СТРАННИК

I.

Еще в руке холодный спелый воздух,
еще не стыдно петь, не странно - плакать,
и морщится обрызнутая овощь,
и щурятся колосья зорких злаков.

И спелый угль шипит в пруду, и мглистый
увязан воздух в луковые плети.
Еще калитка по росе не брызнет,
еще поселок огороды теплит.

Еще над спелой, над бездымной рощей
в молочном небе ходит месяц бледный -
когда вернусь, четырежды солгавши,
с щекой оглохшей, да с ладонью медной...

II.

Вновь твой сон стерегу,
как могу - охраняю твой сон
от напастей ночных,
от бескостных, безвидных чудовищ...
Слабый кухонный свет
так коричнев, шуршащ, невесом...
Спи-усни, дорогая, -
что сердце бессонницей гробишь?
Сон стоит в головах -
долговязый, беспамятный сон...
Слышишь, море стальную перчатку
швыряет в лицо многоглазым утесам?
Спи-усни... Только пыль остается
от спелых античных колонн -
плутоватая пыль,
цветом в цепкую южную осень...
Чья это ночь -
луноходный извилистый свет?
Чей это дом -
прожитое, худое пространство?
Чья это плоть -
колдовское бездонное поле?
Посох рвется к луне,
и воды ослепли от ветра.

III.

Облака белеющие, блеющие,
всеобъемлющие облака, -
катится заплечная котомка,
волчье солнышко,
дорога далека.
Не напрасны зерновые молнии,
гребни, башни, небеса...
Только ожидание прекрасно -
не обманывай себя.
Лишь незавершенность оставляет место чуду,
как зигзаг Кассиопеи на аспидной доске, -
будет осень отмывать
лунную посуду,
будет облако пастись
на густом песке.

* * *

После грозы
      на душе так молодо и пустынно...
      Так заостряются скулы,
      как будто их холод свел.
Где ты, птичья муза?
      двускатных морей паутина?
      жаркая прорва труда -
      черноогненный дышащий вол?

По-молодому болит
      сумасшедшая мышца слева!
      Вижу мгновенный свет,
      дальний слышу раскат.
Вспять уходят холмы
      бородатого божьего гнева,
      и воздушные линзы
      в распахнутых окнах стоят.

До чего легкомысленна грусть! -
      тем ли юношам дерзким в забаву,
      кто еще не хлебнул своего
      из пустого ковша...
Как меняет нас время,
      готовя грабеж и расправу, -
      потому-то всегда
      молода и пустынна душа.

Молода и пустынна душа -
      ничего-то за ней не осталось
      от непрожитой жизни,
      от наспех растыканных вех...
Только ты, брат щегол,
      птичьей плоти небесная малость -
      твой рассыпчатый взор,
      твой отрывистый пушкинский смех!

ВЫСОКИЕ ШИРОТЫ

На всех кругах арктического ада,
на всех его равновеликих румбах
храни нас Бог,
                        Хронометр
                                    и Звезда!
И штормовая белая рубаха,
и спорая авральная работа,
когда волна последнего размаха,
лоснясь артиллерийским мельхиором,
встает,
            стоит
                  и рушится...
Когда
из тучи с криком падает поморник,
и Океан слюнявит свой намордник,
и все дороги путает вода,
и все причалы Северного Флота...

* * *

Поговорим о книжной
утвари и чайной пыли...
о том, как женщина на пятом этаже
краснокирпичной парусной коробки
зеленую кастрюлю ставит
на бледноголубой шипучий венчик.

Колотится вода в чугунной
раковине. Вдруг возраст наступает
безвременья, осенних листьев.
Квадратный репродуктор на стене
вещает новости десятилетней давности,
и не понять, какой сегодня день,
который час, какое время года,
ни в телефон, ни в дверь не дозвониться.

Под окнами автомобиль
сигналит, и безымянный город
за окном весь на холмах,
весь в зеркалах зеленых.

ВДОХ И ГЛУБОКИЙ ВЫДОХ

Умолкла вечерняя птица,
и колесом дорожного велосипеда
вечерние мысли шелестят.
Туман озерный закурился слева,
лесная темень подступает справа,
железный руль скрипит посередине,
и далеко до первого огня.

И все прищуренней глядит дорога,
все отрешенней мышцы от пространства,
все язычковей, все мощнее пламя
звезды вечерней над кривой сосной.

От поворота и до поворота
проходит жизни целое мгновенье -
пролетывает темной тенью птичьей,
прошептывает шиною тугой.

Кто нам с тобой расскажет друг о друге,
кто скажет о немерянных пустотах,
об океанском дне чужого дня?
Поскрипывает руль на поворотах,
постанывает рама на подъемах,
звезда встает,
                            и увядает птица,
и далеко до первого огня.

ВОКЗАЛ

Кому и горя мало, -
тот счастья не проси,
попробуй кусани
сырой пирог вокзала,
что поперек дорог,
как горла поперек,
где вместо слова "чай"
ты скажешь: "кипяток".
Люби его невпрок,
и слух его, и дух,
ходун и разнобой,
и шорох дрожжевой -
в хрустальных пузырях,
в толкаемых дверях,
Казанский - Ярославский
в дымах,
огнях,
слезах...

ЯНВАРЬ

Моченых яблок уксусная крепость,
запамятной зимы орленый царский штоф,
когда по праву входит в младший эпос
солдатский скрип мороженых снегов...

