Этот город, в котором на слёзы не меньше спроса,
Чем на свежий бетон для слишком реальной дамбы...
В этом городе, как зиянье небесного купороса,
Было странно видеть людей на людей похожих
Не значительней рыбы, лягушки или тритона... словом,
Я не мир переделывал, но, чёрт возьми, прохожих.
Слава богу, это прошло. Я пишу на своём хреновом
Чудо-Пенте: "Я никогда не буду платить по счёту
Ни за ближнего, ни за дальнего, но в кармане
У меня найдётся, найдётся место всегда блокноту,
В голове две-три мысли найдётся – высечь
На прочном камне".

* * *

Ох, веселюсь я, словно квартиру в кирпичном доме
Возле метро мне дали, вручили с печатью ордер.
Въехать осталось, вселиться... в сладкой лежу истоме –
Так вот лежал бы, может, сырокопчёный бройлер.
А ведь всего-то стишок написал – подобрались рифмы
Все так удачно... И что мне с того? Почему-то сразу
Хочется вспомнить: были мы раньше скифы
С раскосыми, жадными... стоит закончить фразу
И ощутишь как гнев закипает, и тянутся руки к полке,
Где бесполезный нож для разделки сырого мяса
Всё же хранится... да, братаны лихие, в погонах волки
Вряд ли стихи читают... За тёмным окном пылятся
Звёзды. Лежу на спине в истоме я на чужом диване
Очень голодный в чужой квартире. По моему веленью
Руки сухарь находят, гуманитарный чаёк в стакане...
Нож бесполезен и уступает стихосложенью.

* * *

Осень. Открыто окно. Тишина. Листопад.
Лёгкий полёт облаков через бледное небо.
Ниже рябины, как робкие свечи, горят.
Сыростью тянет и коркой карельского хлеба,
Дёрном, грибами, берёзовым, прелым листом,
Досками, сеном и чаем, заваренным круто,
Яблоком палым, ленивым осенним костром.
И босоножки неловко стоят под крыльцом,
Рядом с дырявыми вёдрами. Сбились с маршрута
И не хотят ни за что возвращаться домой,
Где заждалась у плиты с пирогами Елена, –
Всё им теперь трын-трава, озерцо по колено...
Осень. Я тоже стою на широкой, земной
Этой дороге, вдыхая томление тлена.

* * *

Словно крепкую бочку, бродившему долго, вину,
Это счастье судьба подарить потому захотела,
Что горбушку делил на шестнадцать частей, потому,
Что меня не возьмёшь ни цингой, ни угрозой расстрела,
Ни водой ледяной, ни тайгой впереди, ни пургой,
Обрекаю на подвиги бренное, слабое тело,
Словно смерти тайменя лопарь на реке острогой,
Словно берег на волны порывистый ветер, заря
На полярную ночь, где Большая Медведица встанет.
Как собачья упряжка по чистым снегам января,
Побежит моё сердце в лопарскую тундру, где память
Сохраняют олени о тёплых руках лопаря.

* * *

С еврейской девочкой на кухне в час полночный
Стихи читали мы. Стоял январь, блажные
Светили звёзды ярко в окнах тёмных, точно
Костров огни в лесах. И так сейчас в России
Здесь было девочке, как в Иерусалиме,
Тепло и солнечно под лампочкой стоваттной:
Глазами древними навыкате, большими
Она смотрела, щурясь, нежась. Но внезапно
Сказала с вызовом: "У вас, в России этой,
Не так уж плохо жить и в чём-то интересней.
Вот только страшно то, что бедной и раздетой
Умрёшь на холоде..." "Зато, – ответил, – с песней!"

* * *

Скорый к Югу чапал уже два дня.
Из купе я вышел смотреть в окно:
Степь тянулась бурая, сожжена.
Было в жизни многое решено.

Только часто горе бывает вдруг
Так навалится – чувствуешь одинок.
Я скорей прислушался: перестук
И колёс, и сердца. И вдруг гудок!

Это ветер Каспия мчался вспять,
Догонял наш поезд и бил в окно.
Занавеску словно спешил сорвать,
Потому что очень уже давно

Проезжали разные города.
Поезд шёл и шёл себе всё на Юг.
Сверху небо мутное, как слюда,
Позади заброшенный Ашулук.

Позади бессолнечный город муз.
В коридоре, тронув рукой висок,
Я стоял и думал, что жизни груз
Напрягает жилы стальных дорог.

Это было прошлое: хочешь – пей,
Да и то не сможешь избыть тоску.
Я-то знал: столица – святых музей,
Там, цены не зная пустынь песку,

Простоты из этих людей никто
Не ценил на долгом своём пути.
Только ветер прятался на Богдо
И качал под утро ковыль в степи.

За окном вагона плыла она,
Вся продута ветром и сожжена.

* * *

Коричневая пустыня до горизонта.
Город, где кошки на улице круглый год.
Запах рыбы, мобильная связь для понта
И язык татарский – чёрт его разберёт!

