* * *

Как Бродский - Венецию или весну соловей,
Мы всё примеряем. Когда же получится выйти
Из кокона здешних и потусторонних вещей,
Живых эмбрионов, нашедших пристанище в спирте
Разбавленной вечности. Слово "любовь" подсластит
Нам горечь непонятых слов и невыпитой чаши.
Вот Бродский - в Венеции, некто - на острове Крит.
Он тоже с клубком, но при этом ещё в камуфляже.
Здесь каждый - клубок в своём ранце ревниво несёт,
Как маршальский жезл, но не каждый разматывать станет.
Все поры открыты рождённому ползать вразлёт.
Потеряна честь, но ещё остаётся сознанье.

* * *

Мне кажется, мой парашют наслажденья
Ещё не раскрылся, но медлит прыгун,
Готовый отдаться невзрачной подмене,
Хотя - nota bene - не так уж и юн.

Смотри, приближается осень проворно,
Растёт по травине, росине - овраг.
И я за колечко венчальное дёрну -
Разиня, - шурша в парашютных шелках.

* * *

Неможется душе, а тайна не идёт.
О женский - средний род: куда ещё средней?
Когда я, в неглиже, смотрю страданью в рот,
Я больше, чем вода, и ты меня не пей.

Заставь запретный взгляд не послужить плодом -
Предлогом, чтобы съесть священный образец.
Рельеф моих ушей и (что там под бедром?) -
Топограф бытия оформит, наконец.

Противно, что живём как "почему бы нет",
Что маленький зазор не позволяет нам
Взять средним и большим твой медленный привет
И указательным прижать его к губам.

* * *

Кто вложил промокашку в тетрадку мою,
Кто из чашки моей не доел,
Кто забыл, как я выгляжу и говорю
И какой мне положен предел?

Это я, только не говори никому.
Я сама, только не говори.
Потому что такое подобно клейму,
Уличению в небытии.

Это чувство, - оно обещает помочь
Не стоять под окошком у сна,
Где кирпич поднимает зеркальная ночь
И бросает его из окна.

Только видится: Новый избыточный год
Ходит снегом, как белым конём,
И целует меня в Рождество небосвод
С непременной звездою на нём.