Все скрип да хруст! Картофельные страны...
Поленницы, райцентры, холода.
Ты, гирька-матушка,
вы, стрелки-тараканы,
да новогодний пухлый календарь.

Что видел я? -
лишь то, что каждый видел:
на чем сходился клином свет -
костыль тяжелый инвалида
и рубчатый на лунном грунте след.

И есть такой зазор меж зрением и явью,
такой привольный обморок труда,
что я себе ни словом не потрафлю,
и за год пять без памяти отдам.

ЗЕМЛИ И ОСТРОВА

1.

Из сугроба вытаявший мячик,
приставай-причаливай сюда!
Сходит снег, и ничего не плачет
траурная яркая вода.

Ничего не значит твой вчерашний
чай - и недокушанный творог...
Горизонт кирпичный, ветер важный:
пьет - не плачет, значит - будь здоров.

Будь здоров, трамвай географических открытий,
рассыпая искры позывных
в тишину дневную общежитий,
в пену новостроек и пивных.

2.

Сегодня, вчера, послезавтра
лелеем прекрасные планы -
вчера, послезавтра, сегодня.

Ветер
вздувает песчаные паруса
над новыми микрорайонами,
где
желтеет котлован свежеотрытый,
ползет панелевоз, а в глубине
квадратной комнаты небритой
висит гитара на стене.

Время!
Равномерный гомеровский ветр!
Траурный, не меняющий направленья...
И звезд полосы
над головой потомка отдаленного,
наделенного иным способом зренья.

В одном прекрасном сне
гитара на стене
сама собой играет.
И пока она так играет,
никто не умирает -
вчера,
послезавтра,
сегодня...

КАНИКУЛЫ

Над Таганкой играют стрижи -
разлеталися, лучники черные...
Все вечерней, прохладнее ощупью,
все колодезней своды Москвы.

Все бездымней небесный провал,
застекленней просвет коридора,
все музейней "огранка зеркал",
"точка ножниц" и "склейка фарфора".

Все нелистанней книг корабли,
и судьба - невеликая сошка...
Погляди, погляди, погляди,
как воздушная вьется дорожка!

Всеобъемлюще слово "прощай",
и стрижи - конькобежцами молний...
Ну давай же, клянись, обещай -
никаких обещаний не помни!

* * *

Чего ж еще - дождь сеемый, как просо,
в пергаментные сны, в скандалы за стеной?
Еще качнись, дымок от папиросы, -
и каблуки на улице ночной.

Еще надменней выгнутые брови незнакомок,
их каблучков качнувшийся искус.
Сверчкоязыкий счетчик в коридоре громок,
мотающий копеечку на ус.

И тем свободней выглядит трехламповая осень,
почтовые кленовые листы -
всех школьных теорем докучные вопросы,
всех ситцевых небес неровные цветы.

* * *

Деревья-календарь,
трава-секундомер, -
и снова на Днепре
качается фонарь.

И снова дело в том,
что движется вода,
что ночью над мостом
горит полузвезда.

Твой тополь угловой
и черен и шипуч,
и млечножестяной
его пронзает луч,

когда, минуя пост,
из года в год, всегда,
с моста или на мост
проходят поезда.

Железные часы
и календарь-трава,
и все от сих до сих
рассказаны слова.

С небесной высоты
видны сквозь ранний снег
рогатки и кресты
сливающихся рек...

* * *

Раскачались твои теплоходы
под сурдинку курортных щедрот -
и платаны токарной работы
у приморских железных ворот,

и прибоя железные бочки -
этой прозы подвернутый край...
Передай свою жизнь по цепочке,
по окличке причалов и свай.

Скалы в белых потеках ремонта.
Твердый свет. Середина земли.
От горизонта до горизонта
катятся парусные корабли.

* * *

Горит дождем обидчивое небо,
лесной скамьи мореное бревно,
и глиняный обрыв берегового хлеба,
и травяное молоко.

Вновь с окончаньем дачного сезона
горит в саду лабораторный свет -
и тем заброшенней пластмассовые лона
фотографических кювет.

Чем краше, тем беспутнее звезда,
Что страшный суд? -
мы знаем то, что знаем:
разлетом встречным грезят поезда,
и круг друзей неузнаваем.

* * *

Помнишь год -
неизвестно какой:
детский, зимний,
полугородской?

Чьи закаты
вмерзают в окно...
Чьи газеты
истлели давно...

Так подальше задвинь,
сбереги
этих мраморных крыш
пироги.

Чтобы кружкой
ледок пробивать,
чтоб дорожку
золой посыпать...

Десять жизней еще
впереди.
С твердых валенок
снег обмети.

Призвук швейный.
Печной перезвук...
Нить беседы
и чтения круг...

* * *

В униженье или же в гордыне
не уроню
ни тверди, ни твердыни:

я честен перед облаком родным,
перед тобой, замысловатый дым,
перед тобой, рифмованная поросль! -
но тот,
с кем целый век был прожит порознь,
один стоит под прорезью звезды...

* * *

Отсыплется ржавчина,
отголубеет слюда,
и воздух набьется
в надышанные города.

И что это было -
снегов ли тяжелый разлет,
чернила дежурств
и стерильный ночной кислород?
И чем ты дышал,
свой черед называя судьбой,
впотьмах и при свете,
под лампою бестеневой?

В последнем пальто
выходи на развилку дорог
да помни лекарственный
ландышевый холодок,
гранитные даты,
бетонный румянец реки...
Равнины великоваты,
у страха глаза велики.

И ты не последний, не первый,
хватающий воздух подземный.