Здесь, где Азия к автобусной остановке
Подступает, словно длинная к сердцу тень,
Здесь край света. Узнать у любой торговки
На Исадах можно. И развития всем ступень

Очевидна: неолитическое пространство
Бросается уходящему поезду наперерез.
Астрахань, Ашулук, Баскунчак... Контраста
Не заметишь: степь, и в степи человек исчез.

* * *

На улочке астраханской тихая пристань,
Где был я счастлив: киоски, магазинчики, рынок.
Если хочешь, от умиления купи со свистом
За полцены одну из фарфоровых свинок.

Накопи денег на то, чтобы, давясь от смеха,
Сжигая за собой все мосты, все турусы на колёсах,
Уехать и на площади Иерусалима услышать эхо
Голоса пророка, бросившего на землю посох.

Если же по скупости ты не разобьёшь копилку,
То никогда не узнаешь, как поёт на рассвете Лея.
А пока постукивай свинку пальцами по затылку,
В городе Астрахань изображая тронутого еврея.

* * *

У входа в блочный дом сижу на рюкзаке
С каким-то барахлом, а рядом на фонарном
Столбе висит листок: "Гадаю по руке".
Гадай кому-нибудь, каким-нибудь баранам!
Бетон, асфальт, мороз, разбитое стекло,
Рука в крови... Я здесь лишь время коротаю,
Дождаться чтобы тех, кому легко, легко,
Кто купит мой товар. Погорячей бы чаю –
Согреться, рассказать о суете земной,
Что душу в Ад ведёт... Но здесь, под этим небом,
Всё кончится в конце капелью и весной,
Домашней кутерьмой и преломлённым хлебом.

* * *

Валяются мешки, объедки, гниль, тесьма.
С ведром в руке стою в раскиданной помойке.
Вот, надо же, листок любовного письма,
Затоптанный в грязи, а рядом, в новостройке,
Разор и хаос плит, разбитое стекло...
Кто выбросил письмо, не сжёг, не уничтожил?
Ведь было так любить, наверно, нелегко –
Написано: "Прости, измучен я и что же
Ты не придёшь ко мне...". Расплылись буквы так,
Что дальше не понять. Я посреди отбросов
Стою с ведром, хочу я, кажется, чудак,
Письмо кому-нибудь вручить, сказать: "Вопросов
Не задавайте мне – само собой нашлось.
Быть может, адресат случайно из кармана...".
Ах, если бы! Но грязь, объедки, ржавый гвоздь,
И целый лист почти бульварного романа.

* * *

Тысяча и одна боль от несбывшихся желаний
Делает меня похожим на сухое старое дерево
C поднятыми руками в час необычно ранний,
Когда зажигается на горизонте жёлтое зарево.

Путник, идущий за печалью, за печатью на пальце
Создавшего мир и насадившего леса, раскинувшего степи,
Путник, помни о месте, где юношами становятся старцы,
Где живут ангелы, не рождённые мысли, дети.

В этот ранний час я стою на крыше высотного дома,
Где всего шестнадцать этажей до смерти, но дальше,
Дальше только жёлтое зарево, словно вольфрама, хрома
Ниточку зажигает на небе слабое сердце наше.

* * *

Я видел закат, я стоял на земле.
Я вереск держал, как державу цари.
Лежала, зарыта в горячей золе,
Картошка. Я, первый свидетель зари,
Достал карандаш – я хотел записать
И дату, и время, как пишут лицо
На белом холсте, – ускользает опять.
Но мир изучив, суеты колесо,
Я знал одиночество, знал города,
Искусства сверкающий, вычурный лак.
Я понял, что я не возьму никогда
Всего, что само исчезает. Вот так
Я понял всё это: был вечер, огни
В домах зажигались, и там, за шоссе,
Огромное небо по центру земли
Стояло, как лошадь в бесхозном овсе.
Как золото, угли сгребая ножом,
Я, словно старатель, добыл из костра
Картошку, раздел, посолил. Окружён
Высокими звёздами, я до утра
Молился Христу, и большие цвели,
Меняя в полёте оттенок и цвет,
Красивые искры. Вставал от земли
Белёсый туман, превращаясь в рассвет.

* * *

Жил по счёту кукушки ни много, ни мало – как раз
Для разгадки вопросов, которые нам задаёт
Наше бедное сердце, где, может быть, всё через час
Прекратит изменяться, качаться назад и вперёд.

Значит, время настанет и мне от святой простоты
Разбирать фотографии, письма ненужные жечь.
За привычным окном пожелтеют деревья, кусты
И нахмурится небо, прервётся последняя речь.

Ничего не останется – только стихи да ещё
Припорошенный холмик с простым деревянным крестом.
Улыбнётся прохожий, что в тесной груди горячо,
И спокойно подумает: "Где-то, когда-то, потом
Неужели я тоже, рождённый в бессонном труде,
Словно листья, скользну в бесконечность по тёмной воде?"